Ряженье

— Я думаю, —сказал вдруг Тряпичкин, глядя куда-то в сторону моря, — как и куда бы Копейкинавыманить.

Святкинмедленно повернул к нему голову и выгнул бровь:

— Думаешь? —Переспросил он заинтересованно и улыбнулся.

Тукчарскаявздохнула, подползла к краю и шлепнула Олега по затылку. Тот закряхтел исхватился за голову.

— Ай! Чегобьешься!?

— Ничего, —отрезала Катя, — чего лыбишься-то? Только попробуйте накосячить. Копейкинатронете — вам обоим конец.

— Меня это некасается, — сказал Тряпичкин, — а Олег может косвенно помочь. Кроме меня и негоникто за это дело не возьмется. Вахрушина из дома не выпускают, Колядин — издома не выходит. Копейкину ноги оторвать будет маловато. Нужно что-то похужепридумать.

— Что-томорально ужасное… — Кивнул Святкин.

— Моральноужасным займётся Колядин, когда очухается. У него для этого припасено кое-что.Я о другом. Надо что-то посерьезнее... А что касается Марка… — оннахмурился, — а что до Марка... Марк всё начал. Сперва отсиживался, боялся. Атеперь, видать, решил, что мы всё забыли. Такого не забывают.

— И я об этомже.

— Кать, —Тряпичкин повернулся к ней, — а ты волосы покрасить хотела, говоришь? А врозовый покрасила, потому что синий негласно цветом Марка стал?

— Не ходить жемне с Марком в одном цвете. Так ладно бы я первая стала синяя, но нет — он жеменя опередил!

— А если бы онрезко перестал быть синим? Нормально было бы волосы красить? Или все равно этотцвет уже, считай, опорочен…

Катязадумалась.

— Не знаю даже…Через недельку-две было бы, наверное, нормально. Мне, в отличии от Марка,характерно в разные цвета краситься!

Тряпичкинпереглянулся со Святкиным.

— Твой — Марк,мой — Копейкин. — Четко произнес он.

— Я вам чтосказала? — Снова придвинулась Катя, — Ни пальцем!

— Ни пальцем. —Повторил Тряпичкин. — Марка Олег возьмет… дистанционно. Зайдет на сервер, ктем, преступникам малолетним. Он уже там, считай, свой. Расскажет, что нарайоне живет парень… голубой во всех смыслах. Волосы до плеч отпустил, в синийпокрасил, ведёт себя… немужественно… что с ментами сотрудничает, и что отец его— СВОшник, и ему, двоечнику, место халявное в колледже достанется. Всю правдупро него расскажет.

Святкинулыбался все шире и шире.

— Я даже жалею,что не я это все придумал. — Он тихо присвистнул. — В тихом омуте чертиводятся…

Тряпичкинничего не ответил.

— Смотрите, —Катя показала кулак, — чтобы уж точно «дистанционно»!

— Да что уж… —Святкин вздохнул. — Без разницы уже…

Тряпичкинпосмотрел на Святкина, который все мусолил в руках несчастную сигарету, иглубоко печальными глазами разглядывал море. Олег, заметив, что Миша смотрит нанего особенно пристально пожал плечами.

— Почему? —Спросил Тряпичкин.

— Что почему?

— Почему «безразницы»? — Он мотнул головой в стороны Кати. — Она права ведь. Не все ещекончено. Риск с Марком маленький, но ты, главное, на рожон не лезь… Вали нет.Уголовного дела нет…

Святкинудивлённо поморгал, перевёл взгляд с Кати на Тряпичкина, и на его губахдрогнула едва заметная, горькая улыбка. Он вдруг резко выпрямился, окинулвзглядом свалку и крикнул с нарочитой бодростью:

— Кстати, Миш,глянь-ка! — Он махнул рукой вглубь ржавого кладбища машин.

— Что?

— Цивик,видишь?

Тряпичкинприщурился, всматриваясь в сумерки.

— Вижу.

— Пошли,поближе глянем!

Катя отнедовольства зарычала и улеглась на крыше. Святкин спрыгнул с бампера и зашагалвперёд. Тряпичкин, не понимая сути, но почуяв неладное, двинулся за ним. Ониостановились у скелета Цивика. Святкин затянулся последний раз и швырнул окурокв пустой салон.

— Тебе несказал Колядин. — Произнес он тихо.

— Чего?

— Того, что вседействительно кончено. Не в КДН дело. Не в ПДН. А в том, что, если Валявернется, пересмотр дела с Ариной будет. Инспектор сказал.

Тряпичкинмедленно повернул к нему голову.

— И я сам незнал сперва, — продолжил Святкин, — я же раньше убежал. Мне Вахрушин сказал… Незнаю уже, что хуже. — Он усмехнулся. — Палка о двух концах получается. Еслиубился — уголовка. Если вернется — даст показания и тоже уголовка. Получается,лучше бы он убился где-то, и тело его бы не нашли. Только так нет уголовки… АКатя, — Святкин незаметно махнул рукой в ее сторону, — она не знает же, думает,еще исправить что-то можно. Ну, если я напоследок хотя бы синий цвет ей отобью…

Он не успелдоговорить, как чайка стрелою пролетела мимо, облетела Цивик и уселась на негоже, сбив его с мысли.

— Так чтоКопейкин… — продолжил Святкин, — толкнул нас всех под поезд своими истериками.И сам того не знает…

У Копейкиныхеще с начала недели творилось что-то странное. Миша не сказал Фросе ни слова отом, как прошел совет, а точнее — ограничился словом «нормально». Он не трогалее, не заговаривал первый, не заглядывал «в гости». Фрося видела, что онобижается, но, чтобы во всем разобраться, стоило поднять прошлую, нерешеннуюссору. Поднимать ее ей было до ужаса страшно.

На выходных ониусловились, что во вторник пойдут в мастерскую, к Майскому, в компанииКаролины. Миша кивнул — без лишних эмоций, также, как кивал почти на все впоследние дни. Фросю это ужасно настораживало — она даже спать спокойно немогла, все пыталась разгадать его загадку, не поднимая больной темы.

А еще ониусловились, что вечером в понедельник встретятся с мамой и Раей в парке. Мишасобрался вовремя, и за пять минут до выхода уже ждал Фросю в прихожей. Ей былонемного волнительно, ему — кажется, нет.

В понедельниквечером парк был почти пуст. Копейкины пришли чуть раньше. Миша молча уселся наскамейку, уставившись в сторону местного озерца. Там трудились работникикоммунальных служб — разрушали уже подтаивающий лед у берегов. Копейкин смотрелособенно пристально. Фрося вертела в руках телефон, раз за разом поглядывая тона время, то на брата.

Ровно в семьиз-за поворота показались две фигуры — их мама с Раей. Последняя была в новойдутой курточке, в которой она походила на большую зефирку. Фрося, увидев Раю,тут же заулыбалась и побежала ей на встречу.

— Раечка!Привет, солнышко!

Миша тожеулыбнулся и пошел следом, не спеша.

Рая засмеялась,а Фрося присела, обняла её, и похлопала по спине.

— Какая тыкрасивая! Новая курточка? Огонь просто!

Миша подошёл иосторожно, почти с благоговением, погладил Раю по голове. Она уткнулась лбом вего ладонь, как котёнок.

Только потомМиша и Фрося подняли глаза на мать. Улыбаться они не перестали, но улыбки ихстали вежливее, отстраненнее.

— Привет, мам.— Сказала Фрося, выпрямляясь.

— Привет… —Кивнул Миша.

В глазахпереметнулись множество чувств: и грусть какая-то, и радость, и вина, иумиление.

— Ребята... —Начала она дрожащим голосом. — Я так рада вас видеть…

Она обняла ихобоих, и они пошли по аллеи, почти не говоря. Только Фрося болтала с Раей безумолку. В конечном итоге, они присели на лавочку на детской площадке. А Раяотправилась бегать где-то в паре метрах. Выбрав компанию детей помладше, оназалезла в песочницу и принялась безмолвно просить формочки. Ребята в песочницеохотно поделились. Алла выдохнула.

— Как вы, Миша,Фрося? — Спросила она осторожно.

Копейкины несводили глаз с Раи.

— Мы… — НачалаФрося неуверенно.

— Так себе. —Перебил ее Миша.

Алла вздохнула.Она приобняла их обоих.

— Я знаю, чтовам, наверное, до сих пор обидно и непонятно. — Заговорила она снова, уже тише,глядя себе под ноги. — Я и сама до конца не понимаю, как всё так вышло. Я ведьтоже... в первый раз жизнь живу. Ошибаюсь. И вас я люблю — вы же знаете? Всегдалюбила и буду любить. И всегда вам лучшего желала. Просто... иногда так бывает.Что лучшим кажется одно, а получается... ну, как получается.

— Мы знаем,мам… — Тихо сказала Фрося.

Миша в этотмомент поднялся с лавочки. Не сказав ни слова, он медленно подошёл к песочнице,присел на корточки рядом с Раей. Та посмотрела на него большими, спокойнымиглазами. Он взял одну из формочек, насыпал в неё песка, аккуратно перевернул ипостучал по дну.

Фросясглотнула.

— Мама… —продолжила она, — не знаю, папа… отец тебе говорил? Что хочет отправить нас встаршую школу в частные интернаты…

— Говорил,конечно. Упоминал как-то… — Она сделала паузу. — Фрось, послушай. Это же, вобщем-то, не такая уж плохая идея. Опыт самостоятельности. Уровень образованиятам выше. У тебя и Миши будут все шансы поступить куда угодно.

— То есть… тысогласна? — Прошептала Фрося.

— Я не могувлиять на решения вашего отца, — быстро сказала Алла, — но если он считает, чтоэто лучший вариант… Я верю, он хочет для вас того же, чего и я. Лучшего…Все-таки вы уже взрослые.

Фрося замерла.Что-то сжалось у неё в груди, холодное и тяжёлое. Мама уже мысленно отпустилаих. Для неё они уже не дети, а «взрослые». И взрослыми они стали резко, почти водночасье. Недостаточно взрослые, чтобы решать за себя, но достаточно взрослые,чтобы больше не иметь права на её защиту. Она «хотела лучшего», но выбраладругую, новую жизнь. Жизнь, в которой ни ее, ни Миши не было.

— Понятно. —Ответила Фрося сдавленно. — Я поняла… На самом деле, нам нужно идти. Мы… — онапротерла лицо рукой, — мы были… я была очень рада повидаться…

Фрося вскочилас лавочки, не дожидаясь ее ответа, и быстрыми шагами пошла к песочнице, хотяАлла, кажется, что-то крикнула ей вслед. Фрося нагнулась к Рае, обняла ипопрощалась, а потом потянула Мишу за воротник.

— Пойдем. —Бросила она.

Миша посмотрелна нее исподлобья.

— Куда? Мы ещегуляем.

— Пойдем! — Онанастойчиво потянула его за ворот.

— Я с Раей! —Почти крикнул он, оттолкнув ее.

Рая определенносмутилась. Алла подбежала, достала ее из песочницы, заметив минимальную сменуее настроения и оттряхнула ее.

— Что же выкричите… — Сказала она близнецам.

— Прости… —Ответила Фрося и намертво вцепилась Мише в руку. — Нам… нам пора!

Она потащилаего за собой, не глядя назад. Миша на секунду попятился, его взгляд метнулся кРае — девочка прижималась к Алле, пряча лицо. Копейкин с силой выдернул руку,но продолжил идти за Фросей, а потом и вовсе — опередил ее и пошел в метре отнее.

Над крышамидомов полыхал невероятный закат — малиновый, золотой, фиолетовый. Дышалосьлегко. Копейкин смотрел себе под ноги, на тени, вытягивающиеся в багровомсвете.

Всю дорогу онишли молча.

Фрося вдругостановилась на пригорке, чтобы посмотреть на закат, а следом остановился иМиша.

— Погода такаяпрелестная, — сказала она, сцепив руки в замок, — так тепло. А ведь даже неапрель. Очень тёплая в этом году весна.

Миша кивнул,отвернулся, стал водить носком по сырой земле. Грязь прыгала на его штаны.

— Последняячетверть, а потом ОГЭ. А потом — старшая школа... — Продолжила Фрося. — И небудет там всех этих Колядиных, Святкиных... Малиновых и прочих...

— У тебя будеткрасный аттестат. — Вдруг, сквозь зубы, бросил Копейкин.

Фросявздрогнула почему-то.

— Если ненапишу экзамены на три. — Неуверенно парировала она.

Копейкин резковздохнул.

— У тебя тожебудет. — Тихо сказала Фрося, повернувшись к нему.

— Нет. Небудет, — отрезал он почти со злостью, — в этой четверти у меня третья четверкапо математике. Всё. Конец. Не будет красного.

— Если напишешьОГЭ на пять...

— Ничего небудет! — Он почти крикнул, и Фрося отшатнулась. — Я не напишу. Я ничего ненапишу…

Солнце ужепочти село. Копейкины отбрасывали на землю два длинных силуэта. Миша отвелглаза в сторону и поправил волосы. Невдалеке закричала чайка.

— Я... — началМиша, глядя куда-то в сторону, — я не уверен, что нам стоит идти к Майскому.

Фрося подумала,что ослышалась.

— Что? —Переспросила она с придыханием. — О чём ты? Почему?

— Потому что тыне хочешь со мной танцевать вальс.

Фросязажмурилась — она сперва не поняла, к чему это сказано, но быстро выстроиланужную цепочку, чего он и ожидал от нее. Речь, конечно, шла не о вальсе. Морезашумело особенно сильно, а ветер бешено загонял по холму весь этот сор.

— Я ведь... Яизначально не горела желанием. Но с тобой... С тобой я не против. Мы же решили,что танцуем всем на зло. Ты сам так сказал. — Она мотнула головой. — И... какэто связано с Майским?

Повисла пауза.Миша, кажется, сам думал, что сказать.

— Я невыдерживаю, Фрось. — Ответил он. — Вообще. Родители, инспектор, этот вечныйстыд... Стыд за слёзы, за то, что меня отмазали. Злость на отца, на маму, наэтого инспектора, на Костанака, на всех этих уродов — Колядина, Святкина... И яот этой злости веду себя, как последний дурак, а потом ещё стыднее. А ты... —он посмотрел на нее почти с обвинением, — ты, моя родная сестра, смотришь наменя, как на чужого. Не понимаешь. Даже не пытаешься. Ты же говорила, мы всегдавместе. И вот тебе пятница — твоя долгожданная репетиция! Репетиция, за которуюты меня в прошлый раз чуть не убила… И что же? Ты отводишь глаза. Будтостыдишься. Так не нужно танцевать, выходит?

— Ты дурак? —Спросила она. — Я на тебя не смотрела, потому боюсь уже посмотреть, блин, нетак. Ты мне про совет ничего не сказал. Ты ссору с папой никак непрокомментировал. Ты за выходные слова не проронил… Я не знаю, что тебесказать. Я не знаю, что делать. Я просто хочу... чтобы всё было как раньше.Чтобы ты... вёл себя нормально. Говорил со мной.

— А я, что, нехочу, чтобы было как раньше?

Фрося замерла.

— Ядействительно не понимаю. — Ответила она испуганно. — Я с каждым днем всеменьше тебя понимаю. Хорошо, давай попробуем прояснить: как раньше — это как?Это все…

— Это вместе.

— …Так что же?В чем же тогда проблема? Мы же… мы и есть вместе. И мы будем вместе. Еслипойдем завтра к Майскому.

— Нет! Нет… нетак! Вместе — это… это когда ты на меня не так смотришь! Не когда ты нарепетиции смотришь куда угодно, только не на меня!..

— Миша… Ты нехочешь идти к Майскому? Не хочешь бороться? Ты говоришь «вместе»… Не будет«вместе», если мы сейчас не постараемся. Ты же понимаешь это… Так кому из нас,выходит, это самое «вместе» не нужно?

— Я… Фрося…Нельзя построить будущее без настоящего. Никакого «вместе» нет. Сейчас нет. Азначит — и в будущем не будет…

— Нет! —Вырвалось у нее резко, громче, чем нужно. — Это неправда!.. Есть настоящее…Почему ты говоришь, что его нет?

— Потому что тыне со мной. Ты где-то там, в будущем, пытаешься кому-точто-тодоказать.

Фросясглотнула.

— Кому? —Переспросила она, и тут же осеклась.

Миша парусекунд молчал.

— Не знаю! —Отмахнулся он. — Кому-то!

—Кому?— Снова переспросила Фрося. — Почему ты не скажешь, кому?

— Зачем? Ты ибез того меня поняла.

— Я… Я ничего никомуне доказываю. Я пытаюсь обойти его. Он не прав. Он хочет поступитьнеправильно. И он поступит неправильно, если отправит нас в интернаты.

— Я знаю.Неправильно. И ты это знаешь. Знаешь, что он не прав. Зачем ты тогда ведешьсебя так, будто его слова имеют вес?

Фрося сделалашаг назад невольно.

— Подожди,Миша, — она замахала руками, — долой все эти россказни. Я не могу вести себяпо-другому. Иначе он действительно отправит нас в интернаты. Он разлучит нас.Ты понимаешь? Ты понимаешь… Тебе что, принципиальнее, чтобы я сейчас с тобойтвое горе пережила, пожертвовав будущим? Ты же понимаешь, что это нелогично…

— Да, Фрось, —тихо сказал он, — это нелогично. И глупо. И, наверное, неправильно. Я знаю. Ясам себя за это ненавижу иногда… Но я не могу по-другому. Я не могу…делать вид, что всё нормально, и строить планы, когда внутри всё… — он сжалкулаки, не в силах подобрать слова, — …когда всё разваливается. И мне кажется…мне кажется, если бы ты была со мнойпо-настоящему, ты бы эточувствовала. Ты бы не требовала от меня логики. Ты бы просто… была рядом. А ты…Будущее… Прости. Я правда не доживу до него…

— Быть рядом… —Повторила она почти испуганно. — Как, Миша?..

Он посмотрел нанее с усталым, детским недоумением.

— Как «как»?Обыкновенно.

Фрося сноваоступилась.

— Зачем тыотходишь? — Тут же спросил Миша.

— Я… — Оназапнулась, глотая воздух. Её взгляд метался, не находя точки опоры. Внутри всёкричало, чтобы она соврала, отшутилась, перевела тему. Но она видела, что онибесконечно могут ходить вокруг до около. — Честно… Честно? Хочешь, как ты мнетогда — честно?

— Конечно… Явсегда за честность.

Фрося закрылаглаза на секунду:

— Честно… Ябоюсь.

— Чего? —Спросил он с непониманием.

Она приоткрыларот, но ничего не сказала. Она совсем не понимала, что с ними обоими творится.Что ей сказать: боюсь той ссоры? Боюсь ТЕБЯ? Он посчитает это чудовищнымоскорблением.

— Понятно. —Сказал вдруг Миша, не успела она даже толком подумать.

Он сделал шагвперед.

— Ты боишься, —повторил он четко, — но чего — сказать не можешь. Значит, боишься просто так.Или… или боишься меня.

— Нет, я…

— Не ври. —Перебил он ровно. — Ты от меня отходишь. Физически. Ты говоришь «боюсь». Яспрашиваю «чего» — ты молчишь. Все просто. Ты боишься меня. Так?

Он говорил этотак спокойно, что все холодело внутри.

— Миша,перестань… — Прошептала она, отступая ещё на шаг, но он тут же шагнул вперёд,сокращая дистанцию.

— Почему«перестань»? Я что, не прав? — Миша заговорил громче, перебивая ветер. — Тыбоишься меня, Фрось? Прямо сейчас? Вот так — просто смотришь и боишься? Здесь!И там! И на репетиции! Что я такого сделал? Я же ничего! Я просто стою и говорюс тобой! Чего ты боишься-то?!

— Перестань… —Она уже стала зажимать руками уши. — Просто перестань, пожалуйста…

— Почему!? Всёже ясно! Ты боишься меня. Значит, считаешь меня чужим. Значит, ты не со мной.Всё сходится. Об этом, черт возьми, я и говорю!

— НЕТ! — Онакрикнула так резко и громко, что он на секунду замер. — Не логично! Ничего несходится! Ты не чужой! Я не чужая! Я твоя сестра!

Прежде, чем онуспел что-то сказать, она сделала резкий шаг, вцепилась руками в его куртку.

— Простоостановись! — Фрося кричала уже сквозь слезы, — Не уходи туда! Не думай так! Яне боюсь тебя, я… я боюсь всего! Всего этого! Папу, интернат, эту… эту хрень вголове! Но не тебя! Пожалуйста, пойми… не уходи…

— Какие качели,Фрось… Сначала «боюсь», потом «не тебя»! Сначала отходишь, потом вцепляешься!Ты сама-то понимаешь, чего хочешь?! — Он схватил ее за запястья. — Прекрати ты!

Она не вырваларуки, но заплакала с новой силой. Ветер снова зашумел по склону, а солнце ужесовсем село. Был полный мрак.

— Не плачь,Фрося… Ты не плачь только…

Копейкинотпустил ее руки и грубовато обнял.

Воздух схватиломорозцем. Ветер еще не успел нагнать туч, так что небо было чистым, и на немрассыпалось множество звезд.

Колядин всетакже прятался дома, под одеялом. Он не спал, сны ему снились дурацкие, онтолько бесконечно листал ленту. Даже за компьютер не садился. В общем, велсебя, как законопослушный подросток — маме помогал, по ночам не шлялся, вконфликты не влезал.

Где-то к восьмивечера в коридоре послышался какой-то шум. Кто-то постучал в дверь, и мать его,предварительно заглянув в глазок, тут же открыла.

— Проверка поучёту. Колядин дома?

— Д-да...дома... — Она засуетилась, отступая в прихожую. — Проходите, пожалуйста. Жень,к тебе!

Из комнаты непоследовало ответа. Инспектор вошёл, не снимая обуви, и бросил оценивающийвзгляд на прихожую, а потом прошел в комнату.

Шторы уКолядина были задернуты, и в комнате было очень душно. Он услышал инспектора,но все же не высунулся из-под одеяла, надеясь притвориться спящим.

— Женя, с намиинспектор... — Тихо сказала его мама.

Колядинвсе-таки нехотя выглянул из-под одеяла, приподнялся на локтях и посмотрел наИгоря Владимировича самой безразличной миной.

— Встань. —Сказал инспектор негромко.

— Зачем? —Протянул Колядин. — Вот я, вот я тут, дома! Чего еще надо?

— Евгений. Тынаходишься на профилактическом учёте. Я пришёл с проверкой. Ты обязан встать иответить на мои вопросы.

— Какиевопросы… Я дома. Не пью, не колюсь. Че ещё?

— Подтвердитьэто могу только я. Встань. Покажи руки.

Женя неслышновыругался, едва шевельнув губами, сбросил с себя одеяло и встал. Он медленнопротянул руки ладонями вверх, не глядя инспектору в глаза. Только пара старыхцарапин были у него на пальцах.

Инспектор беглоосмотрел, кивнул.

— Все впорядке. — Кивнул он матери, а потом снова повернулся к Жене. — Чемзанимаешься?

— Лежу.

— Планы наканикулы?

— Лежать.

— Соблюдайрежим. Не покидай дом без уважительной причины. Следующая проверка — черезнеделю. Всё понятно?

Колядин сновалёг на спину, не отвечая.

Тряпичкин, стояу ТЦ, в гордом одиночестве курил сигарету, которую на выходных стрельнул уСвяткина. Отбросив окурок, он вошел внутрь. Дома ему почему-то не сиделось.

Тряпичкинрасселся на фудкорте. Все уже было закрыто, но кинотеатр работал допоздна, такчто здесь никого не было, и свет почти не горел. Он выбрал место подальше, уокошка, и, свысока глядя на то, как у подножья ТЦ кричат школьники, взялтелефон. Номера Копейкина у него не было. Пришлось искать в группе.

— Да? —Послышалось с того конца.

— Привет,тёзка. — Бросил Тряпичкин лениво. — Как мы с тобой вопрос будем решать?

Копейкин узналТряпичкина по голосу.

— Какой вопрос?— Переспросил он, стараясь сохранить спокойствие. — Ни «привет», ни«здравствуйте». И с чего ты таким тоном начинаешь?

— А каким тономя должен начинать? Копейкин, не в твоем положении сейчас рыпаться… Вопрос… — Онна секунду призадумался. — Разбитого телефона Колядина.

Копейкиннедолго помолчал.

— Телефона?.. —Повторил он слащаво. — Отдам я ему деньги за его несчастный покофон.

— Нет. Не запокофон…

— Извиняюсь. Заего несчастный Ксяоми Редми ноут ультра сколько-то там эс.Или какой унего был? Я же, если уж на то пошло, не в труху его разнёс. Экран поменять… на ксяомиредми ультра сколько-то там эс— пять тысяч максимум.

— Слушай,откуда в тебе столько наглости? Копейкин, у меня в галерее твоя рыдающая морда.Довольно чёткая.

— Ну ирассылай, — ответил Копейкин спустя секунд пять, — чего ты хочешь? Чтобы явернул деньги Колядину? Я верну. Пусть напишет сумму. Но если вы собрались меняшантажировать этой... фотографией, — он чуть споткнулся на слове, — то я в этиигры не играю. Один раз поведусь — вы её не удалите. Удалите — восстановите.Это никогда не кончится. Я, по-твоему, не знаю, как работает шантаж?

— Копейкин, —начал Тряпичкин тихо, — дело, как бы, получается, и не в телефоне. И ты этознаешь. «Телефон» — это такая аллегория на весь тот кошмар, на который ты,поступив не очень красиво, обрек Колядина, Святкина и Вахрушина. Да дажеКостанака. Как «вальс», знаешь? И колышет нас тут всех не экранчик Колядина. Ато, что ты ушел безнаказанным. А Колядин на тебя, на минуточку, даже заявлениене написал. И тебе нормальным это кажется? Нормальным кажется, как ты всехподставил? Этот вопрос нужно решать.

— Кто-то из васхоть раз со мной на эту тему говорил? — Спросил Копейкин почти обиженно. — Ктвоему сведению я перед отцом и инспектором чуть ли не в истерике бился —просил меня не отмазывать. Это не от меня зависело, идиот. Вы меня всеочернили, сказали, что я с ментами сотрудничаю, что меня по блату отмазали. Тыдумаешь, мне это было приятно? Я отцу сразу сказал, что лучше в колонию сяду,чем меня любовник матери отмазывать будет.

— Вот оно какполучается? Нет, Копейкин, извини, не знал. Мы думали, ты просто урод, аоказывается — у тебя вон какая душевная драма. Я эту драму как считать долженбыл? По морде твоей рыдающей? Это словами должно оговариваться, во-первых.Во-вторых, Копейкин, я че-то не понял все равно: если уж ты такойпринципиальный страдалец, почему ты на совете не сказал «нет, это неправда,беру всю вину на себя». Они бы ничего не сделали, если бы ты вслух это озвучил.Четко и внятно. Но ты промолчал. Что же, драма, получается, не такая уж идушераздирающая?.. Что за дурацкое оправдание… «Кто-то из вас хоть раз со мнойна эту тему говорил?» — передразнил Тряпичкин, — ты меня виноватым пытаешьсявыставить? Меня? В чем? Мы даже не общаемся. И Колядин. И Святкин. И Вахрушин.Никто с тобой общается… Вернее, нет, Копейкин — это ты не общаешься ни с кем…

— Че тебенадо-то?! — Вырвалось у Копейкина. — Промолчал я потому, что не смог пойтипротив отца. Смейся. Вот такой я бесхребетный. И че теперь делать?

— Я не знаю, —честно сказал Тряпичкин, — я тебя и хочу спросить. Как ты свою вину заглаживатьбудешь?

Копейкинмолчал.

— Мне тожекое-что непонятно, Тряпичкин. — Сказал наконец он. — А что, Колядиннезаслуженно получил? Он что, над Костанаком не издевался?

— Не в этомдело… — Начал Тряпичкин, но Копейкин резко перебил, набирая обороты.

— Нет, стой.Ответь: Колядин получил незаслуженно? Ты отрицаешь, что они все еготравили? И травили жёстче? Отрицаешь, что Колядин мне в последний раз ещёи помог? Когда это несчастное «сам» выкрикнул? Этого не было, что ли?