Ряженье

— А почему нет?Мы доедем до какого-нибудь города поприличнее, разойдемся и больше никогда другдруга не увидим. Я по глазам вижу — ты не злой. И зачем тебе меня кому-тосдавать?

Она забраласьна кучку повыше, упёрлась рукой в край вагона. Мимо плыли леса, а на горизонтевиднелось море — синяя полоса у ног ярко-голубого купола. Аня поманила егорукой, но Валя, признаться, боялся подходить к краю. Глядя, что он мешкает, оналишь фыркнула и отвернулась, так и хрустя огурцом.

— А ты в школуходишь? — Крикнул ей Валя сквозь ветер.

— Ходила. Покане надоело.

— То естьвообще не ходишь?

— Иногдазахожу. Если настроение есть.

Валя невольноулыбнулся:

— Так себемотивация.

— Зато честно.— Она откинула голову, глядя в небо. — А ты, наверное, отличник? С тетрадками,с расписанием, с планами на жизнь…

— Нет. —Ответил он. — Я бы мог, наверное... Но я вечно оценки плохие получаю из-за...Из-за недоразумений каких-то.

— Из‑за каких?

— Ну, скажем,двойки ставят, если увидят, что ты списывать даёшь. Или вот когда задание впаре: я свою часть делаю, а мой напарник… — он опустил глаза, вспоминая Марка,— часто не делает. В итоге я свой текст заучиваю, а он — нет. А тройка — обоим.

— Хрень какая‑то.— Фыркнула Аня. — Это несправедливо. И зачем ты тогда списывать даёшь? И зачемтебе такой напарник? Выбери другого.

— У меня выбора‑тоособо и нет… — Тихо произнёс Валя, разглядывая свои ладони.

Аняприщурилась.

— То есть тыпросто… терпишь?

— Не то, чтобытерплю… — Он замялся. — Просто так выходит... Если откажусь помогать —обозлятся... Получается, что бы я ни сделал — всё равно плохо.

— Понятно! —Перебила она. — Ну и что: ты же видишь, что все устроено по-дурацки! Почему нежалуешься, почему не пытаешься это менять?

— Я вижу,что... — Он ненадолго замолчал, разглядывая небо. — Что все устроено как-то...Неправильно... Нелегко поступать «правильно», когда все на вокруг на костях ипепле стоит...

— Тебе не нужнопоступать справедливо в мире, полном несправедливости. Нет никакого«правильно».

— Если уж я небуду стараться делать правильно, что тогда с миром будет? — Тихо спросил Валя.Он почти лег на гравий.

— А что тебемир такого сделал, чтобы ты за него подставлялся?

Валя помолчал,а потом улыбнулся.

— Ну как же? Ялюблю мир.

— Любишь… —Повторила она негромко. — Как это вообще — любить мир? Который тебя ни во чтоне ставит?

— Не знаю… —Пожал плечами Валя.

— Мир этого неоценит.

— Понимаю. Неоценит. И все равно не могу я по-другому.

— Странный ты.Вроде умный — а такую чепуху несёшь. Умные они обычно злые очень.

— Не умный я.

Они долгомолчали. Валя все же осмелится подлезть к краю, и, крепко держась обеими рукамиза бортик, выглядывал из-за вагона в пол головы. Ветер безжалостно ударил ему влицо.

Аня, напротив,вольно расположилась на кучке гравия, чуть возвышающейся над бортиками. Сиделапрямо, гордо, как на троне. Гравий подрагивал под ней на каждом повороте, накаждом рывке поезда, и Валя каждый раз вздрагивал, думая, что она вот‑вотсоскользнёт вниз.

Пейзаж за окномпостепенно менялся. Голые, тонкие деревья постепенно сменялись густыми хвойнымилесами. Темно-зеленые ели и сосны стояли вплотную друг к дружке, как солдатытерракотовой армии — между ними то и дело мелькали нити рек или пятна озёр.

Море никуда неисчезало — оно было не близко, но и недалеко.

Солнце, ужесклонившееся к закату, пробивалось сквозь облака, заливая всё вокруг золотисто‑розовымсветом. Они с Аней ещё раз перекусили: помимо пары горьких огурцов у неёнашлись две твёрдые булочки и пара консервов.

После трапезыВаля снова подполз к краю вагона. К этому моменту даже Ане надоело любоватьсявидами — она сползла вниз, легла на спину и достала проводные наушники. Изрюкзака вытащила древний, потрёпанный плеер.

— Красиво… — Не оборачиваясь, произнёс Валя.

Аня неответила. Он всё же развернулся, чтобы посмотреть на неё.

— Аня! — Валясполз чуть ниже, по‑прежнему неуклюже. — Это что у тебя, плеер?

Она вытащила изуха наушник.

— А чё, плеераникогда не видел? — спросила, выгибая бровь.

— Видел. —Ответил он. — Может, только пару раз… А наушники проводные… Лет сто уже такиене видел…

— Ой, иди ты!

— Я же ничегоплохого не говорю! — Он смущённо замахал руками. — Наоборот даже…

— Ты наелся? —Вдруг спросила она.

Валя кивнул.

— Ты очень малоешь. И руки у тебя худые.

— Ты тоже малоешь.

— Я же девочка.

— Знаешь, какнекоторые девочки едят? Больше, чем некоторые мальчики.

— Какое‑тодурацкое оправдание. Или что это было?

Наступилокороткое молчание. Валя разглядывал потрёпанный плеер в её руках, потомспросил:

— А какуюмузыку ты слушаешь?

— Сейчас? Иливообще?

— Ну сейчас...И вообще...Когда наступила ночь, здесь, вдали от городских огней, звёздное небо засиялоособенно ярко. Валя, который давно не выбирался за пределы города, свосхищением лёг на гравий и принялся разглядывать созвездия, тыча пальцем внебо. Гравий уже не казался ему таким твёрдым и холодным.

— Вон, там,видишь — три звезды в ряд? — Говорил он Ане. — Это пояс Ориона. А вместе они —как меч… А вон там, — он вытянул руку, указывая ввысь, — это Близнецы! Как иххорошо видно!

— Где тамБлизнецы? — Прищурилась Аня.

— Вон, видишь —две яркие звезды? Поллукс и Кастор — это головы близнецов. Смотри ниже — онидержатся за руки.

Аня долговглядывалась в небо, прищуриваясь и наклоняя голову то влево, то вправо.Наконец она уловила очертания и удивлённо протянула:

— А‑а… Чё‑толевого близнеца перекосило. У него что, искривление таза?

Валярассмеялся:

— Не знаю,может, и так.

— А чё управого с ногой?

— А что с ней?

— Она длиннеедругой. Как будто ему ступню отсекли, и она на одном лоскуте мяса болтается. Аон не может всё до конца отрезать и за собой ее волочит.

Валя улыбнулся.

— Ну, у каждогосвоя фантазия.

— Херня этокакая‑то, а не Близнецы. — Фыркнула Аня. — Кто вообще придумывал названия этимсозвездиям? Я только Большую Медведицу знаю. Только вот в каком месте онамедведица? Ну ладно… Близнецы хоть чуть‑чуть на человечков похожи. Но они женеодинаковые! Почему близнецы? Может, тогда уж «друзья»? Или «собутыльники»?Так даже ближе к народу будет. Не у каждого есть близнец, а собутыльник — почтиу всех. Можно будет посмотреть и сказать: «Ой, да это же мы!» Ты вот виделкогда‑нибудь близнецов?

— У меня вклассе есть близнецы. — Ответил Валя.

— Серьёзно?

— Миша и Фрося.

— Фрося? — Аняудивлённо подняла брови. — Во‑первых, ну и имя! Как у крепостной крестьянки! Во‑вторых,это же женское имя. Значит, они не близнецы!

— Почему?Близнецы.

— Близнецывсегда одного пола. — Уверенно заявила Аня.

— Не всегда. —Возразил Валя.

— Это уже неблизнецы, а двойняшки. Близнецы выглядят идентично! А двойняшки друг на другане похожи.

— Ну, Миша иФрося друг на друга очень похожи...

Состав сталмедленно подходить к населённому пункту. Они и до этого проезжали стоянки, нонигде не останавливались. Аня подползла к бортику, прищурилась, вглядываясьвперёд.

Поездпостепенно замедлялся — с громким скрежетом и ритмичным постукиванием колёс.Валя, почувствовав перемену в движении, тоже приподнялся.

— Что такое? —спросил он.

— Станция. —Коротко бросила Аня, не отрывая взгляда от перрона. — И там… люди в форме.

— Куда?! — Валяинстинктивно вцепился в бортик. — Мы же ещё едем, вдруг задавит!

— Не тупи — ине задавят! Давай за мной!

Она ловкоперемахнула через край, схватив рюкзак, приземлилась на соседний вагон и тут жепригнулась, скрываясь за грудой ящиков. Валя замер в полной растерянности. Онне был готов к такой быстрой смене обстановки. Поезд почти остановился. Валясглотнул, закрыл глаза на секунду — и прыгнул. Приземление вышло неуклюжим: онпоскользнулся на гравии, но успел схватиться за край. Аня тут же потянула еговниз, за ящики.

— Тихо. —Шепнула она. — Сейчас начнут обход.

Внизураздавались голоса, лязг дверей, короткие гудки маневрового локомотива. Валястарался не дышать. Аня сидела рядом, напряжённо вслушиваясь в каждый звук.

— Всё, порасматываться. — Прошептала она, едва шаги удалились на пару метров. — Здесьбольше нельзя оставаться.

— Куда? — Валясглотнул, глядя на мелькающие вдоль платформы огни.

— Вон тотсостав. — Аня указала на соседний путь, где стоял готовый к отправлениюгрузовой поезд. — Вижу открытые вагоны. Если успеем…

Онипереглянулись — и одновременно рванули вдоль платформы, пригибаясь за штабелямиящиков. Ветер свистел в ушах, сердце колотилось где‑то в горле, но страх гналвперёд.

До нужногосостава оставалось метров десять, когда сзади раздался резкий окрик:

— Эй! Стоять!

Аня необернулась — только ускорила бег. Валя метнулся следом. Они перепрыгнули черезстык путей, приземлились на гравий у колёс.

— Туда! — Аняпоказала на ближайший полувагон.

Дальше всебыло, как в тумане. Они снова запрыгнули в поезд, который уже был на ходу, сгорем пополам оторвавшись от преследования.

— Вот этоприключения… — Сказал Валя, тяжело дыша. — Что я, блин, делаю…

Они легли,чтобы отдышаться. Валя поймал себя на том, что начинает засыпать.

— Ты когда‑нибудьдумал о смерти? — Спросила Аня минут через десять.

— Чего?

— Ну о смерти.

— В смысле,хотел ли я умереть?

— Ну да.

— Наверное… —Валя замолчал, разглядывая звёзды.

— Ты хотелубить себя? — Она приподнялась на локтях, глядя на него с острым, почти жадныминтересом. — А почему не убил?

— Ну… — Онзамялся. — Сначала я поднялся на крышу. Но оказалось, что ужасно боюсь высоты.Стою, смотрю вниз — и понимаю: не смогу. Ноги подкашиваются... Потом… сталбродить. Доковылял до путей. Сижу, думаю. Поезд приближается — грохочет, фарысветят… И я вроде бы готов, а вроде и нет... И ещё… — Он запнулся. — Мысли о маме... Не могу же я вот так...Дедушка... Они же не виноваты, что я тут шарахаюсь, как больной... А потом ещёи ты подбегаешь! Потянула меня за собой, блин...

— Так я думала,ты тоже зацепер! Думала, ты вагон получше высматриваешь!.. — Она ненадолгозамолчала. — И что же, получается: я тебя спасла?

— Не знаю...Может быть...

— Кстати… — Анявдруг спохватилась. — Я забыла спросить, как тебя зовут.

— Валя.

— О! Так звалимою собаку.

Он невольноулыбнулся.

— Звали? А чтос ней?

— Она сдохла. —Ответила она легко. — Ей соседи, гады, мышьяк посыпали. Мы тогда жили сродителями в трейлере. Почти как американцы.

— Мне жаль. —Тихо сказал Валя.

— Забей. — Онамахнула рукой, но взгляд её на миг потускнел. — Один фиг — она какая‑тослабоумная была. Всё время за бабочками гонялась, а потом в лужу падала.Смешная была. Но тупая — это да.

— Ты мне кое‑когоужасно напоминаешь…

— Кого же? —Она прищурилась. — Только не говори, что твою подругу Фросю.

— Она не мояподруга. И нет, не её.

— А кого?

— У нас вначальной школе училась девочка. Её Арина звали…

— И что с ней?— Аня подалась вперёд.

Валя посмотрелна Аню как‑то неоднозначно, улыбнулся структуре из разговора, но тут жевстряхнул головой, приструнив себя за это.

— Что? —Спросила Аня, заметив, как странно он смотрит. — Она тоже сдохла?

— Блин! — Онрезко встал, но улыбка всё же осталась на его лице. — Нельзя так говорить!

— Как? — Анявскинула брови.

— Ну вот так!Ладно ещё про собаку… Хотя я бы и про собаку так не сказал!

— Да что ты мнерассказываешь? — Она усмехнулась. — Я же вижу, ты сам ржёшь.

— Я? В какомместе?

— Да во всех!Короче, проехали! И чем она тебе так запомнилась?

— Она тожеиздевалась надо мной…

— Удивительно.Ну тогда так ей и надо.

— Что значит«так и надо»? Я говорю — она ТОЖЕ издевалась.

Аня на секундузамерла, потом хмыкнула и откинулась назад, опираясь на локти.

— Так и я когда‑нибудьсдохну. И я вообще не в полную силу над тобой издеваюсь. Так, можно сказать,посмеиваюсь...

— Я вижу.

— Честно, ядумала, ты скажешь, что у неё тоже рак был.

Валя опешил.Несколько секунд он просто смотрел на Аню, пытаясь осмыслить услышанное.

— У тебя… рак?— Спросил он на выдохе.

Аня чутьприподняла бровь и спокойно провела рукой по остриженной голове.

— А я, по‑твоему,за просто так лысая?

Валя замолчал.Он хотел что‑то сказать, но не мог найти слов.

— Ань, мнеочень…

Он выдавил этос трудом, а она перебила — звонко рассмеявшись, почти до слез.

— Нет у менярака. Это шутка.

На него сперванахлынуло облегчение, потом — лёгкая обида.

— Шутка? —Переспросил он. — Такая шутка...

Глава 15

На последнейучебной неделе третьей четверти судьбы многих учеников висели на волоске:контрольные сыпались одна за другой, и тем, кому был важен средний баллаттестата, следовало поднапрячься.

Но никтоособенно не напрягался. Учёба отошла на второй план в жизни почти каждогодевятиклассника.

— …поэтому, —Фрося все расхаживала по под детской площадке, энергично жестикулируя, — намнужен Майский.

Копейкинвыслушал весь план с новыми подробностями. Стратегия была неплохая, можно дажесказать — хорошая: договориться с Майским, чтобы тот собрал фотоматериалы,записал, что по факту приходит в мастерскую; свистнуть пароли от электроннойпочты и служебных систем родителей, выудить оттуда сканы накладных и тендернойдокументации; сопоставить цифры из официальных документов отцов с реальнымположением дел в гараже. Если по бумагам город приобрёл сотню дорогих покрышек«Мишлен», а на снимках со склада Карельского будут груды самых дешёвых «Кам» —это станет неоспоримой уликой. Та же схема должна была сработать с маслом,фильтрами и прочими запчастями.

— Угу. — КивнулМиша без особого энтузиазма. — Только зачем Майскому это делать?

— За деньги.

— Он не от мирасего. Его могут уволить, если мы попадемся.

— Мы непопадемся.

Миша непосмотрел на нее, ничего не ответил и принялся лениво разглядывать ногти. Онсидел на качелях невдалеке от Фроси, пока та переминалась с ноги на ногу. Вразработке стратегии за все выходные он не принял никакого участия.

— Может скажешьчто-нибудь? — Нахмурилась Фрося. — Мне нужно твое мнение.

— Я сказал своемнение.

— И что?Предлагай тогда идеи, как вынудить Майского нам помочь, если ты считаешь, чтоза деньги он согласится. У нас, к слову, есть еще одно слабое место: я непредставляю, как мы будем подсматривать отцовские пароли. Каролина, конечно,хотела подсмотреть напрямую…

— Что-то япогляжу много у Каролины слабых мест.

Фрося резкоостановилась.

— Смысле? —Переспросила она недовольно.

— Ты доверяешьей слишком много. Эта дура полезет в компьютер отца и забудет почистить историюбраузера. Ума установить кейлоггер ей не хватило?

Она какое-товремя молчала, смотря на него пристально, слово пытаясь понять – действительноли он сказал это или же ей послышалось. Она ждала, что он что-то добавит илипоправится, но Миша лишь лениво пинал землю. Заметив, что Фрося слишком уждолго молчит, он посмотрел ей в глаза – совершенно серьезно, без всякихнамеков.

— Чего? —Спросила она. — Ты о чем вообще?

— Ни о чем.

— Слушай. —Сказала она грубо. — Ты за все выходные ни комментария не дал по стратегии. Тыдаже обсуждать ее со мной не хотел, уходил, отмахивался. Я понимаю почему –потому что пятница выдалась тяжелая, но мы же не можем медлить. Пока тыприходишь в себя, работаю я. И я старалась, как могла. А сейчас ты говоришьтаким тоном, будто я бред какой-то несу и совсем ничего не понимаю.

— Я хотелобсуждать ее с тобой. И про тебя я сейчас ни слова плохого не сказал.

— И что же тытогда молчал все выходные?

— Ты сама нехотела со мной говорить.

— Ты сейчасиздеваешься?

— Это тыиздеваешься. Ты все выходные, не умолкая, трезвонишь с Каролиной.

— Я обсуждала сней план! И я все еще не понимаю, как это противоречит тому, что я сказалараннее. Я и тебя звала, чтобы ты поучаствовал. Ты отказывался. И что мне делатьнужно было? Я не хотела тебя тревожить. Поэтому и говорила только с Каролиной…

— Каролина,Каролина, Каролина! — Выпалил Миша, жмурясь. — Ты меня слышишь? Я тебе говорю:я хотел обсудить все с тобой. С тобой, а не с Каролиной!

— Что-то япогляжу, — сказала Фрося, имитируя его тон, — ты не рад, что мы помирились сКаролиной.

Он мотнулголовой, смахнув волосы со лба.

— Сказатьчестно? Нет.

Она немноговыждала, вновь ожидая, что он как-то закончит сказанное. Миша явно не собиралсядоговаривать.

— По-че-му? —спросила она, сложив руки на груди, — Миша, ты понимаешь, что она почтинаверняка не предавала нас? Мы поступили с ней ужасно. Ты даже не извинилсяперед ней.

— Я? Я ужеизвинился.

— Нет. Ты неизвинялся.

— Я точнопомню, что извинялся.

Это была ложь,и они оба это знали.

Фрося покачалаголовой. Миша встал с качели, оперся спиной на железные балки и тоже скрестилруки на груди. Они оказались по разные стороны качелей.

— В чем твояпроблема? — Спросила Фрося.

— У меня нетникакой проблемы.

— Ну и что тытогда зубы на Каролину точишь!?

— Да потому чтоникогда не мне она не нравилась! — Чуть ли не прокричал он. — Она никогда небыла нашейподругой. Она – твояподруга! И я вечно у вас подногами мешался! Чего стоит только то, что я вечно таскаю ваши вещи? А вы –хихикаете и нарочно убегаете вперед. Сказать честно? Мне никогда не нравилось,что она знает о нашемс тобой расследовании! А когда случилось то, чтослучилось – я сперва действительно подумал на нее! А потом мне плевать стало,как там на самом деле было. Потому что наконец-то повод появился с ней необщаться. А ты все ныла по ней… по подружке своей…

Фрося чутьприоткрыла рот. Миша отвернулся, и часть его лица перекрывала ржавая цепькачели, чуть шатающаяся на ветру. Она отвела глаза, думая, что сказать, и краемглаза заметила, как мимо пробежала уличная кошка.

— Я… Ты... тычто, правда так думал всё это время? — Прошептала Фрося. — И... обрадовался,что мы поссорились?

Он ничего неответил.

— Ты ведь ниразу… Ты ни разу не сказал, что тебе что-то не нравится. Я никогда не думала,что ты так считаешь.

На мгновениеФросю как отбросило — она будто увидела их со стороны: двоих, на пустыннойплощадке, ведущих какие-то странные, уродливые, неправильные разборки. От этогострашное чувство сдавило ее изнутри. Весь этот диалог был большим, мерзкимнедоразумением. Они никогда не должны были его начинать. Чувство это по меньшеймере наполовину было чудовищным страхом, и вся его кошмарность была в том, чтоФрося не понимала, на что этот страх направлен. Но она смутно ощущала подногами зыбкую, ядовитую почву.

— Ты ведь... —она запнулась, стала серьезнее, — ты,выходит, был рад, что кроме тебя у меня никого нет?

— Здорово тывсе перевернула.

Она сноваопешила и тут же вернулась на свою привычную точку обзора. Страшно было уже неот чего-то абстрактного, а от его холодного тона. Первым ее порывом было невозмутится, не толкнуть его, а испугаться, будто то, что он говорит — правда.

—Перевернула?.. Миша! Послушай меня! Я все выходные голову ломала, выходискала... Ради нас! Для нас! Чтобы нас не разлучили... И ты мне что-то сейчаспро какого-то лишнего говоришь? Лишний где? —Она болезненно улыбнулась. — В нашей дружбе с Каролиной? Ты правда таксчитаешь? О чем ты вообще? Приведи хоть один пример, когда я выбрала ее, а нетебя.

— Пятница, Фрося. Майор-гром. И не говори, чтовы обсуждали «расследование». Вы полчаса обсуждали долбанные сырные шарики.

— Ты могнапомнить мне... И мы бы посмотрели... Я разговорилась с ней, потому что мыдавно не общались.

— Ну классно.Что здесь ещё сказать.

— Мне что,совсем с ней не общаться?

— Мне плевать.Общайся. Меня другое интересует. Почему, когда я на каток уходил, как тывыражалась «от тебя» — я сразу плохой, я виноват. А когда ты меня игнорируешь ицеленаправленно выбираешь мне Каролину — то ты святая. А я снова — эдакоечудовище — злюсь на тебя, что у тебя, видите ли, ещё личная жизнь есть. Тогдане злилась бы, что я на лёд уходил. И я на льду всегда один был, к слову.

— Ах, вот как!— Она сгоряча смахнула слезы. — То есть я виновата? Я во всём виновата? Этобыла вообще другая ситуация, и ты это прекрасно знаешь! Ты уходил, когда намбыло хуже всего! Когда я чуть ли не плакала! А я... я просто поговорила потелефону, когда ты спал или в своей комнате сидел! Это одно и то же? Да? Длятебя это одно и то же?!

— Нет, Фрось,это даже хуже. Потому что, когда я уходил, я хотя бы был один. А ты была прямоздесь, в трёх метрах от меня. И меня для тебя не существовало.

Фрося сделаланесколько шагов, обходя качели, на секунду задержалась в паре сантиметров отМиши, и вдруг — с силой толкнула его в грудь обеими руками. Он влетел спиной вбалку, а она отвернулась и, быстро схватив свой портфель — уверенно пошлапрочь.

— Ну и куда тысобралась?! — Крикнул Копейкин ей вслед.— Мы живём в одном доме, и он в другойстороне!

— К КаролинеКарельской в гости!

Он не пошёл заней. Вернулся домой, убеждая себя, что она вернётся через двадцать минут. Немогла же она всерьёз отправиться к Каролине — это была всего лишь пустаяугроза.

Копейкин сиделу себя в комнате, досматривал Майора Грома. Он не получил при просмотре никапли удовольствия. Более того, некогда любимая франшиза теперь очернилась этимскандалом.

Когда прошелчас, он едва переборол в себе желание позвонить Фросе. А когда прошел второй —он уже сам внушил себе, что она, должно быть, рассказала Каролине все, что онсказал. Рассказала, какой он ужасный друг и брат.

Он сел зауроки, стал готовиться к контрольной, лишь бы отвлечься. В комнату еговнезапно, без стука, вошёл отец. Копейкин вздрогнул и обернулся.

Копейкин-старшиймедленно обвёл взглядом комнату, словно искал что‑то конкретное. Не обнаруживничего подозрительного, он произнёс жёстко:

— Подойди сюда.В кабинет ко мне.

Отец вернулсяпозже обычного, но все равно раньше, чем Фрося. Он говорил таким ледянымголосом, что Миша сглотнул — против него готовилось что-то нехорошее.

Прежде чемвстать, он спросил:

— Чтослучилось? — Он старался звучать спокойно.

— Встал иподошёл ко мне. — Отец не стал повторять приказа дважды. Он развернулся ивышел, не сомневаясь, что Миша последует за ним.

СердцеКопейкина забилось чаще. Он медленно поднялся и поплёлся в кабинет, чувствуя,как по спине бегут мурашки. Дверь в кабинет была приоткрыта. Копейкин-старшийстоял посреди комнаты, спиной к нему, глядя в окно на тёмный двор.

— Закрой дверь.

Миша потянулсяк ручке, закрыл дверь и вновь обернулся. Отец за это время неожиданноприблизился к нему и вдруг — с силой ударил его по лицу.

— Мерзкийпадонок! — Закричал Копейкин-старший, и его голос, обычно такой размеренный,взорвался хриплой яростью. Он обрушил на Мишу несколько коротких, жёсткихударов по голове и плечам. — Травить одноклассника!? Тебе чё, урод, занятьсябольше нечем!? Нечем тебе заняться!? Отвечай мне!

Миша закрылголову руками, вжался в стену. Он не смотрел на отца, ничего не говорил. Тоттолкнул его резко и пихнул на диван. Миша рук не опустил.

— Мне утромзвонил Игорь Владимирович. — Продолжил Копейкин-старший. Он так спокойнопроизнес это имя, что Миша все же на секунду взглянул на него, но тут жеспрятался обратно за руки. — Рассказал, какой ты бесстыжий трус. Как ты ревелперед ним и в истерике бился, как баба! — Он сделал паузу, подошел ближе,нарочно вытянулся над ним. — Игорь Владимирович тебя выгораживает. Ты ему вноги должен кланяться за то, что он на тебя, урода, глаза закрыл! Мамашке своейты должен ноги целовать за то, что она его уговорила глаза закрыть! А ты что!?Ты что делаешь, уродец!? Ты как себя ведёшь!?

Миша тиховсхлипнул, и вновь получил жёсткий шлепок по затылку.

— Руки убрал,на меня посмотрел! — Отец с силой дёрнул его за волосы, заставляя поднятьголову. — А ну, вытри рожу и отвечай мне!

— Зачем… Зачемон тебе звонил?

— Зачем!?Сказать, чтобы к совету подготовились! Ничего лишнего не говорили, молчали икивали! И только посмей там хотя бы дрогнуть! Начнешь рыдать там – я тебя наместе, собака, убью! Ишь чего! Травить, издеваться – это он может! А в лицопоследствиям посмотреть – так слезки рекой льются! Хоть что-то мужское есть втебе? Или одна подлость эта мерзкая? Другие пацаны – уроды безмозглые, хулиганыникому не нужные – хоть и травили, но что-то никто потом не плакал! Один ты!

Он замолчал,немного отошел, чтобы перевести дух.

— А в тебе… —начал Миша опасливо, вытирая нос и глаза, — в тебе есть мужское?

Отец резкообернулся.

— Повтори-ка?

Миша вздрогнул,но продолжил с надрывом:

— Мужское! Тыговоришь – во мне нет мужского! А в тебе? Ты сейчас по телефону болтал слюбовником жены твоей! И вместо того, чтобы послать его, чтобы морду егоразбить, ты с ним сделки какие-то заключаешь! Ты с ним договариваешься очем-то! Я не из-за Костанака плачу, не из-за КДН! Я не боюсь КДН. Я не хочу, нехочу никакой помощи от инспектора! Потому что он всю жизнь нашу порушил, потомучто мама из-за него ушла, потому что Рая из-за него с нами больше не живет!Из-за него все… А ты? Он твою жену увел! А ты что!? А ты помощь от негопринимаешь!?