Ряженье

— Это было. —Признал Тряпичкин, нахмурившись.

— Так что ты отменя хочешь? Получается, ты меня лицемером и трусом выставляешь. А сампризнаёшь, что твои пацаны виноваты не меньше. Они получили то, что заслужили.И вам, выходит, обидно, что я — нет? Я бы ещё понял, если бы я всю вину на нихперекинул. Но я не один травил Костанака. Более того — я считаю, что мой вкладминимален. Он есть. Да, мои последние слова стали... последними. Но он же из-замноголетней травли ушёл. А её инициатор — не я… А вы… Вы ловко всё… Всёперевернули! В чем же я виноват? В том, что наорал на Костанака, и из-за этогорасследование началось? И в итоге вышли на вас? В том, что, грубо говоря,нечаянно дал наводку. И пацаны твои — получили, что заслужили. В этом явиноват?.. По-хорошему… По правде… По справедливости…мы вчетверомдолжны были получить. Я не получил. Мне стыдно за это…

—Копейкин-Копейкин-Копейкин! — Перебил Тряпичкин. — Стой теперь ты. Хорошо.Другой давай вопрос. То есть ты признаешь свою вину, и действительно принимаешьто, что травля Костанака с твоей стороны была глупой. Ты раскаялся и готовизвиниться перед Костанаком, если он вернется?

— Нет. —Ответил Копейкин.

— Почему нет?

— Потому что небыло бы за что — его бы не травили.

Тряпичкинприщурился:

— И за чтоже тыего травил? И за что тебе тогда стыдно?

— Я? Начнём стого, что «травить» в моём случае — неправильное слово. Я над ним, скажемтак... позволял себе колкости. Но! — он снова сделал эту раздражающую паузу, —я не говорю, что это освобождает меня от ответственности. В рамках системыя должен был получить вместе с твоими пацанами. Ты спрашиваешь, считаю ли ясебя виноватым по совести? Скорее нет, чем да.

— Почему?

— Потому чтоКостанак — слабак. И как человек он мне неприятен. Он… дисфункциональныйэлемент. Портил командные игры, из-за него вечно конфликты. Это всё — он. Япросто не люблю его. Поэтому и... позволял себе.

— Крутаямораль.

— А у тебя? —Копейкин вдруг вспыхнул. — Ты вообще выгораживаешь Колядина! Тряпичкин, всемплевать на Костанака! Тебе, мне, твоим пацанам! Не плевать на то, что этаистория всплыла. Но вы все из себя такое стали строить, будто действительноверите, что я тут главный злодей! Они виноваты, Тряпичкин, ало! И я виноват. Ночто ты теперь от меня хочешь? Чего ты хочешь? Что делать? Ты хотел, чтобы я насовете сказал: «Нет, ребят! Это я Костанака годами травил»! Ты себя слышишь?Знаешь что, Тряпичкин? Колядин — отъявленный подонок, получивший позаслугам. А ты — лицемер, который защищает подонка и ещё имеет наглостьтребовать чего-то с меня…

Повисломолчание. Тряпичкин неосознанно пялился на постер с проклятым Синистером, накоторого они буквально на той неделе ходили компанией.

С Копейкиным недоговориться, ничего не обсудить. Он железобетонно прав, и он не видитпараллакса, и никогда его не увидит, так о чем с ним можно было спорить?Колядин для него — отъявленный подонок, а не жертва обстоятельств, как длянего, Тряпичкина. И чтобы объяснить свою позицию Копейкину, ему, выходит,остается только рассказать о том, что на самом деле случилось на каникулах впятом классе. И не факт, что Копейкин этой историей проникнется — Тряпичкинведь не проникся его «душевной драмой».

И что же,выходит — он и в правду лицемер, а судьба Костанака никого не заботит.

— Лицемер… —Повторил Тряпичкин и медленно, задумавшись сказал в первую очередь сам длясебя: — Лицемер — это у нас тот, кто выбрал узкую лояльность вместо широкойчеловеческой справедливости… Так?

— Это тот, ктогнусным поступкам приписывает псевдоморальный смысл.

— Тогда ядействительно лицемер…

— Я вернуденьги. Ни больше, ни меньше. Фотографию — сливай.

Копейкин бросилтрубку.

Тряпичкиностался один в полутьме фудкорта, если не считать случайную парочку,дожидавшуюся своего сеанса. В ночном кинотеатре крутили только проклятый«Синистер», а днём — бесконечные ремейки русских сказок. Они с Колядиным ходилипочти на все отечественные премьеры — брали по Пушкинской карте, ведь поройболтаться на улице зимой было себе дороже. Так Тряпичкин стал невольным гуруроссийского кинематографа. После каждого такого фильма приходилось отмыватьсядешёвым ужастиком, а после ужастика — возвращаться к сказкам, чтобы стереть изпамяти предыдущий кошмар.

Разговор сКопейкиным оставил у него ужасное послевкусие. Чего только он от него хотел,чего добивался? Копейкин ведь и сам задал ему этот вопрос, указал на то, что ондействует, как безумный. Неужто вся эта история так его задела, что Тряпичкин,ошпаренный эмоциями, надеялся заставить Копейкина поверить в то, что он здесь —не прав?

Какие-тострашные сомнения закрутились у Тряпичкина в голове. Он и раньше понимал, чтоего позиция шаткая, но теперь он увидел её со стороны. Увидел себя состороны: идиота, который требует покаяния у человека, живущего по другимзаконам. Вся эта нелепая, запоздалая месть Копейкину и Марку — месть за то, чтоони вскрыли старое, — имела смысл только в его узком нарративе.

А что тогдавообще в этой истории было справедливо?

И из-за чеговсе началось?

Для него всеначалось с того, что Колядин пару дней назад вдруг заявил, что ненавидит жить.И все эти дни Тряпичкин был готов сам убить всех причастных к этой истории.

Сам не знаязачем, он набрал Святкина.

— Ало? —Отозвался тот.

— Ты где?

— Дома. А че?

— Ты по Маркуслух пустил?

— Пустил. —Святкин ответил без колебаний, даже с оттенком деловой гордости. — Думаю, днячерез три-четыре обработают.

Тряпичкиннедолго помолчал.

— Ты толькосмотри… — Продолжил он неуверенно, — Чтобы не сильно жестоко его…

— А что? —Спросил Святкин как будто с раздражением. — Тебе Марка жаль? Серьёзно?

— Нет. —Выдавил Тряпичкин, закрывая глаза. — Не жаль.

— Ну так а чтотогда? И что там с Копейкиным?

— Ровным счетомпока ничего. Ну, фотографию его ублюдскую можно слить. Всё.

— Сливайте.

— Чуть позже… Апо поводу Марка…

— Безфанатизма, понял. — Сухо перебил Святкин, замолчал, а потом продолжил сподозрением. — Что там тебе Копейкин наговорил?

— Херню.

— У богатыхсвои причуды.

Повислонедолгое молчание.

— Слушай, —продолжил Тряпичкин, — а как на Марка, быстро отреагировали? И кто? И куда ты онем наплел?

— Ну куда-куда.На сервер…

— Я надеюсь, тытуда ничего не писал.

— Я имбецил,по-твоему? — Святкин фыркнул. — Нет. Зашёл в канал, где народу побольше. Тамгрохот стоял, но половина просто херней страдала. Зашёл и с порога: «Мужики, яна учете, поздравляйте!». Ну, поздравили, посочувствовали. Потом спрашивают — аче так? Я и говорю: один голубоволосый менту на меня настучал. Ни капли обмана!Спросили — кто? Ну, я и рассказал. А когда ляпнул, что из-за него ещё иКолядина младшего на учёт посадили — там даже те, кому насрать было,прониклись.

— И ктозаинтересовался?

— Ой, знаешь...— В голосе Святкина послышалась странная смесь гордости и чего-то нездорового.— Знаешь Славу Забавина? Тот, что недалеко от дома математички живёт. Из второйшколы, девятый класс.

— Знаю, — глухоответил Тряпичкин, — это же мой бывший одноклассник.

Святкинзамолчал.

— Чего? Всмысле?

— А где я,по-твоему, до пятого класса учился?

— Не знаю…Нифига себе… Ну, значит, ты его знаешь!

— Он в третьемклассе соседу-алкашу бензин в почтовый ящик лил и спички кидал. — Монотоннозачитал Тряпичкин. — Прекрасно. Кто ещё?

— Ещё тамНикита Тихий был...

— Почему у ниху всех такие фамилии…

— Помолчи,Тряпичкин. Так вот: Никита Тихий. Он тоже из второй, но он постарше. Он мнекстати про спецшколу рассказал, в этом году оттуда вернулся. Напугал, конечно…Короче, он вообще ненормальный. Он животных убивал. И как-то своейоднокласснице собаку по кускам в портфель сложил за то, что она над егопортаком смеялась. Не знаю, как это связано. Но не суть! Он сейчас колледжподбирает. Ему всё равно, стукач Марк или нет. Ему «СВОшник» и «место по блату»запомнились…

— Целеваявторой школы.

— Еще былМаксим Мирный.

— Тыиздеваешься, да?

— Почему?

— Он реальноМирный?

— Он не мирный,но фамилия у него Мирный. Тряпичкин, фамилии не выбирают! Заткнись!.. Онровный…

— Я по фамилиидогадался.

— Заткнись! Онровный, стрижка под ноль, три полосы, как у Колядина твоего любимого. Не знаюя, какой у него бэкграунд, но он вечно во что-то влипает…

— Я знаю. Он же тоже с моей школы. На продленку с ним ходил.

— Тыиздеваешься? Нафига ты тогда спросил про фамилию?

— Тырассказывать будешь?

— Если ты ходил с ним на продленку — ты итак все знаешь. Ну, он неадекватный чуток. Стекло вавтобусной остановке выбьет — и уйдёт. Камеры видеонаблюдения во дворе палкойсобьёт. Но я же тоже таким помышлял. Мы с Сашей только в том году четырепарты сломали и два подоконника…

— Олег, — онзаговорил тише, — ты им... адрес не говорил?

— Не, —отмахнулся Святкин, но в голосе прозвучала лёгкая обида, — я что, дурак? Простосказал: парень, синие волосы, наша школа, фамилия такая-то. Кто захочет —найдёт. ВКонтакте у этого дегенерата все висит. Дома на районе узнаваемые...

— Ладно, —выдохнул Тряпичкин, — держи в курсе. Если что-то уж совсем неадекватноезадумают… скажи там, не знаю… что у него эпилепсия…

— Зачем? —Искренне не понял Святкин.

— Чтобы живымостался.

Глава 18

Тревога вцепилась в Фросю клещом. Вечером того дня Миша извинился, сказал, что ляпнул про Майского сгоряча, и что, конечно, готов нанести ему визит. Фросе от этого почему-то стало только более жутко.

Она уже совсем запуталась в своих чувствах. В последнем разговоре так ничего и не решилось, разве что она поняла, что Миша говорить не настроен — и не потому, что не хочет, а потому, что не знает о чем. А от этого — только хуже.

Она выглянула на улицу, проверила температуру. Было на удивление тепло и — впервые за долгое время — почти сухо.

Фрося достала из шкафа серое приталенное пальто. Оно легло по фигуре. Фрося улыбнулась и задержалась у зеркала: поправила волосы, оценила отражение, накрасила глаза серыми тенями.

В коридоре она встретилась с Мишей. Они вышли почти одновременно.

И он в пальто. Но у него черное.

— Тепло. — Сказал он равнодушно, увидев ее. — Тоже так думаю.

Фросе почему-то стало немного не по себе.

Они встретились на границе частного сектора. Каролина помахала рукой и подошла с улыбкой.

— Ну что, как вы? — Спросила она, лишь бы начать разговор.

На ней была лёгкая коричневая дублёнка, юбка и сапожки с подшёрстком на высоком каблуке.

Миша мельком взглянул на неё, отвернулся, шагнул назад и спрятался за спину Фроси. Фрося чуть вздрогнула.

— Мы… — Она полуобернулась к Мише, словно ища подсказку, но он не смотрел на неё.

Копейкин уставился на склон, где робко проглядывали ярко‑жёлтые адонисы. Он разглядывал их пристально, будто пересчитывал.

— Нормально. — Внезапно закончил Миша за Фросю.

Они медленно начали шаг, Фрося шла посредине. Каролина кивнула, но сказала:

— И все-таки вы невеселые какие-то. Вон, погода какая хорошая. Вечно холодно на этих весенних каникулах. И мокро.

— ОГЭ скоро. — Снова, к удивлению Фроси, ответил Миша.

Фрося чуть напряглась — никто не давал ей четких инструкций. С недавного времени ей казалось, что каждое ее слово может быть использовано против нее, но никто не говорил, что это правило не распространяется на ее молчание. Чего от него ожидать? И зачем Миша поддерживает с Каролиной диалог? Фрося скорее бы поверила в то, что он проверяет ее, нежели в то, что он резко поменял мнение. И как только ей его проверку пройти? Молчать или говорить? Он же все выставит против нее!

Или он все-таки действительно старается?

Они вели какой-то простой, неинтересный разговор всю дорогу. Фрося тоже вклинилась, и старалась говорить ни больше, ни меньше.

Остановились они сбоку гаража и притаились. Фрося проверила время:

— Две минуты, и у него обед. Выйдет сам — отлично. Если нет — то ждем пять минут и заходим сами.

Эти две минуты тянулись целую бесконечность, но ровно в положенный срок из-за гаража выпрыгнул Майский. Он завернул за угол, кажется, направляясь в ближайший магазин, и тут же наткнулся на их компанию. Увидев близнецов и Каролину, он не замедлил шага, не кивнул, не поздоровался, и собирался идти своей дорогой, но Фрося с Каролиной одновременно выпрыгнули перед ним.

— Привет! — Сказали они хором, немного неловко.

Майский смотрел на них скорее «никак», чем недружелюбно, и все-таки его отстраненность пугала. Он мельком глянул на Копейкина и тут же обратился обратно к девочкам.

— Что? — Спросил он. — Вам что-то нужно.

Каролина выдохнула и, не отводя взгляда, сказала чётко:

— Да. Нам нужно посмотреть, какие шины к вам привозят. Коммунальные. По отцовскому тендеру.

Майский чуть склонил голову:

— Зачем?

— Затем. — Вмешался Копейкин, отходя от стены. — Просто покажи, где они. От нас-то нечего скрывать.

Майский посмотрел на него также холодно, как и Копейкин на него, и неожиданно продолжил свой пусть, обойдя девочек.

— У меня обед, я в магазин.

Фрося и Каролина пошли за ним, Миша вздохнул презрительно и тоже нагнал их.

— Паша! — Крикнула Фрося, — Ну хорошо, а потом?

— А потом — у меня работа.

— Майский! — Окликнул его Миша. — Цена вопроса вполне себе количественная. Можешь назвать свою.

— Ого, — равнодушно бросил он, — даже так? Зачем же вам, с вашими количественными ценами, смотреть на какие-то шины?

— Просто… надо. — Ответила Фрося.

— Не хочу вас разочаровывать, но сейчас в мастерской нет никаких шин.

— Это понятно… — Сказала Каролина, осторожно подбирая слова. Она нервно крутила кольцо на пальце. — Сейчас-то может и нет. Но когда новые привезут… ты мог бы сфотографировать их?

— Ещё интереснее стало. Получается, от меня требуются ещё и действия? Я должен выслеживать машины и тайком щелкать? Это уже не «посмотреть», это — целое дело.

— Да, Майский, — ответил Миша, перехватывая инициативу, — и за него тебе полагается денежное вознаграждение.

Майский громко, нарочито фыркнул.

— Да иди ты со своим вознаграждением. Принимать денежное вознаграждение от вас — себе дороже.

— И почему это?

— Потому что наличие денег сразу выдает, что вы занимаетесь чем-то странным. Что гнилью пахнет. Не хочу я в вашей маниакальной херне участвовать, в которой вы вечно плаваете. Особенно когда дело касается моей работы. Короче говоря, вопрос ваш изначально дебильный, и вы мутите нечистое. Вы вечно мутите нечистое.

Фрося замешкала, хотела что-то сказать, но Миша резко двинулся вперед, закрыв их с Каролиной собой, и громко ответил:

— Иди ты к чёрту, Майский! «Нечистое» ему! Сиди и меняй свои шины, хоть до потери пульса, если больше ни на что не годен!

— Поугрожайте мне еще, что меня уволят. — Ответил Майский, не обернувшись.

Они втроем остановились посреди на улице. Фрося и Каролина еще недолго глядели Майскому вслед.

— Ну что ты так!? — Вдруг сказала Каролина Мише, крича сквозь только что поднявшийся ветер. — Вот ты сразу с деньгами! Мы еще даже не попытались его разговорить!

Миша посмотрел на нее, опустил руки. От его эмоций ничего не осталось.

— Потому что с ним по-другому бы точно не вышло. — Ответил он, глядя не на Каролину, а на Фросю. — Он сразу был настроен негативно. — Миша наконец обратился глазами к Карельской. — А ты всё ещё думаешь, что можно просто попросить?

— Ничего не получится, если не пробовать вообще. — Ответила Каролина.

Миша продолжил спустя пару секунд:

— Хорошо. Ты права. — И снова он обернулся к Фросе. — Испортил я вашу тонкую дипломатию. Стоило не ввязываться…

— Перестаньте. — Перебила Фрося, зачем-то оттряхивая пальто. — Майский действительно… тот еще мудак… Ну как с ним разговаривать?

— Что делать-то теперь? — Спросила Каролина после неловкого молчания.

— Шины искать. — Сказал Миша как что-то само собой разумеющееся. — Или хотя бы что-то.

Он вдруг развернулся и пошел обратно к гаражу. Девочки — за ним. Копейкин походил вокруг да около, внимательно осмотрелся и обошел здание с обратной стороны. Они вышли на обочину подъездной дороги. Здесь задний фасад гаража был скрыт за высоким сизым забором профнастила. Ворота были стянуты толстой ржавой цепью.

На пригорке неподалеку росли все те же адонисы.

Миша остановился у забора, оценивающе посмотрел на него, и снова вдруг уставился на кучку адонисов.

— Задний двор. — Сказал он девочкам. — Есть шанс, что шины могут храниться там. Им ведь нужна площадка, нужно место.

Фрося неуверенно заправила волосы за уши.

— Нам нужно туда попасть. — Подытожил Миша.

Копейкин прошёлся вдоль всего забора. В паре метров от ворот, у одного из столбов, он присел на корточки.

— Вот. — Сказал он тихо, без торжества.

Нижний угол листа был немного отогнут наружу, будто его нарочно или случайно поддели. Образовался рваный треугольник, уходящий под забор. Сквозь грязный просвет виднелась желтоватая земля. Миша наклонился, почти касаясь щекой песка, заглянул поглубже. На внутреннем дворе угадывались тёмные горы потрёпанных шин

Копейкин улыбнулся:

— Они там. Лезть надо.

— Миша, не пролезем, узко... — покачала головой Фрося.

— Ничего не получится, если не пробовать вообще. — Передразнил он.

— Что не попробовать? Я же вижу! Узко! — Она тоже присела рядом. Край металла на срезе сверкал страшной ржавчиной. Фрося посмотрела на Мишу почти жалостливо. — Послушай, не стоит... можно порезаться, застрять...

— Мне кажется, — начала Каролина, стоя чуть поодаль, — легче уж тогда пробраться в мастерскую и выйти во двор через чёрный ход.

Фрося закивала, обернулась к Мише. Она положила руку ему на плечо.

— Да. Может, так лучше? И безопаснее…

Миша медленно поднял на неё глаза:

— Я пролезу.

Он стал снимать пальто, осторожно сложил его вдвое и передал Фросе, оставшись в одной водолазке. Она испуганно взяла его, а Миша лег на бок, высунул голову и снова осмотрелся: на заднем дворе никого не было.

— Миша, ну не нужно! Что мы делать будем если ты застрянешь? Представь: вызываем мы бригаду, а ты тут под забором лежишь. Стыдно и смешно.

— Не будет такого, какая бригада? Тянуть меня будешь.

— Не буду я тебя тянуть!

— Будешь. — Он упёрся плечом в забор и перевернулся на спину. — Если плечи и грудь пролезут, то весь пролезу.

Копейкин выдохнул и стал медленно, аккуратно, проталкивать себя под забором. Плечи прошли с трудом, и все же край металла упирался в кожу. Миша зажмурился, попробовал разные положения рук и все же прошел наполовину. И вдруг — сделал рывок и замер. Что-то не давало пройти.

— Ну что? — Выдохнула Фрося.

— Ремень. — Ответил Миша. — Что-то я про него забыл… Сейчас…

Пряжка ремня зацепилась за один из зубцов отогнутого листа. Копейкин попытался дернуться, повернуться, но она прилипла здорово.

— Господи! — Сказал он с недовольством, просовывая пальцы к листу.

— Я же говорила! — Послышался испуганный голос Фроси.

— Да брось! — Отмахнулся он немного напряженно. Отцепить пряжку все никак не удавалось — угол был острый, места не хватало. Копейкин вздохнул и попытался просто отстегнуть ремень. Это далось ему с трудом, и все же послышался тихий щелчок, напряжение чуть ослабло. — Всё!

Копейкин резко дернулся вперед, и в тот же миг край листа, освобожденный от натяжения, резко отогнулся обратно, скользнул по его животу, прорезав его водолазку вместе с кожей. Миша широко распахнул глаза от внезапного холодного жжения, и, на последних силах, выкатился на внутренний двор, присел на землю и тотчас задрал водолазку.

— Миша, ты как там? — Спросила Фрося.

— ...Всё в порядке. — Ответил Копейкин через секунду, уже собравшись. Он посмотрел на ладонь — на ней остался ржаво-красный отпечаток — вытер кровь об водолазку и выглянул в просвет, улыбаясь. — Пролез.

Фрося, сидя на корточках, принялась оглядывать края. Она вся была перепуганная, но, кажется, тоже собралась лезть. Каролина смотрела на нее в недоумении.

— Тогда я теперь… — Сказала Фрося неуверенно, прикусив губу. — Каролина, ты и мое пальто тоже подержишь…

— Нет. — Перебил Миша взволнованно. — Не лезь.

— Что?

— Сказал, не лезь, — он снова выглянул из щели, — Здесь меня хватит. Вас тут не должно быть. Если что — вы снаружи, вы моя страховка.

Копейкин встал и направился к груде покрышек. Они лежали под навесом.

Покрышки были сброшены неаккуратно, выглядели очень старыми и стертыми, и главное — слишком резко пахли. Миша оглядел их, подошел вплотную, достал телефон и подсветил покрышки фонариком. На большинстве покрышек были стертые, мокрые бумажные бирки, почти растворившиеся до нечитабельности. Копейкин перебрал парочку шин, пока не нашел бирку более-менее достойную.

Он выхватил главное — «СНЯТИЕ: 15.10.2025»

Копейкин насторожился. Октябрь прошлого года. Этим шинам, если они были новыми в октябре, должно быть максимум полгода. Водя лучиком по покрышкам, он заметил, что рисунок протектора почти стерт. На боковинах — глубокие порезы и елочки трещин. Ни одна шина не выглядела хоть сколько-нибудь новой, и это его настораживало.

Никакие шины не изнашиваются так за сезон, даже если их гонять по битому стеклу.

Не стыковалось. Каролина говорила о новых шинах. О тендере на поставку новых шин. А он смотрит на хлам, который должен был быть списан кучу лет назад.

Все же он сделал несколько фото: бирка, общий план горы, крупно — стёртый протектор, боковину с трещинами…

Отойдя на пару шагов, он попытался прикинуть их количество. Проблематично было пересчитать эту бессмысленную груду, но Миша мысленно поделил — действительно, около двухсот. Та же цифра, что фигурировала в её истории. Совпадение? Может, эта дура вообще эту цифру выдумала?

Он выпрямился и выключил фонарик. Руки, вся его одежда вымазаны в грязи, на животе — средней тяжести царапина, а перед ним — груда хлама. Злость брала его дикая, и все же он старался остаться спокойным.

Копейкин вернулся к просвету, присел у щели.

— Ну что там? — Хором спросили Каролина и Фрося, когда он приблизился к забору.

— Все посмотрел. — Ответил он. — Сейчас…

Он нагнулся и вдруг замер. Отогнутый лист теперь торчал внутрь двора, образуя над лазом низкий, зловещий навес с рваными краями. Жутко стало очень. Копейкин поймал себя на мысли, что совсем не хочет лезть лицом вперед к этой страшной гильотине. Лучше уж пускай она строгает ему спину.

Еле слышно он выругался и попытался лечь на живот. Просунул голову и плечи, почти убираясь лбом в землю.

— Твою мать... — Пробурчал он себе под нос и попытался улыбнуться, одним глазом посмотрев на Фросю. — Заново рождаюсь.

— Зачем… Зачем на животе? — Спросила Фрося.

— Ну… Ситуация изменилась…

Миша снова уткнулся в землю, сделал движение. Забор тут же впился в лопатки. Паника ударила ему в голову. Он задергался и с усилием выполз обратно во двор, тяжело дыша. Фрося, кажется, все уже сложила.

— Она отогнулась во внутрь, да? — Спросила она.

Миша смотрел на торчащий зубец. Он нервно замотал головой, в поисках альтернативного выхода, хотя прекрасно знал, что его нет.

— Она… — Невнятно начал он, протирая лицо грязными руками. — Ну… Не то, чтобы…

Фрося сунула руку в щель, пытаясь нащупать рубец. Миша тут же отвел ее руку:

— Не надо, не трогай…

— Ну вот зачем!? — Крикнула Фрося истерично. — Я же говорила, говорила же!..

— Тихо! — Перебил Миша. — Сейчас…

— Фрося, — сказала вдруг Каролина, — дай ему шарф, пусть подложит хоть как-то… Не так поцарапает, может…

Фрося что-то забормотала и сию же секунду сунула в щель свой шарф. Он был легкий, она носила его только красоты ради.

Миша схватил его дрожащими пальцами, подложит под зубцы и снова лег. На этот раз было не так беспощадно, но всё равно больно, унизительно и грязно. Он полз, чувствуя, как шарф рвётся, а спину будто скоблят напильником. Каждый сантиметр давался с усилием. Последний рывок — и он выкатился на свободу весь чумазый, с парой новых царапин.

Он поднялся. Не глядя на Фросю, он взял поднял с земли ее испачканный, рваный шарф.

Фрося смотрела на него и с обидой, и со страхом, сжав кулаки. Глаза ее блестели от подступающих слез.

— Придурок! — Закричала она горько.

— Я… — Миша явно думал не о том, — новый шарф тебе куплю, Фрося… Это неважно!

— Какой шарф!? — Завопила Фрося. — Ты на себя посмотри! Ты почему меня не слушаешь!

— Замолчи! — Завопил уже Миша, отмахиваясь. — Каролина! Двести комплектов, — выдохнул он, почти шипя. — Ты сказала: «по накладным город купил 200 комплектов дорогущих шин». Я правильно помню?