Ряженье

— Выиздеваетесь? — Копейкин вжался в стул, глядя на инспектора с такой ненавистью,что заискрились глаза. — Какая статья! Статья – за то, что разок покричал науродца, который сам и нарывался…

— Не перебивайменя! — Почти прокричал инспектор. Он выпрямился, принял такой угрожающий вид,что Копейкин тотчас замолчал – от его уверенной, циничной оболочки не осталосьи следа. — Еще раз ты меня перебьешь – я с тобой буду говорить по-другому!

Копейкин,кажется, осознал масштаб катастрофы.

— Возвращаясь ксути, — продолжил инспектор сквозь зубы, — если ты пойдешь по статье, твои«семейные проблемы» покажутся тебе курортом у моря. И никто тебя от тюрьмы неспасет… Твоя мать... Алла Викторовна... — он намеренно использовал полное имя,глядя Мише прямо в глаза, — судя по твоему рассказу, сейчас переживает не самыелёгкие времена. И последнее, что ей нужно сейчас — это видеть, как её сынаувозят в наручниках по обвинению в смерти одноклассника. Ты думал о ней? Хотьраз?

Копейкинпосмотрел на него секундочку, и тут же опустил глаза, стараясь скрытьподступившие слезы. Его губы задрожали, а весь его вид теперь кричал оботчаянии и ужасе. Такое быстрое перевоплощение немного смутило инспектора.Копейкин весь сжался, поставил локти на колени, прикрывая ладонями голову.

— Успокойся. —Сказал инспектор мягко. — Слушай меня внимательно. Я не хочу тебя сажать. Яхочу разобраться. И ты мне поможешь. Понял?

Копейкинкивнул, но голову не поднял, а плечи его заметно тряслись.

— Хорошо. Давайпо порядку. Ты сказал, что кричал на него неспроста. Из-за проблем дома. Я этоучту. Но мне нужна полная картина. — Инспектор взял ручку. — Расскажи про тотдень. Что именно ты сказал Костанаку? Почему?

— Я... — Ончуть выпрямился, протер глаза тыльной стороной ладони, стараясь взять себя вруки. — Я сказал, что он...

Копейкин несмог договорить – на последнем слове он споткнулся, все же не сумев сдержатьрыдания. Он снова сгорбился, уткнувшись лицом в колени, и вцепился пальцами вволосы. Все молчали. Завуч смотрела на Мишу в недоумении, помощница инспекторабеспомощно перебирала бумаги.

Инспекторнаблюдал за ним несколько секунд.

— Всё, хватит.— Он жестом остановил помощницу, которая потянулась к блокноту. — Дайте емуминуту. Марья Ивановна… — Он посмотрел на завуча. — Если можно, вы не могли бывыйти?

Завучдействительно вышла, но Миша не заметил – так и не поднял головы. Инспектор напару минут занялся своими делами, пока Копейкин хотя бы немного не успокоился.

— Наталья, — онобратился к помощнице. — а можешь сбегать в двенадцатый кабинет? У нас тамбумаги по Костанаку остались…

Она кивнула, иоперативно выбежала в коридор. Инспектор наклонился к Копейкину.

— Слушай меня,Миша. — Заговорил он настороженно. — Я знаю, что ты не хотел его смерти. Язнаю, что у тебя сейчас сложный период. Но ты должен собраться. Прямо сейчас.Потому что я — твой единственный шанс. Понимаешь? Единственный. Тебе сейчассовсем не выгодно злиться на меня. Рыдать – тоже невыгодно.

Копейкинмедленно поднял голову. Его лицо было красным, опухшим от слез, в глазах стоялаживотная растерянность.

— Я... я незнаю, что говорить... — Прошептал он без капли прежнего цинизма.

— Говориправду. — Так же тихо сказал инспектор. — Но не всю. Говори ту правду, котораятебе не навредит. Ты был на взводе. Ты сорвался. А эти трое — Колядин, Святкин,Вахрушин — они годами его травили. Это правда?

Миша молчакивнул.

— Хорошо. Вот ивсё, что мне нужно. Ты подтверждаешь, что они его травили. А твой срыв — этоотдельный, частный случай на фоне их систематических издевательств. Так?

Миша сновакивнул, уже увереннее.

Помощницавернулась быстрее, чем ожидалось, напугав Копейкина резкими телодвижениями. Онаположила бумаги на стол инспектору.

— Вот и хорошо.— Игорь Владимирович откинулся на спинку стула и уже обычным, служебным тоном,для протокола, сказал помощнице: — Свидетель Копейкин подтверждает фактсистематической травли Костанака со стороны Колядина, Святкина и Вахрушина. Егособственный конфликт с потерпевшим носил ситуативный характер…

После допросаКопейкин, едва стоявший на ногах, понесся в туалет, создав ложное впечатление,что его допрашивают почти полчаса. Это очень беспокоило всех, кто уже знал обинспекторе, но особо напрягало Колядина.

В водолазке егобыло очень неудобно – чесалась шея, мешала этикетка. Колядин крутился на стуле– время шло бесконечно долго.

Он неожиданноподнял руку и отпросился выйти – просто, чтобы посмотреть на себя в зеркало,поправить свои волосы, убедиться, что водолазка смотрится на нем нелепо. Чтобыотвлечься и скоротать время.

Колядин толкнулдверь. Туалет был пуст, если не считать одну закрытую кабинку, из-за которойдоносились приглушенные, давящиеся звуки. Кто-то плакал, стараясь быть какможно тише. Когда же Колядин вошел, звуки совсем притихли.

Женя подошел кзеркалу, с подозрением косясь на кабинку. Умылся холодной водой, поправилдебильный воротник. Постоял так немного, и уже собрался выходить, но на выходеостановился – для вида хлопнул дверью, и тихо-тихо вернулся назад. Некто вкабинке заплакал громче. Колядин на цыпочках прокрался в соседнюю и наклонилсяк полу.

Остроносыетуфли Копейкина – одного из немногих, кто зачем-то носил сменку в школу наежедневной основе. Колядин притих. Хотел улыбнуться, но встряхнул головой –улыбаться было рано.

Он подошел кдвери, стоя сбоку, чтобы не засветить свои собственные ботинки, и с силойрванул дверь на себя – замочков в школьном туалете никогда не было. МишаКопейкин – весь красный и зареванный, каким его никто никогда не видел,испуганно поднял глаза. Он резким движением схватился за дверь, хотел потянутьее обратно на себя, но Колядин уже частично шагнул в кабинку.

— Копейкин? —Спросил он, не веря своим глазам. Он ухмыльнулся. — Ты чё ревешь?

Копейкин неответил – он был в полной растерянности. В его взгляде было столько стыда иненависти, что, казалось, воздух вот-вот закипит. Копейкин пытался отвернуться,вытереть лицо, сделать вид, что всё под контролем, но ничего из этого толком невышло: он был пойман с поличным в самом своем унизительном состоянии.

Женя окинул еговзглядом с ног до головы.

— Напел променя ментам? — Снова спросил Колядин, перегораживая выход. Он ловко выхватил изкармана телефон, навел на Копейкина камеру. — Улыбочку, подментованный.

Копейкиндернулся – он не слышал щелка, не знал, успел ли Колядин сделать фото, но, такили иначе – он с силой ударил его по руке. Телефон Жени отлетел к стенке, упална кафель экраном вниз. Колядин тут же схватил Копейкина за руки, но тот, какошпаренный, с силой пнул его ногой. Женя не удержал равновесия и упал,ударившись головой о пол.

— Удаляй! —Прошипел Копейкин, наваливаясь сверху. — При мне удаляй!

— Ага! — КивнулЖеня, улыбаясь. — Прям сейчас!

Копейкинсхватил его за ворот, притянул к себе, занося руку для удара, как вдруг увиделна грязном кафеле небольшой красный отпечаток. Колядин, заметив, как ярость вглазах Миши сменяется шоком, выдавил едва слышный, торжествующий смешок.

Он отпустилЖенин воротник так резко, будто обжегся. Отпрянул, поднялся на ноги и отошел напару шагов. Копейкин тяжело дышал, глядя на Колядина, который медленно садился,по-прежнему ухмыляясь и прижимая руку к ране на затылке.

— Испугался,сволочь? — Сипло спросил Женя. — А это оправдают тоже? А это? — Он кивнул всторону своего телефона. — Экраном вниз…

Копейкин неответил. Он молча развернулся и, не оглядываясь, почти бегом выскочил изтуалета.

Колядинприподнялся, перевернул телефон – по экрану расползлись созвездия трещин. Оноткрыл галерею – чуть смазанная фотография плачущего Копейкина была при нем.Довольно улыбнувшись, он снова подошел к зеркалу и покрутился, а убрав руку отголовы, обнаружил, что пальцы его теперь испачканы в крови. Чуть промыв волосыи прикрыв ими рану, от вымыл руки и, чуть щурясь от боли, вышел в коридор.

В классе он тутже переглянулся с Копейкиным, который, сидя на своем месте, на пару с Фросейсмотрел на него с превеликой ненавистью. Колядин, стараясь лишний раз необорачиваться ни к кому спиной, прошелся до своей парты и сел на место. Но непрошло и минуты, как в класс снова вошла завуч.

— Колядин. —Вздохнула она. — Колядин, пожалуйста, со мной.

Женя уверенновстал. Взглянув на Тряпичкина, который кратко ему кивнул, взглянув напоследокна Святкина с Вахрушиным, он подошел к двери. Тряпичкин тут же заметил рану наего голове, и нахмурился, еле слышно ругнувшись.

Колядин вошел вкабинет чуть сутулясь, с опущенной головой. Внутри все кипело, но онстарательно не подавал виду и играл роль, заготовленную Тряпичкиным. Драка сКопейкиным лишь придала ему странной, холодной уверенности. Инспектор, на видзлой и уставший, осмотрел его с ног до головы.

Без всяких«привет» и «здравствуйте» он начал неожиданно холодно, не так, как рассказывалиостальные:

— Ну что, Женя,готов рассказать, как вы с друзьями несколько лет травили одноклассника?

Колядиниспугался, чего не решил не скрывать.

— Вы вообще очем… — Глупо выдавил он.

— Неприкидывайся идиотом, это не к лицу. — Отрезал инспектор. — Последний раз,когда Валю видели. После того, как Копейкин его унизил, ты крикнул емувдогонку. Все слышали. Что ты сказал?

Женя молчал.

— Молчишь? —Инспектор понизил голос, становясь опасным. — Я тебе сейчас объясню. Пареньпропал. Если мы найдем его тело, это будет считаться доведением досамоубийства. А твой крик — последняя капля, последнее доказательство.Понимаешь? Ты сам делаешь себе хуже. Статья сто десятая. Тебе шестнадцать есть?А может и будет к тому времени… Следствие долгое. Да и детская колония – нерадость.

Он смотрел, какЖеня бледнеет, и видел, что бьет в цель.

— Я опросилмногих ребят. — Инспектор наклонился через стол. — Отметил для себя следующее:ты, в компании Вахрушина и Костанака, травишь Костанака уже который год. С этимможешь не пытаться спорить. Все это подтвердили. Но самое интересное – началосьэто в пятом классе. — Он сделал паузу. — После Арины. Интересно получается:сперва я знакомлюсь с тобой, Святкиным, Вахрушиным и Костанаком из-за дела пофакту смерти девчонки. А сейчас, спустя годы, все те же лица. Мне почему-токажется, что это неспроста. И мне кажется, ты знаешь, почему.

Женя затрясголовой, не говоря ни слова.

— Что тывыкрикнул Костанаку в тот день? — Спросил инспектор, возвращаясь к делу.

— Одно слово.

— Какое?

— Что он самвиноват.

— Виноват вчем?

Женя всемолчал. Инспектор повторил вопрос строже.

— В том, в чемего обвинял… — Женя нарочно запнулся. — Миша… Миша Копейкин…

— Не вертись! —Резко оборвал инспектор. — Копейкин сказал своё, а ты — своё. Что значит «самвиноват»? Виноват в чём? В том, что его годами травили ты и твои друзья?

— Я не травил.— Тут же, с искренним испугом в голосе, ответил Женя. — Мы просто… общались такиногда. А он всё неправильно понимал.

— «Общались»? —Инспектор язвительно усмехнулся. — Интересный способ общения. Все, кого яопросил, говорят, что главный заводила — это ты. Что это ты его бьешь,дразнишь, оскорбляешь. Это правда?

Женя смотрел нанего большими, круглыми глазами, как будто слышал это впервые.

— Я? Бью? Кто…кто так сказал? — Спросил он тихо, с обидой. — Это опять Копейкин?

— Неважно, кто!— Вспылил инспектор. — Я тебе про дело о возможном самоубийстве говорю, а тымне сказки рассказываешь! Ты вообще понимаешь, в какой ситуации находишься?

Он с силойшвырнул папку на стол.

— Давай так.Есть факт. После смерти Арины отношение к Костанаку в классе резко изменилось.И ты находился в эпицентре этого изменения. Объясни мне эту связь. Почему?Потому что Костанак – виноват в ее смерти?

Колядин молчал.

— Я помню васмаленькими. Вы все, как один, сказали, что Костанак «нечаянно толкнул ее».Ключевое слово – нечаянно. Вы все понимаете, что это случайность. Если этослучайность, то в чем была необходимостьтравить Костанака? — Он сделалпаузу. — Я тогда... мне тогда сказали дело закрыть. Не раздувать. Дети,стресс, все показания одинаковые — всё ясно. И я закрыл. Но Костанак же тогдавины своей не признал…

Время шло, Женявсе молчал, нервно перебирая пальцами.

— Так в чемвиноват Костанак? — Снова спросил инспектор.

— В том, в чемего обвинил Копейкин. — Отчеканил Женя.

— В чем егообвинял Копейкин? — С раздражением переспросил Игорь Владимирович.

— В том, что онведет себя, как жертва.

— Ясно. Японимаю это так: он стал вести себя, «как жертва», после инцидента в пятомклассе, чтобы не казаться агрессором. То есть, фактически, обвинения Копейкинаи твое «сам» отсылают к смерти Арины? То есть: «Костанак самвиноват всмерти Арины»? «Костанак – убийца Арины»?

— Я не понимаювас. — Выдавил Женя.

— Твое «сам» –означало «Ты, Валя – сам виноват в смерти Арины, и поэтому – на травлю себятоже сам обрек»?

— Не понимаю. —Повторил Колядин. — Совсем не понимаю, как это связано.

— Костанак –сам виноват в смерти Арины? — Спросил вдруг инспектор.

Женя всемолчал.

Инспекторвыждал пару секунд и спросил так строго, как мог:

— Костанак –убийца Арины?

Ответа непоследовало. Женя сидел, опустив голову, его пальцы бешено барабанили поколеням.

— Отвечай! —Рявкнул инспектор, ударив рукой по столу.

— Да. —Выдохнул Колядин.

— В глаза мнесмотри. — Приказал инспектор, не моргая.

Женя резкоподнял голову. Его глаза были полны слёз — от страха, от ярости, от бессилия.

— Да. —Повторил он.

Их взглядывстретились. В глазах Жени не было ни злобы, ни торжества – один только ужас иотчаянная просьба: «Отстань. Хватит. Не заставляй меня говорить». Это «да»,произнесённое прямо в лицо, было самой слабой, самой лживой клятвой, которуюинспектор когда-либо слышал.

И тут Женя, всёещё глядя на него, медленно, почти театрально, поднял руку и коснулся пальцамизатылка. Он поморщился, как от внезапной боли, и его взгляд помутнел.

— Голова… —Прошептал он. — Кружится… Темно… — Он резко обернулся к завучу, сидящей сбоку,нарочно демонстрируя ей голову. — Я, кажется… не могу…

Завуч ахнула,увидев кровь.

— ИгорьВладимирович! У мальчика кровь! Что случилось?

— Это Копейкин,— тихо, но отчётливо, глядя в пол, сказал Женя, — в туалете… только что.Телефон разбил мне и голову.

Инспекторсидел, вцепившись пальцами в край стола. Его лицо было бледным и почтиперекошенным от злости. Он видел спектакль, но не мог его остановить – любаяпопытка придраться сейчас выглядела бы чудовищно. Его планы рушились на глазахс катастрофической скоростью.

— Он… что? —Выдавила завуч, не веря своим ушам.

— Ударил! —Прокричал Женя, почти плача. — Телефон разбил! Я… Игорь Владимирович… Я… Япоэтому не совсем понимаю, о чем вы…

— Ты этосерьёзно? — Голос инспектора прозвучал хрипло. Он пытался взять себя в руки,вернуть себе роль следователя. — У тебя есть доказательства? Свидетели?

— ИгорьВладимирович, — строго сказала завуч, поднимаясь. — Мальчику нужно в медпункт.

Инспектор немог подобрать слов. Женя, продолжая изображать слабость, позволил вывести себяв коридор. На пороге он на секунду задержался, обернулся и посмотрел прямо наинспектора — коротким, тяжелым взглядом.

— Наталья, —бросил он помощнице, — будь здесь.

Он поднялся,помаячил над столом секунд десять для вида, и тоже вышел в коридор. Молнией онлично побежал до класса. Не стучась, он распахнул дверь, прервав урок наполуслове.

Когда класслично увидел человека в форме – сердце каждого ушло в пятки.

— Копейкин. —Произнес инспектор ровно. — Со мной. Немедленно.

Все тотчасуставились на Копейкина. Даже учительница посмотрела на него с опаской.

Миша вышел. Вкоридоре инспектор схватил его за локоть и почти уволок в первый открытыйпустой кабинет, не дав ему опомниться, запер дверь изнутри висящим на гвоздикеключиком.

— Ты совсемидиот?! — Прошипел он. Он встал так близко, что Миша отшатнулся к столу. — Ятам из кожи вон лезу, чтобы выгородить тебя, пока ты ревёшь, как девчонка, аты... ты находишь время и силы избивать Колядина?! Это правда!?

— Он... он меняснимал... — Начал было Копейкин, снова будучи на гране, но инспектор грубо егоперебил.

— Да мнеплевать! У него на затылке кровь! КРОВЬ, Копейкин! И завуч это видела! Онсейчас в медпункте, и если он напишет заявление, тебе конец! Ты понимаешь?! Тыответь мне сейчас: ты его бил? Да или нет?! И только попробуй сейчас зарыдать.

Миша всеотступал, вжимался в стену, и с каждым словом инспектора – все пригибался ипригибался. Он не плакал, а был на грани истерики, когда слезы текут беззвучно,сами по себе.

— Отстаньте… —Выдохнул он. — Умоляю, не трогайте меня… Оставьте…

— «Отстаньте»?— Инспектор смотрел на него с отчаянием и злостью. — Миша, я тебе помочьпытаюсь! Ради мамы твоей!

— Не надо мнепомогать! — Закричал Копейкин. — Отстаньте! — Он метнулся к двери. — Я ненавижувас, ненавижу! Не хочу вашей помощи! Не нужна она мне!

Забыв, чтодверь запрета, а ключик у инспектора, он принялся с силой дергать ручку двери. Потомон с отчаянным рыком ударил по ней кулаком.

— Открой... —Он обессиленно сползал по двери на пол. — Откройте... я не могу... я не могубольше...

Инспекторосторожно подошел ближе и присел на корточки с хрустом в коленях.

— Не трогайтеменя. — Тут же сказал Копейкин, хотя инспектор, кажется, и не собирался. —Откройте…

— И за что тыменя, стесняюсь спросить, ненавидишь?

— Вы семью моюразрушили. Все разрушили. До последнего.

— Не припомнютакого.

— Вы… Из-завас… Мама… — он запинался на каждом слове, — зачем мама за папу замуж вообщевышла, если всю жизнь вас любила? Зачем она нас с Фросе й родила, если мы не нужны ей?

— Откуда вообщевзялся последний вывод? Миша, вы с Фросей для своей мамы – самое дорогое в еежизни. К твоему сведению, я работаю здесь со вчера. Все твои одноклассникисказали, что ты – мудак. И, судя по всему, ты действительно – мудак. Я ещевчера вечером сказал твоей маме, что не хочу тебя покрывать. Потому что – во-первых– я не хочу покрывать никого. Во-вторых – ты, черт возьми, откровенно виноват!И ты продолжаешь это доказывать! Но мама твоя так за тебя переживала, что всюночь плакала, не спала. И ты говоришь, что ты ей не нужен. Разве так можно,Миша?

Копейкин сиделна полу, прислонившись к двери, глядя в никуда.

— Она...плакала? — Переспросил он.

— Всю ночь.Из-за тебя. Из-за того, что ты натворил. И из-за того, что я не хочу тебяпокрывать.

— И правильно.— Прошептал Миша. — Не надо. Ничего не надо. Ни её слёз, ни вашей... вашейгнилой помощи.

— Почему онагнилая? Потому что она от меня? Потому что я — плохой человек?

— Вы всеплохие, — выдохнул Копейкин, закрывая глаза, — вы... взрослые. Вы все лжёте.Сначала лжёте, что любите, потом лжёте, что помогаете. А на деле вам всё равно.Вам надо, чтобы было тихо и удобно… Мама… родила детей от нелюбимого человека.Чтобы что? Чтобы зачем? Папа… которому лишь бы шито-крыто было… Мама тоже папеговорила, что любит. Я… а я наивно думал, что у нас любящая, большая семья…Папа… который тоже – вроде бы и любит… а потом говорит – в интернаты вас поразные концы света…Чтобы что? Чтобы зачем? Сам на маму обижен, что она его нелюбила, сам любить не умеет – потому что глаза закрывал, а выходит – и он ее нелюбил… раз ему все равно было… только когда узнал, что Рая – аутистка… тогдатолько… потому что, потому что – это уже не шито-крыто… Знаете, будь вы блондин– ему бы все равно было… потому что тогда другим и не было бы видно… что она неего дочь…

Колядин, темвременем, сидел в кабинете медсестры. Ранка больно щипала, но боль хоть немногопривела его в чувства – слова инспектора так ударили по нему, что он серьезнорисковал упасть в обморок. Понимание, что ему придется вернуться в кабинет кИгорю Владимировичу, мучило его, но он ничего не мог с этим поделать. Нидумать, ни готовиться не получалось. Женя маячил на гране ступора.

Когда онвернулся, инспектор как и не вставал. Он еще немного потыкал Женю, покричал нанего, но тот уже неиронично ничего не понимал. Не сумев выдавить из него нислова, Игорь Владимирович отпустил его.

Когда Колядинвернулся, и урок закончился, Тряпичкин, Вахрушин и Святкин облепили его со всехсторон. Они утащили его под лестницу, как контуженного. Женя явно был не в себе– он путался в словах, и у него действительно кружилась голова – но не отудара, а от стресса. Святкин и Вахрушин донимали Женю, как могли.

— Я так и непонял! — Не унимался Святкин. — Что он говорил про Арину?

— Про Арину… Онпро Арину… Ну, спросил, кто Арину убил…

Колядин съехалпо стене, опустив голову на колени. Святкин и Вахрушин, поняв, что выжать изнего ничего не выйдет, и увидев, что он совсем не стоит на ногах, врастерянности отстали, перешептываясь между собой.

Колядин осталсянаедине с Тряпичкиным.

— Миша… —Пробурчал Колядин, глядя на него замылено. — Пойдем домой, а? Пожалуйста. Тыпойдешь со мной? Скажи что-нибудь… Что голова у тебя болит…

Тряпичкинприобнял Колядина за плечи и похлопал его по спине.

— Ты молодец. —Сказал он. — Всё сделал, как надо. Держался. Молодец.

Он помолчал,давая словам дойти.

— Пойдем домой.— Тряпичкин поднялся, легко приподняв Женю за локоть. — Сдалась нам эталитература дебильная…

Глава 14

И хотя Копейкинне подтвердил, что видел Валю последним, поисковая группа всё же вышла на егослед. Сначала удалось установить, что он купил билет на автобус: выяснилисьвремя отправления, пункт прибытия и даже свидетели, которые видели его в пути.Поисковики прочесали весь маршрут, тщательно осмотрели вокзал в городеназначения.

Выяснилось, чтоВаля покинул вокзал уже в темноте и скрылся в неизвестном направлении. Здесьего след оборвался.

Версию осамоубийстве рассматривали — для этого имелись основания — но на деле обсуждалиуже не так бурно. На первый план выходил вариант самовольного побега. При этомникто не исключал, что Валя мог намеренно уехать в другой город, чтобыпокончить с собой — подальше от дома, где его вряд ли станут искать. Все-такион сломал и выбросил симку, кроме паспорта и денег, необходимых для покупкибилета на автобус, не взял с собой почти никаких личных вещей, а значит – либопланировал вернуться скоро, либо – не возвращаться совсем.

АлисаДмитриевна была на грани срыва. Её неоднократно допрашивали, но она несопротивлялась и старалась помогать следствию — осторожно, взвешивая каждоеслово. Найти Валю стало для неё главной задачей, однако она отчётливо понимала:излишняя активность может сыграть против неё. Страх почти довёл её до отчаяния.Она почти поверила в Бога.

Если Валя всеже вернется и расскажет об их «отношениях»… Порой она с ужасом осознавала, чтов глубине души надеется на то, что он мертв. Никто и не думал обвинять ее в егосамоубийстве – Колядин, Святкин и Вахрушин были куда более достойнымиподозреваемыми, а их «травля» — куда более достойным поводом умереть.

Мать Вали местасебе не находила. Дни сливались в бесконечную череду слёз: она то рыдала, товдруг вскакивала, металась по квартире, хваталась за телефон, снова бросалаего, не в силах ни на что решиться. Её захлестывала злость и вина — за то, чтопропускала мимо ушей его тихие жалобы.

В памятивсплывали разговоры: он ведь не раз говорил, что не хочет идти в школу.Бормотал за ужином: «День прошёл так себе…», а она лишь отмахивалась, выдаваладежурные фразы: «нужно уметь постоять за себя», «не обращай внимания», «всечерез это проходят».

И Дед его, НиколайИванович, не сидел сложа руки. Он пытался искать внука самостоятельно — обходиллес по просекам, заглядывал в заброшенные пристройки, бродил по пустырям. Новсе бестолку.

Разбиратьсяс Валиными немногочисленными «друзья» пришлось его маме. Николай Иванович невставлял ничего не лишнего. Но одним вечером, за ужином, он нечаянно выяснил,что «другом» Вали считается один только Марк.

Ни про какую Алису,которую Валя сам же назвал «подругой», не было и речи.

Это настораживало, ноНиколай Иванович пока решил не пугать и без того запуганную сноху. Своимисобственными силами он отыскал номер Марка и через день-другой позвонил ему.

— Да? — Раздался голосМарка, — Ало, мошенники?

— Здравствуй. — НачалНиколай Иванович спокойно, — Не мошенники. Николай Иванович, дедушка ВалиКостанака.

Бедный Марк уже заранееготовился заплакать. Ужасно устал он от этого.

— Здравствуйте… —Поздоровался он вежливо.

— Слушай, у Вали крометебя друзья есть?

— Нет…

Повисло молчание.

— Он говорил, — ПродолжилНиколай Иванович, — У него есть подруга. Алиса.

Марк почти что оцепенел.

— Алиса? — Переспросил он,подумав, что не расслышал. — Не знаю… В нашем окружении одна Алиса. Но она неего подруга. Она наша учительница.

Что-то завыло в груди уНиколая Ивановича. Все сложилось в одну картинку. Он задал пару уточняющихвопросов касаемо внешности, и, к своим опасениям, получил от Марка одни толькоподтверждения.