Ряженье

— Ты закончил?— Спросил он то ли разочарованно, то ли брезгливо. — Теперь слушай меня, идиотмалолетний. И запомни раз и навсегда. Во-первых, жену у меня не «уводили». Онасама ушла. Сделала свой выбор. Я могу на неё злиться, могу её презирать, новинить в этом кого-то другого — удел слабаков. При чем здесь ИгорьВладимирович? Это была воля Аллы. Она выбрала его. Во-вторых, ИгорьВладимирович – весьма себе порядочный человек. Выяснилось, что он хочетвоспитывать Раю. И я очень этому рад. У ребенка будет полноценная семья –любящие мама и папа, а мне не придется воспитывать неродную дочь. А твояпретензия «Рая с нами из-за него не живет»… А почему она должна? Она должнажить со своими мамой и папой. Я понимаю, она твоя сестра. Но тебе кто-тозапрещает ходить к ней в гости? Проведывать ее, проведывать маму? Я тебе этозапрещаю? Нет. Но что-то я не вижу, чтобы ты хоть раз это делал. Тебе плеватьна это все. Ты, видать, хотел, чтобы мы с Игорем Владимировичем устроилипоножовщину. Или убили друг друга на дуэли, как в кино… В-третьих, по поводутвоего поведения и КДН. Ты идиот? Не боится он КДН! Зато я боюсь КДН. И тыдолжен бояться, если у тебя хоть капля ума есть. Я боюсь, что мой сын, дурень,из-за своих сопливых принципов себе жизнь перечеркнёт. Посадит себе в досье статью,с которой потом ни в один вуз не возьмут, ни на одну работу. Вот о чём я думаю!А не о том, кто с кем спит! Я о тебе думаю. О тебе и о Фросе. Вы — мои дети. Моесамое дорогое. И я… — он запнулся, будто собирался признаться в чём-топостыдном, — я не хочу, чтобы вы кончили на дне жизни. Ты умный парень. Вомногом большой молодец. Но когда ты творишь такую… такую безрассудную херню,мне по-настоящему страшно…

Когда ондоговорил в комнате воцарилась тишина – разве что так и слышались прерывистыерыдания младшего Копейкина.

— Да что ты… —начал Миша глухо. — Что ты говоришь? Ты не о нас думаешь, не ври… Ты о своейрепутации думаешь! Чтобы сын на учете не стоял! Чтобы тебе стыдно не было! — онпрервался, поднял голову. — Зачем ты говоришь, что тебе не все равно? Ты минутуназад бил меня, обзывал. Ты нас с Фросей в интернаты растащить хочешь! О чем тыговоришь? Не любишь ты меня… и я не нужен я тебе… Тебе главное, чтобы всё правильнобыло… как у людей… а что я там чувствую – тебе глубоко плевать…

Отец тяжеловздохнул. Он сделал неуверенный шаг вперед и сказал уже без злости, а почтирастерянно, может быть даже с обидой:

— Миша… Мальчикмой… Да как же не люблю? Я же для вас всё это и делаю… Дурак ты несчастный! —Он отвернулся, устало махнул рукой в сторону двери. — Совет послезавтра.Приведи себя в порядок. А сейчас — вон. Иди. Остынь. Подумай. Может,когда-нибудь дойдёт.

Миша встал,почти побежал к двери и вышел в коридор. Он хотел было броситься в комнату, нопочти сразу столкнулся с Фросей – она стояла у стены, вся перепуганная. Мишамигом сообразил, что она все слышала. Они молча смотрели друг на друга парусекунд. Фрося опасливо протянула к нему руку – по глазам ее было видно, что онаужасно беспокоилась, уже обо всем жалела — но он одернулся, добежал до комнатыи закрыл дверь прямо перед ее носом.

Близилась ночь.

Колядин, темвременем, бил пальцами по клавиатуре.

— Нет, Миш, —говорил он сонным, усталым голосом, — пицца с ананасами — это полная херня...Тут как бы ты ни спорил, но прости — это факт...

В прихожейзвякнули ключи. Женя по привычке вздрогнул, но из игры не вышел — лишьприспустил наушники на шею, дождался, когда мама войдёт, и крикнул в пустойкоридор дружелюбное «привет». Она поздоровалась в ответ устало и рассеянно.Женя, не придав этому значения, снова надел наушники.

— Я ещё оливкилюблю. — Признался Тряпичкин.

— Боже! Чемдольше мы общаемся, тем больше я понимаю, почему ты в компаниях предпочитаешьмолчать.

Дверь в комнатуприоткрылась без стука. Из-за угла выглянула Женина мама. Несколько секунд онамолча смотрела на него печально, почти отрешённо.

— Женя...

Он повернулся,и, когда увидел её чуть мокрое, грустное лицо, быстро сорвал с себя наушники.

— Мам? —Спросил он обеспокоенно. — Что такое?

— Сынок,поговорить нужно...

Он что-тобыстро написал Тряпичкину, вскочил и выбежал в коридор. Она, не глядя на него,прошла на кухню и включила жёлтый свет вытяжки.

— Звонила твояклассная... — Начала она, и голос снова подвёл её. Она сглотнула. — Послезавтрав школе... собрание... Из-за того мальчика, Вали, который сбежал. Сказала...«Лучше придите, а то... могут быть последствия». Говорит, у тебя там«неперспективная характеристика»... И из-за семьи... И что ты постоянно...

Она не смогладоговорить и закрыла лицо руками.

Женя, стоянапротив, у стены, не отводил от нее глаз. Руки его задрожали, и он, весьперепуганный, хотел сделать шаг вперёд, хотел обнять ее, но почему-то не смог.

— Ты только неплачь... — Просипел он. — Пожалуйста... Там на самом деле ничего такого...

— Молчи! — Онавдруг крикнула, и он съёжился. — Не ври мне! Мне уже намекнули... намекнули,что всё очень серьёзно! И что ты в этом всем виноват! Ты!

Онаотвернулась, поставила руки на плиту и заплакала в полную силу.

— Нет же… — Елеслышно ответил Женя. — Это не я, все не так… Я не вру, это правда… Я не знаю,что они тебе сказали, но я не вру, и ты увидишь это…

Он всё жесделал шаг, неуверенно протянул руку, чтобы коснуться её плеча, но она резкодёрнулась, отстраняясь.

— Не трогайменя! — Всхлипнула она. — Я не знаю, что с тобой делать… Я одна… а ты… ты…Господи, Женя, ну что ты натворил? Как же так? Я так стараюсь ради тебя! А ты…Если Валя убил себя? Что если он убил себя? Женя! Что ты натворил?.. Ты тожеубийца?

Женя отпрянул.

— Я ничего... —Прошептал он, отступая к выходу из кухни. Он почти наткнулся на косяк. — Яничего не натворил… Всё будет хорошо… Я всё исправлю…

Колядинвернулся в комнату, вышел из звонка с Тряпичкиным, ничего ему не объяснив. Онлег на кровать, накрылся одеялом с головой. Страшно ему было, стыдно исовестно. Засыпать Колядину не хотелось – ему казалось, что в таком состоянииему непременно приснится кошмар. Он тихо плакал, пока не уснул, а когда уснул –ему все же приснился сон – но не страшный, не кошмарный, как он ожидал. Скореенеоправданно тревожный.

Сон был оченьдостоверный, потому что все – от запахов до прикосновений ощущалосьпо-настоящему. Он был в лесу — на их с отцом старой, заветной засидке у реки.Запах мокрой земли и костра заиграли какими-то яркими ностальгическимикрасками.

Рассвет толькозанимается, небо серо-розовое, а по воде летит стая уток. У Жени в руках ружье.

— Прицельсяполучше, сынок. — Над ухом загудел голос отца. — Не торопись.

Женяотвернулся, прицелился, поймал ведущую утку на мушку. Раздался выстрел. Птицасложилась в воздухе и упала с тяжёлым шлёпком. Вторая утка, сбитая с курса,металась, и Женя, почти не целясь, спустил второй курок. И она тоже упала.

— Молодец! —Отец хлопнул его по плечу. Женя улыбнулся, неловко отвернулся. От этой гордостираспирало грудь. — Два выстрела – два попадания! Настоящий охотник.

Они спустилиськ воде, чтобы забрать добычу. Отец вошёл по колено в тёмную воду и протянул емупервую утку. Все движения отца были плавными, не злыми. Он него ужасно пахлосигаретами и прихрамывал он также, как и раньше. С ним Жене не было страшно.Разве что в воздухе витало одно тревожное ощущение: он пока еще ни разу неповернулся к нему лицом.

Это смутилоЖеню. Он очень хотел посмотреть отцу в глаза, убедиться в том, что он не такой,как все о нем говорят, что в глазах его есть что-то доброе и отеческое – оноведь было в голосе, а значит, будет и в глазах! Он резко окликнул, но отец необернулся. Тогда Жене стало даже жутко.

— Пап, —окликнул он его снова, — это же сон, да?

Онсхватил вторую утку и замер в воде. С тушки, по руке, кровь ручейком стекала вводу.

—Может быть. — Ответил он спокойно.

—Поэтому ты на меня не посмотришь, да? Потому что я тебя не помню?

—А ты не помнишь?

Женясглотнул.

—Я помню.

—Ну тогда подойди и посмотри на меня.

Паузазатянулась. Было слышно, как вода тихо хлюпает о берег.

—Нет, — прошептал Женя, — это ты повернись!

—Не хочу тебя напугать.

—Я не испугаюсь.

Отецмедленно покачал головой.

—Если бы ты не боялся, ты бы подошел сам.

—Почему я должен испугаться? Потому что ты уже другой? И такого никогда уже небудет? Не будет охоты?

Вответ — только тишина.

—Я надеялся, что ты меня поймешь... — Выдавил Женя отчаянно. — Хотя бы ты. Хотькто-то.

—Я тебя понимаю.

— Тогдаповернись ко мне, пап! Чтобы я знал! Чтобы я видел!

Женя почтизакричал это, но отец так и не повернулся. Молчание снова затянулось, по кожепробежали мурашки, и от отцовского молчания Женя проснулся среди ночи. Мама ужедавно спала, и дома было тихо. На часах – почти четыре утра.

В школу онпошел расстроенный, недовольный, но без истерик. На утро Колядин неизбежно сталдумать, сопоставлять все факты. Марина Станиславовна могла сказать маме чтоугодно, но совет – это в любом случае плохо. Нужно хотя бы убедиться в том, чтоКопейкина тоже на него вызвали.

— Ну что,звонили вашим вчера? — Спросил Колядин грубо.

Они, как ивсегда, были на улице и аварийного входа. Святкин не курил — просто упёрся встену, сложил руки на груди и всматривался в даль с совершеннонеприкосновенным, строгим видом.

— Моя мать непридет. — Заявил он, одним своим тоном давая понять, что комментарии здесьизлишни.

Вахрушинпосмотрел на него с сожалением.

— Олежа,попробуй ее уговорить... Они же сказали, хуже будет.

— Да ейплевать! — Отрезал Святкин, оттолкнувшись от стены. — Я будто не пробовал ее«уговорить». Не догадался прямо без тебя!

Колядинзатеребил краешек рукава.

— Я не знаю,Олежа... — Все же ответил Вахрушин сдавленно. Его серьезно напугал тонСвяткина.

— Что незнаешь!? Зато я все прекрасно знаю! Знаю, что она ни за что не придет!

— Можеткакие-то знакомые... Соседи на крайний случай... Должен же быть кто-то, с кемсестру можно оставить. Твоя мама должна прийти.

Святкин дико,беззвучно усмехнулся.

— Какие соседи,ты спятил? Она никому никогда ее не доверит. Соседям, сиделкам — никому!

— Ты пробовалей объяснить, — Вахрушин сделал последнюю, отчаянную попытку, — что тебя научёт поставят? Как неблагополучного? Что тебя вообще выгнать могут?

Святкинмедленно повернул к нему голову.

— Саш, —произнёс он с страшным спокойствием, — ты вообще ничего не понял. Ей на ЭТОнаплевать. Ей всегда было плевать. И сейчас — тем более.

Вахрушинотступил, посмотрел на Колядина, словно искал какой-то помощи, но Женя опустилглаза в пол. Молчание затянулось и Святкин, явно этим недовольный, вдругвстрепенулся и сказал:

— О чём выхотели поговорить? Решать нам больше нечего. Мы сошлись на том, что сделаливсё, что могли. Что нам ещё обсуждать?

Ни Вахрушин, ниКолядин не ответили.

— Говорить не очем... — Пробормотал наконец Саша. — Просто... хотелось постоять здесь.Поддержки ради...

— Иди ты сосвоей поддержкой.

Святкинфыркнул, с силой толкнул Вахрушина плечом, проходя мимо, и скрылся в тёмномпроёме аварийного входа. Железная дверь захлопнулась — звук был такой громкий,что Саша и Женя зажмурились.

Вахрушин непроводил Святкина взглядом и замер на месте. Они молча постояли ещё минуту.Колядин нервно пинал носком ботинка обшарпанную стенку.

— У тебясигареты ещё есть? — Спросил он.

Вахрушинмедленно покачал головой.

— Нет... — После ответа он долго молчал, рассматриваяголые кроны деревьев. — Все сигареты всегда у него были... Да если бы не Олег,я бы, наверное, вообще не курил...

— Понял... —Колядин чуть растерялся. — Что-ж... Нужно бы выяснить, вызывали ли на советКопейкина...

— Да че тамвыяснять. Завтра увидим. Его в школе сегодня нет.

— Нет? —Удивился Женя. — Я Фросю точно видел.

— Фрося есть, аМиши нет.

Колядинпохлопал глазами.

— Да ну. Когдатакое в последний раз было?

— Не знаю. Нувот, сегодня так…

Первый урокКопейкина действительно сидела за партой одна. На второй к ней подселаКаролина. Она отчаянно пытался выяснить, куда делся Миша, но Фрося не моглаподобрать слов. О чем ей вообще говорить? О том, что они вчера поссорилисьиз-за…чего вообще?

— Папа на неговчера наорал. — Объяснилась она в коридоре. — И мы поссорились. Сегодня онградусник одеялом натер и сказал, что не пойдет никуда. А может он ипо-настоящему заболел.

Каролина непо-детски удивилась.

— Вы…поссорились?

— Да. — Краткоответила Фрося. Она очень надеялась, что Каролина не станет ее ни о чемрасспрашивать, но понимала, что не расспросить здесь нельзя.

— Смыслепоссорились и… не помирились?

Фрося сновакивнула.

— … Как так?Почему?

В ее голосеперемешались и тревога, и любопытство.

Фрося закрылаглаза на секунду, собираясь с мыслями. Как ей сказать правду? Их с Мишей ссорабыла дикой и неадекватной, и рассказать Каролине подробности – значит выставитьих полоумными, предать Мишу и окончательно испортить отношения с Карельской.

— По глупости.— Ответила Фрося. — Очень много всего навалилось. Мише завтра на совет. Повопросу Костанака. Инспектор, отец, мама, интернаты эти… У нас у обоих крышаедет.

Каролинапогрустнела.

— Апоссорились-то вы почему… Фрося, я не хочу тебя задеть. Но мне кажется, тычто-то недоговариваешь.

Фрося прикусилагубу – ей хотелось рассказать, но она боялась. Боялась и того, что Каролина непоймет, и того, что Миша против. Перед ее взором пронеслись все вчерашниесобытия – вся эта уродливая, бессмысленная криптофазия. Фрося ужасно бояласьувидеть ее со стороны. Она знала, что скорей всего Каролина поймет. Норассказать ей – значит вынести ссору на публику? Значит открыть собственныеглаза? Рука не поднималась этого сделать.

— Мы… мы простоустали, — выдавила она наконец, слабо и неубедительно, — говорили о плане, орасследовании… и сорвались друг на друга. На ровном месте.

— Ладно. —Ответила Каролина, отступая. — Не буду лезть. Если захочешь рассказать — явсегда выслушаю.

Копейкинпропал, но вместо него в классе появился другой, небезызвестный и, казалось,давно ожидаемый ученик — Марк Малинов. Он, как всегда, устроился поодаль,однако на этот раз его поза выдавала чуть больше настороженности, чем обычно.

Святкин,Колядин, Вахрушин и Тряпичкин демонстративно его игнорировали — порой дажечересчур явно. Женя не раз вслух излагал свои идеи мести, рисуя яркие, почтитеатральные сценарии расплаты. Но всякий раз получал твёрдый отказ отТряпичкина, который упорно настаивал: с Марком нужно разобраться «хотя бы послесовета».

После школы,вечером, Святкин случайно встретил в магазине Тукчарскую. Он едва не сбил ее сног, пока несся на кассу.

— Куда несешьсяна таких кондициях? — Недовольно спросила Катя, оттряхивая куртку. — Дорогу невидишь?

— Куда вмагазине нестись можно? На кассу. — Буркнул Олег, даже не глядя на неё.

— Хоть бы подноги смотрел.

— Ты слишкомнизко. —Отрезал он, наконец повернувшись.

Повислонедолгое, тягостное молчание. Катя нахмурилась.

— И че тыходишь все последние дни с такой рожей? Обижаешься до сих пор?

— Нет. — Солгалон, отводя глаза к рядам с чипсами.

— Завтра совет?— Она попыталась сменить тему.

— Завтра. Тыоткуда знаешь?

Она театральноразвела руками, изображая преувеличенное недоумение.

—Представляешь, Вахрушин и Колядин рассказали. У них-то рожи повеселее твоей!

— Чё тебе надо?

— Да ничего. Тысам на меня напоролся. Раз уж напоролся — хочу вот спросить, как у тебя передсоветом дела? — Она сделала паузу, глядя на него без улыбки. — Вахрушин сказал,мать твоя не придет. Правда?

Он замер,потупил взгляд.

— Плевать мне.Успокойтесь все. Она и не сдалась мне там.

— Это из-заНасти?

— Да отстань отменя! Сама подумай!

Он обошел ее иринулся к кассе, не оглядываясь.

Завтрашний деньнаступил быстрее, чем хотелось. Совет был в середине дня – после всех уроков, всамое неудобное для родителей время.

Святкин стоял уокна — на противоположном от Копейкиных конце коридора. Он всматривался вулицу, почти прижавшись лбом к стеклу, явно борясь со страстным желаниемзакурить.

Вахрушинпереглянулся с Колядиным, кивнул в сторону Олега — и они вдвоём поднялись,неспешно подошли к окну.

Колядин молчапривалился спиной к стене и в моменте неожиданно встретился взглядом сКопейкиным — тот на мгновение повернул голову в их сторону. Женя быстро показалему средний палец, тут же спрятал руки в карманы и отвернулся, встав у окнарядом со Святкиным.

Вахрушинзачем-то тыкал несчастную петунью, что стояла на подоконнике. Ему ужаснохотелось спросить у Олега: «Точно не придёт?», — но он понимал, что вопросизлишен, а в ответ Святкин лишь отвесит ему подзатыльник. Колядин барабанилпальцами по подоконнику и, уставившись в пол, боролся с желанием оставить наполу чирку.

Дверь кабинетазавуча скрипнула.

— Прошу,входите. — Раздался из‑за двери сдержанный голос.

РодителиВахрушина и Колядина засуетились: привстали, оправили одежду, бросили на детейтакие взгляды, будто те не просто отошли на пару метров, а сбежали на другойконец света и уже не успевают войти в кабинет вовремя.

— Удачи нам. —Совсем не воодушевляюще произнес Вахрушин и подставил ребятам кулачок. Рука егоподрагивала.

— Удачи нам. —Повторил Колядин, отвечая кулачком.

Святкинпробурчал «удачи», но поленился доставать руки из карманов и кулачок неподставил.

Копейкины вошлив кабинет последними — сначала Миша, потом его отец. Последний был одет сиголочки, официально — в пиджак и выглаженные, будто ещё горячие, брюки. В кабинете за длинным столом сидели завуч, директор, классная — МарияСтаниславовна — которая все опускала глаза в пол, и Игорь Владимирович.

Когда все сели,инспектор кратко переглянулся с Копейкиным-старшим и тут же отвёл глаза.

Завуч началатрагически-разочарованным тоном:

— Уважаемыеродители, мы вынуждены собраться здесь по чрезвычайно серьёзному поводу... Речьидёт о систематическом, многолетнем издевательстве над одноклассником, которое,по всей видимости, и стало причиной его ухода из дома. Мы располагаемпоказаниями множества учеников.

Она обвелавзглядом всех четырех ребят, и задержалась на Святкине, обнаружив, что рядом сним остался пустующий стул.

— Олег, гдетвои родители?

— Мать несмогла прийти.

Неожиданноподключился инспектор:

— И по какой жепричине? — Спросил он, вздыхая.

— Сестру не скем оставить. У нее ДЦП.

Повисло тяжёлоемолчание. Вахрушин сжал пальцы в кулаки, мама Колядина вздохнула, посмотрев наОлега с большим сочувствием.

— Олег, —продолжила завуч, — мы неоднократно поднимали вопрос о помощи твоей семье.Соцслужбы готовы были подключиться. Но ваше... ваше нежелание идти наконтакт... — она развела руками, всем видом показывая, что исчерпала всересурсы доброй воли.

— Конечно... —Цинично протянул Святкин. Он демонстративно сложил руки на груди и уставился впол. — Нашежелание... Мое— так в особенности…

Глава 16

Святкин скорчилглубоко презренную физиономию — и в кой-то веке ненарочно. Весь «судейскийстол» переглянулся, и завуч, сражённая такой наглостью, бросила в сторону Олегаещё пару заготовленных уничижительных формальностей. Святкин принимал вид всеболее и более отстраненный – и терял один балл репутации вслед за другим.

В конце концов,завуч просто вздохнула и обратилась уже ко всем, собравшись с силами дляглавной речи:

— Мырасполагаем множеством свидетельств, которые рисуют картину, граничащую сжестокостью. И кульминацией этого... процесса, стал добровольный уход Вали издома. До сих пор мы не знаем, где он и что с ним. И вина за это лежит не наабстрактных обстоятельствах. Поэтому мы обязаны разобраться — как такое сталовозможным, и кто за это в ответе.

Колядинвзглянул на мать — глаза её уже блестели, но она достойно держалась — сиделапрямо, сжав на коленях сумочку. Вахрушин рассматривал линолеум, а Святкин —показательно уставился в окно, всем видом давая понять, что все эти прелюдииему не интересны.

Копейкин сиделровно, в той же безупречной, собранной позе, что и его отец. Спины прямые, рукисложены одинаково. И смотрели они на завуча одним взглядом — внимательным,холодным, пристальным. Копейкин-младший лишь на секунду отвел глаза и сновастолкнулся взглядом с Колядиным. Он посмотрел на него так пусто, будто не быломежду ними всех этих слез, этой драки, этого страха. И от лицемерного взгляда уЖени внутри всё закипело. Копейкин почти сразу отвернулся.

Инспекторпередал завучу папку, и та стала в подробностях зачитывать конкретные эпизодытравли за последний учебный год. Там были и «порча личных вещей», и «публичныеоскорбления и высмеивания», и «высмеивания в социальных сетях», и чего тольконе было. Часть этих эпизодов Колядин честно не припоминал. Другие были раздуты,перекручены. Ему хотелось вскочить и заорать, что это — наглая, грязнаяклевета, но рядом сидела мать. Её дрожащее плечо было единственным сдерживающимфактором.

Святкин однаконагло перебил завуча на полуслове:

— Не былотакого.

Вахрушинмедленно поднял глаза, посмотрел на Олега и отчаянно помотал головой. Святкиндаже не взглянул на него.

Инспекторобернулся к нему:

— Олег, выздесь не для дискуссий. Вы здесь — чтобы выслушать факты. Каждое ваше слово,каждый жест — фиксируется и это будет учтено при вынесении решения. Понятно? —Он снова взглянул на завуча. — Продолжайте, пожалуйста…

После того, каксписок «типовых нарушений» был зачитан, завуч отложила папку и взяла другую.Она повернулась к Копейкиным и сменила тон на более снисходительный:

— Безусловно,созданию токсичной атмосферы в классе способствовали и другие ученики… Вчастности, Михаил Копейкин.

Все взгляды –яростный Колядина, испуганный Вахрушина, презрительно-пустой Святкина –устремились на Копейкина. Тот не шелохнулся.

— В последнийраз его поведение было конфликтным, провокационным, — продолжала завуч, — он несдержал эмоций, что, конечно, усугубило общую ситуацию. Однако, все указываетна то, что Михаил не входил в костяк группы, занимавшийся систематическойтравлей. Других случаев издевательств, кроме последнего, за ним не наблюдается…

Инспекторкивнул. Колядин все бегал глазами от завуча к инспектору, в глубине душинадеясь, что еще немного – и кто-то обязательно скажет! Скажет, что угодно. Прошутку с психологом, про то, как он по куртке Валиной прошелся – и это только запоследний месяц! Но последняя фраза почти оглушила его. Завуч промычала что-тоеще и вот – обратилась уже непосредственно к Копейкину:

— Михаил, тыпонимаешь, что твоё поведение было неправильным?

Копейкин кивнулбез заминки:

— Да.

— И тыосознаёшь свою долю ответственности за общую атмосферу в классе?

— Да.

— Хорошо, —завуч выдохнула, — учитывая это, а также позицию, занятую твоим отцом, мысчитаем возможным ограничиться строгим выговором. Но учти, если повторитсячто-то подобное – в следующий раз разговор будет другим. Вы с папой можетеидти…

Колядину все жене верилось, он сперва и не понял. Картинка сложилась в его голове с небольшимопозданием.

— Нет… — Сказалон сначала тихо, а после продолжил уже громко, больше не замечая маминыхвзглядов, не замечая маму совсем. — Нет, нет! Вы издеваетесь!? Вы что сейчасздесь все, издеваетесь!? Что значит «не наблюдалось»!? У вас у всех глазавыколоты?

Мать тут жеодернула его за рукав, но Женя сам не заметил, как вырвал руку. Инспекторстукнул ладонью по столу:

— Колядин.Замолчи сейчас же. Ты как разговариваешь?

— Я не замолчу!Не замолчу! Потому что это все – неправда! — Он чуть не захлебывался всобственных ярости и бессилии.

Копейкин чутьзастопорился у выхода, но отец быстро, почти незаметно, подтолкнул его в спину,и они вышли.

— Все чегомолчите!? — Закричал Женя, оборачиваясь к Саше с Олегом.

— Не даютговорить. — Ответил Святкин. — Так бы много чего сказал.

— Вы как себеведете? — Вмешалась завуч. — Зачем усугубляете?

Олег улыбнулся.

—Действительно, зачем? — Он закатил глаза. — Вы только что урода, которыйКостанака затравил, отпустили. А меня на учет поставите, потому что моя мама насовет не пришла. С чего бы я вас слушал? С чего бы Колядин вас слушал… Я тольконе знаю, чего ты, Жень, орешь. Не помогут тебе твои крики. Обоих нас на учетпоставят, потом на куреве поймают, потом в спецшколу, а потом – в тюрьму. Так,по херне. Я вам, Игорь Владимирович, много чего сказать могу. И Колядин может.Но ни он, ни я – никто вам ничего не скажет. Потому что честь есть. В отличииот вас. И в отличии от этого урода белопальтового.

Мертвая тишинаповисла в кабинете. Завуч откинулась на спинку стула, лицо ее лицо побелело,рот приоткрылся. Вахрушин несколько раз пытался Святкина перебить – а сам едване плакал – но его мать оба раза больно хлестнула его по руке. Даже Колядинзастыл на месте.