Ряженье

— Не смотри ты так…

Вахрушин смотрел на него, на его жалкую, грязную, родную морду, и всей душой надеялся, что он скажет что-то такое убедительное, отчего он вмиг забудет все, что он сказал до этого

— Кайся. — Потребовал Вахрушин.

— Каюсь.

— И проси прощения. У меня.

— Прости.

— Вставай. — Вахрушин поднялся и грубо потянул его за капюшон. — Иди, забирай из девятки свои вещи…

Святкин собрался. Прихватил ноутбук и пивную бутылку от горя. Они вдвоем залезли на мопед, и Вахрушин вырулил с автокладбища. Святкин не спрашивал куда.

Из-за надвигающегося тумана казалось, что море медленно сливается с небом. Отсюда, с холма, оно выглядело чудовищно большим. Дома частного сектора цеплялись друг за друга, катились к берегу, и там же обрывались. Море же стояло за ними стеной. Выше черепичных крыш, выше голых черных деревьев.

Святкин разглядывал море — жутко было от этой громадины, а потом они съехали с холма и ракурс сменился.

Они вернулись к дому Вахрушина. Саша осмотрелся, боясь напороться на родителей, и поставил мопед на место. Святкин принялся пинать камешки. Вахрушин вдруг обернулся и протянул руку:

— Бутылку дай.

Святкин протянул ему бутылку — там оставалось еще совсем немного, Саша допил, а после присел на корточки у мопеда. Он стал что-то в нем копошить, откручивать, пока вдруг не послышалось резвое шипение. Вахрушин выругался. Желтоватая струя брызнула ему на штаны, разлилась по асфальту, но он тут же подставил горлышко бутылки.

— Что ты делаешь? — Спросил Святкин, стараясь разглядеть, как он мучается с бензином, из-за его спины.

Часть бензина, конечно, стекала мимо — Вахрушину на пальцы, на землю, куда угодно, но не в бутылку.

— Нафига ты это делаешь? Шлангом надо.

— Заткнись! Видишь тут шланг?

С горем пополам он справился, закрутил краник. Вахрушин встал, держа в руках бутылку полную бензина, и протянул ее Святкину.

— Мне выпить? — Спросил тот в недоумении.

— Крышку закрути.

— Нет у меня крышки. Она в девятке осталась.

Вахрушин вздохнул презрительно:

— Я ненавижу тебя. — Он снова протянул ему бутылку, настойчивее. — Ну, соболезную. Держи тогда так. Смотри, не пролей.

— Я могу и хлебнуть нечаянно. Нафига это вообще надо? Ты бы в нее еще нассал…

— Ритуальное сожжение. — Перебил Вахрушин, проигнорировав его слова. — Держи бутылку. А я сейчас наберу Колядина с Тряпичкиным. Только давай от дома моего отойдем…

— Какое сожжение? И зачем Колядин…

— Сожжение продукта твоего безумия. А Колядин — будет бензином диск обливать. А ты — будешь факел делать. И этот кошмар закончится…

Святкин посмотрел на него, склонив голову на бок, потом на бутылку. Не совсем он понял, что именно Вахрушин имеет в виду, но, так или иначе, они отошли, и Вахрушин позвонил Колядину.

Женя, по словам Саши, сказал, что позовет Тряпичкина сам. И Вахрушин со Святкиным отправились в путь, а по дороге Саша все же отобрал у него бутылку — Олег почти сразу споткнулся и чуть не разлил бензин, который Вахрушин с таким трудом добывал, вспарывая брюхо собственному мопеду.

Стемнело почти.

Они встретились на крыше, в гаражном комплексе. Колядин с Тряпичкиным пришли вместе на пару минут позже, чем Святкин с Вахрушиным. Пока их не было, Олег и Саша отыскали железную бочку и приволокли на место.

Тряпичкин смотрел на Святкина с превеликим недовольством.

— Он раскаялся. — Объявил Вахрушин.

Святкин отвел глаза в сторону, стараясь держаться ровно, хотя его чумазая, побитая мина говорила сама за себя. Колядин сцепил руки замком и решил пока не говорить лишнего, Тряпичкин же бегал глазами от Святкина к Вахрушину. В один момент они с Сашей уставились друг на друга.

— Он правда раскаялся. — Повторил Вахрушин, заметив его напряжение.

— Пусть сам это тогда и скажет.

— Я раскаялся. — Выдал Святкин, не глядя никому в глаза.

Тряпичкин молчал. Колядин посмотрел на него немного виновато, потом — на Олега, почти с сожалением.

— Ну? — Спросил Вахрушин, глядя на Тряпичкина. — Что ты смотришь так? Исповедь?

— Сожжем мы диск, — ответил Тряпичкин, — и что? Что происходило — это не просто сумасшествие, это страшно, грязно и мерзко. Это в голове. Нормальному человеку такое в голову ни под каким предлогом не придет. Я не говорю, как тщательно он это делал!

Колядин вздрогнул невольно.

— Ты раскаялся? — Продолжал Тряпичкин. — В чем именно?

— В том, что я это начал. — Отрапортовал Святкин.

— Такое не прощается. Это звоночек. Раскаялся ты или нет, а такую страшную гниль одним раскаянием не вытянешь.

Повисло тяжелое молчание. Вахрушин замер с бутылкой в руках и смотрел на Тряпичкина со страшно печальной физиономией. Будто чувствовал в его словах долю правды, но отчаянно не хотел ее видеть.

Колядин вдруг сказал не глядя:

— Я Копейкина хотел прирезать. И прирезал бы, если бы не ты. Такое прощается?

Вахрушин и Святкин разом обернулись к Колядину.

— Чего? — Спросил Святкин.

— Я Копейкина почти прирезал. — Повторил Колядин дрожащим голосом. — В день совета. На той неделе… — он повернулся к Тряпичкину, — это безумие. Это — звоночек. Одним раскаянием такое не вытянешь… Да, я на эмоциях. Я разом, а Святкин — неделю сидел. И ни я, ни Святкин до конца не довели. Но суть то одна… А то, что мы Арину убили — это прощается? Это безумие. А то, что на допросе коллективно, сговорившись, врали? Что Костанака подставили… Что затравили его… Что, возможно, до самоубийства довели. — Он посмотрел на Вахрушина, потом на Святкина, и закончил, почти шёпотом: — Это прощается?.. Нам всем дорога в ад.

Тряпичкин вздохнул. Сперва он хотел сказать, что это все же разное: что ничто не сравниться с порнографическим дипфейком, что это — на уровне насилия над детьми, но чем дольше Колядин перечислял, тем смешнее бы были его слова.

Тряпичкин вдруг понял, что не чувствует их «тонкой моральной настройки». Он пришел в их историю уже во втором акте. Он полюбил Колядина за то, что осталось в нем поверх греха. И все же Колядину никогда из этой страшной ямы полностью не выбраться, а в ней он стоит плечом к плечу со Святкиным и Вахрушиным. Сколько раз они кричали, что они не друзья? Тысячи! И спроси их сейчас, они ответят — «мы не друзья». Не было в русском языке слова, чтобы описать их отношения.

Он посмотрел еще раз на Колядина внимательно.

— Больные вы все. — Сказал он беззлобно.

Вахрушин кивнул:

— Да. Это точно… Но я тебя понимаю замечательно… Но ты, Миш… Знаешь, когда стало понятно, что ты про Арину все знаешь… Я скептически отнесся. Мы скептически отнеслись. Но сейчас… даже как-то здорово, что кто-то из вне знает… И ты помогаешь очень… Колядину. — Он улыбнулся. — Но когда Колядину помогаешь — обычно помогаешь и нам.

— Замолчи уже. — Махнул рукой Тряпичкин. — Лейте уже свой бензин, бездари! Господа ради, только не спалите ничего!

Вахрушин протянул Колядину бутылку и достал жесткий диск из кармана. Он держал его на вытянутой руке за провод, как дохлую помойную крысу.

— Может все-таки просто данные стереть. — Шепотом сказал Святкин. — Мы сейчас действительно все здесь спалим. Все, кроме диска. Он не сгорит.

— Замолчи! — Прорычал Вахрушин. — Рот свой закрой! Я сказал: ритуальное сожжение!

— Там программы. Там ключи активации…

Вахрушин ударил Святкина по голове самим же диском и, задрав голову, направился к урне, где уже стоял Колядин. Вахрушин с силой бросил диск на дно, и он ударился о дно со страшным грохотом. Кивком он приказал Колядину лить.

— Сколько?

— Го-о-осподи! — Протянул Вахрушин, хватаясь за голову. — Да я вас всех тут сейчас поубиваю! Сколько-нибудь лей!

Колядин нахмурился.

— Я сейчас вылью не столько, и ты орать будешь! Сейчас сам лить будешь!

— ЭТО РИТУАЛЬНОЕ СОЖЖЕНИЕ! Не я скидывал Святкину порнуху! Ты должен лить!

— Да понял я! Я спрашиваю: сколько лить!?

— Вы главное орите погромче. — Бросил вдруг Тряпичкин.

Колядин, малиновый от злости, плюнул и с силой выплеснул на диск добрую треть бутылки. Бензин брызнул во все стороны, мерзкий запах ударил в нос.

— Довольно? — Процедил он, косясь на Вахрушина.

— Теперь факел. — Вахрушин, не отвечая, покосился на Святкина. — Где тряпка с палкой?

— Какая тряпка? — Развел руками Святкин. — Какая палка? Ты вообще ничего такого не говорил.

Вахрушин едва не убил его. Коллективными усилиями они отыскали длинную, железную палку, относительно сухую тряпку и собрали «факел».

Потом Святкин, под надзором Вахрушина, отошел и облил тряпку бензином. Она пропиталась насквозь, и Саша приказал поджигать.

Святкин посмотрел на него круглыми глазами и простодушно спросил «как».

Вахрушин сорвался:

— КАК «КАК»!? — От одного его взора тряпка имела все шансы загореться сама собой, — Зажигалкой! Спичкой! Искрой от двух камней!

— У меня нет зажигалки.

— У ТЕБЯ? НЕТ ЗАЖИГАЛКИ?

Святкин кивнул

— У ТЕБЯ? — Повторил Вахрушин.

— У меня есть! — Крикнул Колядин, бросая Вахрушину зажигалку. Тот ловко поймал ее налету и протянул Святкину.

Вахрушин скорчил такую рожу, что Святкину стало страшно.

— Я боюсь. — Объявил он вдруг, глядя на Сашу. — Я пьяный. Я всё испорчу. С огромной вероятностью. И мы тут все сгорим. Как это вообще делать? Он сразу вспыхнет? А палка… Она же железная… Она сразу нагреется? Как делать?

В конце концов Святкин дрожащей рукой щёлкнул зажигалкой у самой тряпки.

Ничего не произошло — во всяком случае, не так, как они ожидали. Бензин не вспыхнул ярким пламенем. По ткани лишь поползла тонкая, едва заметная синеватая ниточка огня. Тряпка тихо зашипела.

Святкин вопросительно посмотрел на Вахрушина. Тот лишь пожал плечами, не отрывая взгляда от медленно разгорающегося пламени. Потом он посмотрел на Колядина — тот ответил таким же беспомощным жестом.

Тряпичкин тихо ругнулся себе под нос и сказал:

— Жди.

Святкин только собрался спросить, сколько именно ждать, как вдруг тряпка вспыхнула — яростно, неожиданно. Пламя рвануло вверх, пляшущим, жадным языком.

Вахрушин и Святкин завопили, как бешеные, Олег с перепугу стал махать палкой, как знаменем. Колядин и Тряпичкин держались у урны, на безопасном расстоянии. Но когда Святкин понесся в их сторону вместе с Вахрушиным, тыкающим пальцем в сторону бочки, они оба резко отпрыгнули в стороны.

Олег бросил палку в урну, отбежал, пригнулся, как на военных учениях.

Воцарилась тишина, а через секунду-другую послышался бух, и из урны вылетел страшно-высокий столб пламени грязно-оранжевого цвета.

От жара они все отступили.

Пламя было вдвое больше самой бочки. От страха и страшной красоты огня они не могли сказать ни слова. Рыжий свет заплясал по их лицам, по глазам.

Вахрушин присел рядом со Святкиным. Колядин закрылся рукою от жара. Тряпичкин первым оторвался от зрелища: беспокойно огляделся, прикидывая, не разнесёт ли ветер искры. Вокруг голый косогор. Крыша была на самом краю. Ветер дул параллельно, унося в сторону залива черный дым.

Пламя жило ярко, но недолго. Бензин выгорел за минуту, не больше. Потом догорала тряпка, тлела и потрескивала. Урна накалилась докрасна, от её бортов шёл ощутимый жар.

Когда огонь стих, остались только столб едкого дыма и тусклое красное свечение внутри урны. Все четверо подошли ближе, щурясь от остаточного жара и зажимая носы — запах был отвратительный: жженый пластик, горелый металл…

Они заглянули внутрь.

Пластик диска расплавился в липкую, тягучую карамель. В ней тлели крошечные чипы, то вспыхивая красным, то лопаясь с тихим шипением. Все это пузырилось, местами вскипало.

— Он не сгорел до конца. — Сказал Тряпичкин немного расстроенно. Ритуальное сожжение определенно не оправдало его ожиданий.

— Его тушить надо? — Спросил Святкин.

— Для убедительности можешь плюнуть.

Вахрушин неловко отошел назад.

— Ритуальное сожжение закончено. — Подытожил он.

— Больше никогда не проводи ритуальных сожжений. — Ответил Тряпичкин, глядя куда-то в сторону залива. — Это не твоё.

— Это было моё первое ритуальное сожжение, — оправдался Вахрушин, разводя руками, — чего вы ожидали?

— Надеюсь, что и последнее.

— Ладно вам… — Вступил Колядин, почесав затылок. — Мне понравилось… Было эффектно… И что-то ведь сгорело…

Тряпичкин снова вздохнул, а Святкин еще раз заглянул в урну, посмотрел на немного смущенного Вахрушина и улыбнулся.

— Нормальное сожжение. — Сказал он. — Для первого раза отличное.

Тряпичкин и Колядин вскоре ушли.

Урна ядовито дымилась, и вся эта вонь неслась к морю, в котором блестела луна.

Вахрушин отошел и сел у края, притянув к себе колени. Он склонил голову и едва сдерживался, чтобы не заплакать. Усталость кричала в каждом пальце.

Святкин неловко маячил рядом, не зная, стоит ему уйти или сесть рядом.

— Чего ты? — Спросил он, видя как Вахрушин весь съежился.

— Уходи, Олежа. Иди домой. Придешь в понедельник в чистой одежде.

Вахрушин не знал, как переварить всю эту груду накопившихся чувств, и главное — как простить Святкина. Ему очень хотелось его простить, но это было слишком больно. Он прекрасно понимал, но от этого боль и обида никуда не девались. Слова, сказанные Олегом, тоже никуда не девались.

Вахрушин пошел у него на поводу — прибежал, повелся. Это ведь было правильно. Предотвратить кошмар, спасти Копейкиных, спасти самого Олега. Ради последнего он ведь туда и бежал. Сам, по своему желанию. И все равно боль и обида никуда не девались.

— Прости. — Выдавил Святкин спустя почти минуту.

Он развернулся, чтобы уйти, как вдруг на крышу, чуть ли не падая, забежал вспотевший Колядин.

Они чуть не столкнулись с Олегом. Святкин поймал Женю под руки, и Колядин заорал, что было сил:

— Костанак жив!

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Глава 21

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Весть о том, что Валя жив, донесла Нина Ильская. Она переслала в группу несколько скриншотов из родительского чата, в которых мама Костанака рассказала, что ей позвонили с неизвестного и сообщили, что ее сыном «все в порядке». Девятый «А» получил очень искаженную версию настоящей истории — пон