Ряженье

— Разницу вденьгах... я не знаю, как они её делят. —Продолжала Каролина. — Но ваш отец подписывал эти накладные. А мой — ихисполнял. Это схема. И это только один раз. Если они так делали с шинами, тонаверняка и с другими вещами — с бензином, с запчастями...

— Я… — началМиша с опаской, — я даже не знаю. Отец – воровать? Я бы еще поверил, чтоКарельский… — Он замолчал, засомневался.

— Поверил бы,что мой папа – вор? —Переспросила Каролина. Она откинулась на спинкулавочки. — Смешно получается. Просто какое-то издевательство.

— Я не то имелв виду.

— Забудь.Выходит, стереотипы не просто так рождаются.

— Да как жетак? — Спросила Фрося спустя секунд десять. — Это просто в голове неукладывается…

Мишаприподнялся с лавочки.

— С каждым днемя узнаю все больше о нашей милой семейке… — Он улыбнулся с горечью. — Папа –вор, мама… — он замолчал, не решаясь произнести это слово. — Изменщица… почему…почему все должно быть так?

Фрося закрылалицо руками, её плечи затряслись.

— И все-таки. —Сказал Миша, протирая лицо. — Все-таки, это наш шанс… Хороший шанс…

— Да. — КивнулаФрося опечаленно. — Спасибо тебе, Каролина, что рассказала… Ты… Ты поможешь намсобрать компромат?

— Помогу.

— Тогда, —продолжил Копейкин сквозь зубы, — тогда, получается, мы начинаем новоерасследование…

Вечером того жедня Колядин сидел на гараже, свесив ноги, и старался поджечь сигарету. Ледянымируками он отчаянно щёлкал колёсиком, но зажигалка его подводила. Крыша гаражабыла страшно холодная, а на горизонте ревел страшно-яркий, ядерно-оранжевыйзакат.

Зажигалкаподдалась — Женя стёр уже все пальцы, и маленький, горячий огонек наконецподжёг чуть сырую бумагу. Колядин с усердием затянулся, и дым, едкий и тёплый,на секунду согрел его изнутри, прежде чем вырваться на холод.

Сегодняшний шокпостепенно сходил на нет— все эти истории: слова Марка, Кати и Ксюши, множествофактов и сплетен слились в одно целое. Женя был так перегружен, так усталразвязывать узлы, что уже не мог и хотел ни о чем думать. Но тревога неотпускала ни на мгновение.

Тряпичкинмаркером вырисовывал мелкие, причудливые граффити на крыше. Какой-тоабстрактный зверь, надписи...

— Миш. —Окликнул его Колядин, не оборачиваясь.

— А? —Отозвался тот.

— Мой папавыходит из тюрьмы в конце года.

— Я помню. —Кивнул Миша, проводя жирную линию.

— В ноябре.

Тряпичкинничего не ответил. Женя стукнул пальцем по сигарете, и первый пепел полетелвниз порочными снежинками.

— Я... —Продолжил Женя, запнувшись. — Я, наверное, должен быть рад? Я его... непомню... Мама почему-то не брала меня на длинные свидания. И честно — славабогу... Я и короткие едва выносил... И говорил на них в основном я.... Бредвсякий... Чтобы время скоротать. Но в жизни о чем с ним говорить? Просто о чем?

— Я не знаю,Жень. — Честно ответил Тряпичкин. — Думаю, тебе необязательно старатьсявыстроить с ним теплые отношения.

— Я боюсь его.

Рука Тряпичкиназависла в воздухе, и он поднял голову на Женю.

— Боишься, чтотюрьма его поменяла?

— Нет. Я боюсь,что он такой же.

— Какой?

— Как я.

Тряпичкинподнялся и подошёл к краю гаража. Посмотрел сверху вниз — на Женю, на землю. Нато, как кружится в воздухе ещё одна порция пепла.

— Кого твойотец убил? — Спросил Тряпичкин. — И за что? Как?

— Я не знаю.Мама никогда точно не рассказывала. Я от разных людей слышал — от соседей, отзнакомых... Вроде бы как какой-то мужик приставал к маме... Ну, отец разозлилсяи... видать убил его? Со злости.

Женя замолчал,опустив глаза.

— И я…

— Не начинай. —Перебил его Тряпичкин.— Ты не твой отец.

Женя чутьпомолчал.

— Отец за мамузаступился. — Ответил он наконец. — А я? Я из-за собственного страха человекана тот свет отправил. И делал это медленно, годами…

Он швырнулсигарету в темноту.

Неподалёкувдруг послышались голоса — Святкина и Вахрушина. Колядин и Тряпичкин нешелохнулись, не обернулись. Женя лишь лихо вздохнул.

Святкин иВахрушин поднялись на крышу. Завидев силуэты Колядина и Тряпичкина у парапета,Олег громко выкрикнул:

— Да ёкарныйбабай! — Он взмахнул руками и злобно топнул ногой. — Только хотели от ваших рожотдохнуть!

— Иди к чёрту!— Рявкнул Колядин, не оборачиваясь. Он достал вторую сигарету, поднёс к губам,снова принялся мучить колёсико зажигалки. Солнце уже село, воздух сталпронзительно холодным, и губы Жени слегка дрожали — то ли от холода, то ли отнервного напряжения. — Это наше место!

Святкин иВахрушин проигнорировали его слова. Ругаясь вполголоса, они прошлись по крыше,потом тоже присели на край, на корточки. Олег, заметив сигарету в рукахКолядина, тут же протянул руку:

— Дай одну.

— Этопоследняя. — Отрезал Женя, сжимая сигарету между пальцами.

— Ну и иди нахер. — Святкин полез в карманы, достал свою полупустую пачку и солиднуюзажигалку. Щёлкнул крышкой, протянул одну сигарету Вахрушину, другую зажалмежду губами. Яркое пламя зажигалки на мгновение осветило его лицо — резкое,раздражённое. Огонь перекинулся на обе сигареты, и Олег, выдохнув дым, бросил:— У нас свои.

Колядинпродолжал щёлкать колёсиком — раз, другой, третий. Звук был противным инавязчивым. Женя отворачивался, пытаясь поймать искру, но ветер гасил малейшеепламя.

— Ну что тыдрочишься с ней?! — Вдруг рявкнул Святкин, не выдержав. — Смотреть не могу, какбесит! Сюда иди!

Колядин, почтизавизжав, послал его на три буквы, но Олег уже дёрнул его за куртку, груборазвернул к себе.

— Да чё тебенадо?! — Женя замахал руками, пытаясь отстраниться.

— Да прикури,идиот!

Святкинприхватил его грубым, агрессивным движением и подтянул ближе. Он наклонился, иих сигареты коснулись кончиками. Пламя перетекло с одной на другую. Колядинзамер, удивлённо моргнул. На секунду всё замерло: холод, ветер, напряжение —остался только огонек. Женя растерянно посмотрел на свою сигарету, потом наОлега. Святкин тут же отстранился, прошептав себе под нос пару оскорблений.

Минуту онисидели в молчании.

— Ну чё вы,мужики? — Наконец спросил Вахрушин.

Все вздохнулипочти синхронно.

— Если онпомер, — медленно произнёс Женя, — нужно найти его труп раньше, чем это сделаютменты.

— Колядин. —Устало сказал Вахрушин, протирая глаза.— Ты скажи: ты это серьёзно? Тебе правда все равно, или тыпритворяешься?

Ветер трепалволосы Колядина, и он долго молчал, глядя на кончик тлеющей сигареты. Наконецон холодно посмотрел на Вахрушина.

— Вахрушин, —сказал он тихо, почти шёпотом, — а ты подумай. Как думаешь?

— Не знаю. Какбудто ты ответить боишься больше, чем того, что Валя мёртв… Как будто вам всемплевать, что он мёртв.

Святкин резковыгнул бровь, потом толкнул Вахрушина в бок — не сильно, но ощутимо.

— Чего? —Спросил Саша Олега.

— Да ничего,блин. — Ответил Святкин раздраженно и чуть помолчал. — Ты, Вахрушин, старуюситуацию не отделяешь от этой. То, что было с Ариной – это одна история. То,что происходит сейчас – история другая. И мы в ней правда не виноваты. —Знаешь, в чём разница? Тогда, когда мы на Костанака свалили… — он бросил косойвзгляд на Женю, — это чистая трусость была. Но что же нам теперь — не жить? Асейчас… Сейчас ведь правда Копейкин виноват. И ты говоришь: «Что мы опять валимна кого‑то третьего?» Так мы не валим. И он не третий.

Колядин весьсжался.

— И что же, —спросил Вахрушин с ноткой разочарования, — вы оба правда в это верите?

— Во что?

— В то, что мыне виноваты.

Колядину дикозахотелось встать и уйти. Он не верил ни во что, кроме собственного страха. Ион отлично понимал: Валя «исчез» не из-за одного Копейкина. Копейкин сталпоследней каплей, а Женя, ослеплённый паникой, еще и добил Валю, не видя, чтопереступает роковую черту.

Они втроем –он, Святкин и Вахрушин – все совсем разные. В пятом классе страх ударил поСвяткину достаточно сильно, чтобы сдать Костанака, но недостаточно сильно,чтобы инициировать травлю. Травлю начал он, Колядин. Самый трусливый. Самыйподлый. Потому что его страх всегда был сильнее.

Святкин же —верил. Или старался верить. Он помнил, как они на время отстранились отКолядина, чувствуя, что ложь перешла все границы. Но страх — штука липкая. Онмедленно, но верно втянул в эту грязь и Олега. Святкин сам того не заметил. Итеперь он яростно цеплялся за версию о собственной невиновности, потому чтолюбое сомнение вытаскивало на свет неприглядную правду.

— Мы? —Переспросил Святкин с раздражением. — Мы с тобой у стены стояли. Какая вина? Очем там думал Копейкин – я не знаю. И зачем Колядин под конец свои пять копееквставил – я тоже не знаю.

— И я не знаю…— Пробурчал Колядин, глядя во мрак.

— Он ушел, —сказал Вахрушин четко, — потому что его четыре года травили. А не потому, чтона него Копейкин наорал единожды.

— И че тыхочешь, я не пойму? — Спросил Святкин.

— Разделить свами вину. А вы ее упорно отрицаете.

— Слушай,Вахрушин, — неожиданно встрял Колядин, — если он помер – этого уже не вернуть.Ты сесть хочешь? Чтобы что? Ради великого искупления? Зачем? Это не стоит того.И не наступит никого искупления. Ты просто жизнь себе загубишь. Из-за глупости.

— Смерть – этоглупость? — Спросил Вахрушин с пренебрежением. — Ты идешь по головам, Колядин.Смерть – одна, вторая! Да ты почти серийник! И тебе нормально?

— Да ненормально мне! — Женя вскочил на ноги, швырнул окурок и вдавил его в шиферкаблуком. — Не нормально! Но если я сяду — мне легче не станет! Станет хуже! Яжить хочу, блин!

Ветер подул сновой силой. Тряпичкин, что сидел чуть поодаль неподвижной тенью, вдруг сказал:

— Во-первых, —начал он тихо, — отойдите все от края, дегенераты. Вам мало что ли? — Онвыдержал паузу, глядя на каждого. — А во-вторых... Откуда у вас всех такаяжелезобетонная уверенность, что Костанак мёртв? Инспектор сам-то ничего незнает. Они даже следов его найти не могут. Его нет. Тела нет. Нет дела — нетдела.

— Просто… —Колядин заговорил чуть позже. — Если инспектор здесь – значит его мать заявкунаписала…

— Ну и что? —Парировал Тряпичкин. — Может, он просто сбежал из дома.

— Куда? — Резкообернулся к нему Святкин. — К кому? У него же никого нет. А если идти некуда...— Он не договорил, но все поняли, к чему он клонит.

— Ещё... —неуверенно встрял Вахрушин, — Нина на картах погадала.

— И? — СпросилКолядин. — Что нагадала?

— Что он умер,придурок! — Вахрушин развёл руками, словно извиняясь за абсурдность своего жевысказывания.

Они ненадолгозамолчали.

— Вы идиоты? —Спросил Тряпичкин. — Я понимаю, крыша у вас потихоньку съезжает от всего этого…Но нужно хотя бы стараться мыслить здраво.

— Слушай, мыпросто готовимся к худшему. — Отмахнулся Вахрушин.

— Вы неготовитесь, а сопли какие-то размазываете. Может, стоит здраво оценить ситуациюнаконец? Прикинуть, что вам будет?

Святкин резкоподнял голову, сузил глаза.

— Ничего нам небудет. Ничего не докажут. Сегодня все… Даже Марк… сказали, что Копейкинпоследний орал на него. Один чёткий след. Нас там и близко не было.

Вахрушинпосмотрел на Святкина почти с сожалением.

— Так… — Тихоначал Вахрушин. — Ладно, Олежа… Ты думай о своем… — Он обернулся к Колядину. —Систематическая травля? Четыре года? Её полшколы подтвердит. Это же... — Онзамялся, подбирая слово.

— Сто десятая.— Холодно, почти профессионально вставил Колядин. Все взгляды обратились кнему. — Доведение до самоубийства. Если докажут, что именно наши действия —ключевые. И если вам уже шестнадцать, — он посмотрел на Святкина и Вахрушина, —то вам — тюрьма. Мне пятнадцать — колония для малолеток. Не санаторий, будьуверен.

— А... а если истарую историю вскроют? — Прошептал Вахрушин. — Про Арину...

— Сокрытие, —коротко бросил Колядин, — лжесвидетельство, враньё на допросе по факту смерти.Мелочь, конечно… но к общей картине прекрасно пришьётся…

Святкин,бледнея, но всё ещё пытаясь держаться, выдавил:

— А на зоне...Сто десятая... Это сильно плохо?

— Да. — ОтветилКолядин без раздумий. — Там сидят те, у кого есть хоть капля понятий. А попонятиям, — он сделал паузу для верности, — человеку, который довёл невинногодо петли… Ну… Как бы сказать… Жить не дадут…

— Ладно-ладно!— Святкин замахал руками. — Этого не будет… Все – на Копейкине.

— На Копейкине…— Повторил Женя, задумчиво рассматривая во мраке узоры, что выводил Тряпичкинна крыше.

Колядин постоялтак еще чуток, как вдруг его передернуло. Он вскинул голову, широко открылглаза.

— Копейкинаотмажут. — Сказал он тихо и чётко.

— С чего вдруг?— Тут же огрызнулся Святкин.

— Потому чтоего мать — шлюха, которая трахается с инспектором! — Почти выкрикнул Женя, и вего голосе звенели и злоба, и отчаяние. — Понял? Его отмажут по блату!

Воцариласьмёртвая тишина. Святкин и Вахрушин были совершенно обескуражены и не находилислов. Женя тяжело дышал, глядя на их потрясённые лица.

— Чё? — выдавилСвяткин.

— Всё! — Женяедва ли не покраснел. — Я пошёл. Сидеть тут — время терять!

— Жень,погоди... — начал Вахрушин, но Колядин уже спускался с крыши, не оглядываясь.

Тряпичкинбросил на Вахрушина и Святкина короткий, оценивающий взгляд, быстро поднялся и,кивнув на прощание, бросился догонять Колядина.

Колядин не шел,а бежал. Он слетел по железной лестнице, рванул во дворы. Это осознание,резкое, внезапное, обернулось вспышкой кошмарной злости. Вахрушин и Святкинвыводили из себя. Костанак, который взял и сдох, подставив их всех. Копейкин, окотором он умудрился забыть, не подумать! Несправедливость, отчаяние простоубивали его изнутри.

Колядинзакричал, ругаясь, и с силой ударил кулаком по стене. От боли стало почтихорошо, и он ударил снова – хотелось не останавливаться: крушить, ломать,рвать, выбить стёкла в ближайшей машине, разнести палатку с шаурмой, вломитькому-нибудь в рыло.

Тряпичкин резкоодернул его за плечо.

— Успокойся,дегенерат! — Закричал он ему прямо в лицо.

Колядин с силойоттолкнул Тряпичкина.

— Всему конец!Всему! Его мать спит с ментом! Это всё! — Он почти не дышал, слова вылеталискороговоркой, спотыкаясь друг о друга. — Его отмажут! Сделают белым ипушистым, а нас... нас задушат! За него! За Костанака! За всё! И мы ничего несможем! Ни-че-го! Потому что у него шлюха-мать и она трахается с тем, ктодолжен всё расследовать! — Вдруг в его глазах мелькнула какая-то дикая, детскаянадежда. — А может... Может, он... адекватный? Мент-то? Может, он всё равнодокопается? — Но тут же Женя сам себе ответил, и взвыл ещё пронзительнее отгорького осознания. — О чем я, где он — адекватный?! В прошлый раз он делозакрыл! Закрыл, и мы вышли сухие из воды! А сейчас... сейчас он её сына будетвыгораживать! Понимаешь!?

Тряпичкин далему легкую пощечину.

В восемьпятнадцать следующего утра он ждал Колядина у подъезда, от скуки разглядываяободранные брошюры о помощи наркозависимым. Женя вышел на пару минут позжеобещанного, и, выпрямив спину, зачем-то принялся снимать куртку.

Вид у него былуверенный, волосы – как обычно растрепанные, а штаны были заправлены вберце-подобную обувь на тугой шнуровке. Из-под расстегнутого адидаса светиласьневыносимо белая, выглаженная рубашка. На манжетах поблескивали кричащиезапонки.

— Я готов. — Спафосом заявил Колядин, расставив ноги в позе супергероя.

— Ты чё, идиот?— спросил Тряпичкин в недоумении.

Колядинискренне удивился. Он даже оглядел себя.

— Смысле? Япостарался одеться посолиднее. Для ментов.

— Ты как вор взаконе на сходняк вырядился. — Безжалостно ответил Тряпичкин. — Ты определисьуж: рубашка или адидас. Еще бы галстук сюда накрутил.

— Чего? Я думалгалстук надеть, но я не особо умею его завязывать… И я его не нашел. Толькобабочку нашел… Но это как-то… по-гейски? Решил не позориться.

Тряпичкинобреченно вздохнул. Без лишних слов он схватил Колядина за шиворот и грубозатолкал обратно в подъезд. Женя завизжал, забрыкался, требуя объяснений.

— Мы опоздаем!— Кричал он. — Чё тебе надо!?

— Переодеватьсябудем. Слабоумный.

Они вошлиобратно в квартиру. Тряпичкин, убедившись, что дома у Жени никого, увереннопрошел в комнату и распахнул шкаф. Его взору предстало унылое зрелище: помятаятолстовка, которую Женя носил до своего «возвышения», до адидаса, две парыджинс, одни несчастные, затертые брюки и одинокий свитер. Пару рубашек —утепленных, не белых.

— Понятно. —Мрачно сказал Тряпичкин. — А у брата, может, что-то есть?

— У брата? —Женя удивленно моргнул. — Так вот же, — он ткнул пальцем в тот же шкаф, — этовсё его вещи.

— Это же твоивещи.

— Они же и вещибрата! Я же донашиваю! — С обидой в голосе объяснил Женя. — Из его личногошкафа я уже давно всё перетащил. Это наше общее наследство.

Тряпичкин сновавздохнул.

— Хоть что-то утебя есть, в чём ты выглядишь... ну... нормально? Не как гопник на выпускном?

Колядиннахмурился.

— Так вот! — Онпоказал на свою рубашку. — Она приличная! Глаженая!

— Колядин. Тыее хоть раз в жизни надевал? Ты даже на первое сентября был в футболке.

— Надевалвообще-то! — Вспылил Женя.

— Когда?

— Когда...когда ходил на репетицию вальса с Копейкиной!

— Точно! —Протянул Тряпичкин с убийственной издевкой. — Как я мог забыть твой звездныйчас? — Он принялся открывать все немногочисленные ящики в шкафу. — Зато носкову тебя до черта… А, они все по одному. Тогда ясно.

Отчаявшись, онзасунул руку в самый дальний угол верхней полки и нащупал что-то мягкое инемнущееся. Это оказалась серая, неприметная водолазка — немного поношенная, ночистая и целая.

— Вот. —Безрадостно произнес Тряпичкин, швырнув водолазку в Женю. — Снимай свой цирк,надевай эту парашу.

— Она мнебольшая! — Возразил Женя, швырнув водолазку обратно в Тряпичкина.

Тот перехватилводолазку прежде, чем она упала ему на лицо.

— Надевай! —Заорал он, снова бросив ее в Колядина. — Хотя бы посмотрим!

— Чё смотреть,если я итак знаю, что она большая!? Ты как мама говоришь! У нас времени нет!

— Нет временина твои визги! Надевай, я сказал!

Колядин,заворчав, стал переодеваться.

— Слушай сюда.— Заговорил Тряпичкин спокойно. — Твоя задача — выглядеть не «посолиднее»,а незаметнее. Вот тебе водолазка: серенькая, никчёмная. Тебя должныувидеть и сразу забывать. Ты — тихий, незаметный ученик, который учится натройки, ни с кем не дружит и никого не трогает. Понял? — он замолчал, но вдругдобавил уже эмоциональнее: — А не Маратик из «Слова пацана»!

— Да понял я! —Закричал Колядин с раздражением. Он надел водолазку – и она оказалась ему почтикак раз. — Всё, ты доволен?

— Нормально. —Кивнул Тряпичкин. — Сейчас еще волосы поправим.

— Я понять немогу, тебе в переодевашки охота поиграть!?

Тряпичкин силойпотащил Колядина в ванную. Тот сопротивлялся, упирался пятками в пол, хваталсяза дверные косяки и крыл Мишу самыми изобретательными матами. Тряпичкинприставил его к раковине, схватил с полки гребень, намочил его холодной водойи, встав за спиной Колядина, блокируя обе его руки, стал расчесывать его неосторожно, но и не грубо.

Через минутумокрые, прилипшие к голове волосы немного утихомирились. Тряпичкин отступил нашаг, окинул свою работу взглядом и снова подошел, чтобы поправить одну прядь намакушке.

— Ну вот. — Онобхватил лицо Жени руками. — Запомни этого человека.

— Все равно,когда я приду в школу, кудри вылезут. — Прошипел Колядин, косясь на своеотражение.

— Без шапкизначит пойдешь.

— Я похож наБерга.

— Очки бы унего свиснуть… — Тряпичкин чуть улыбнулся, глядя на Женю в зеркале. Он похлопалего по щекам, — Ну мальчик-зайчик.

Без четырех минут они снова вышли на улицу.

— И толькопопробуй там начать орать. — Ровно произнес Тряпичкин по дороге до школы. —Сиди тихо, смотри в пол, ничего не отвечай. Изводить будет – не реагируй. Ненужно с ним спорить.

Они опоздали.Кроме Костанака, в классе теперь не было еще и Марка. Женя и Миша присели насвои места, извинившись. Колядин готовился отправиться на допрос в любоймомент, но гадать, кого вызовут раньше – его или же Копейкина – былобессмысленно.

Первый и второйуроки прошли весьма мирно. На третьем уроке завуч наконец нарисовалась вдверях.

— КопейкинМиша. — Сказала она четко. — Со мной, пожалуйста, пройдемте.

— Что? —Переспросил Копейкин. — Зачем?

Так и неполучив ответа, он все же вышел. В коридоре он шел за завучем, гордо выпрямивспину. Он мучил бедную завуча вопросами, и та, порядком уставшая за эти дни,лишь негромко вздыхала.

Инспектор всевращал ручку, и когда дверь открылась — он резко вскинул голову. В кабинетвошла сначала завуч, а за ней — Копейкин, который пока что не видел его, и сраздражением объяснял завучу, что снимать его с уроков — решение сомнительное.Завуч кивнула в сторону инспектора, и Миша поднял голову.

Вся этанебрежность и высокомерие мигом пропали с его лица — он резко замолчал, авзгляд его стал такой потерянный, что инспектор и сам растерялся. Однако«узнавание» длилось недолго — Копейкин тут же помрачнел, нахмурился и посмотрелна инспектора, как на самого страшного врага: человек, который фактическиразрушил их семью, смеет сидеть здесь и смотреть на него, как ни в чем нибывало.

Завуч легонькотолкнула Копейкина. Он опустился на стул, убрав руки в карманы, и посмотрел наинспектора отрешённо.

Инспектор началмягко, но слова шли с трудом:

— Михаил,здравствуйте. Меня зовут Игорь Владимирович...

— Приятнопознакомиться. — Перебил Копейкин.

Инспекторнедолго молчал, подавив раздражение.

— Не переживай,это просто беседа...

— Я непереживаю. — Опять отрезал Копейкин.

И снова повислонедолгое молчание. Помощница инспектора переглянулась с завучем.

— Попрошу меняне перебивать. — Сказал инспектор уже строже, но не повышая голоса. — Насинтересует твой последний разговор с Валей Костанаком. Должно быть, ты ужеслышал, что он пропал.

— Пропал? —Переспросил Копейкин, сделав вид, что это слово ему в новинку. Он закинул ногуна ногу и отвернулся, разглядывая плакат о вреде курения на стене. — Ну,вернётся. У него, наверное, свои дела.

— Михаил,«пропал» — это не уехал к бабушке. Его нет три дня. Мать подала заявление. Ушелон после вашего конфликта. Это тебе ни о чем не говорит?

Копейкин ленивоповернулся к нему и ответил, произнося каждое слово таким мерзким, неуместнымтоном, будто инспектор был не инспектором — а мелким, подлым мошенником:

— Говорит. Отом, что у него, видать, очень тонкая... Психика? Я лишь констатировал факт.

— И что же, тыне отрицаешь, что это ты довел его? Все ребята поголовно говорят, что Костанакушел из-за тебя.

— Насчет«довел» — не знаю. — Он махнул рукой, явно не воспринимая уход Костанакавсерьез даже сейчас. — Но ссора была. Не отрицаю. Обычная ссора. И, знаете ли,я кричал на него неспроста... Не скажу, что это снимет с меня вину, но, можетбыть, вам интересно послушать?

Инспекторстиснул зубы, чувствуя неладное.

— Хорошо.Рассказывай.

— Дело в том...— Он сделал вид, что говорить ему тяжело, почти больно, но в глазах его заигралхолодный огонек. — Что вечером предыдущего дня у меня был непростой день...

Он специальнозамолчал, вынуждая инспектора подтолкнуть его.

— Да? —Переспросил инспектор.

— Дело в том,что вечером прошлого дня мой отец, узнав, что его младшей дочеридиагностировали аутизм, не на шутку разозлился на маму. Знаете почему? Потомучто... — он сделал паузу, глядя инспектору прямо в глаза, — Рая... Это такзовут мою сестренку... Она на самом деле не его дочка. И отец это знал. Нозакрывал глаза. А теперь, когда выяснилось, что Рая... ну, не совсемнормальная, он больше не смог терпеть. Он обозвал маму шлюхой, выгнал её издома, а когда я пытался заступиться — ударил меня. Он буквально вырвал Раю изнаших с Фросей рук... Фрося — это моя сестра-близняшка, если что...

Он закончил исидел с видом несчастного, измученного подростка, искавшего понимания. Но егоглаза, холодные и ясные, говорили совсем другое. Инспектор замер.

— Я... — Егоголос сорвался. Он откашлялся, пытаясь вернуть себе самообладание. — Я понимаю,что в семье бывают сложности... Но это не отменяет...

— Не отменяеттого, что я сорвался на Костанака? — Снова перебил его Копейкин с откровеннойиздевкой. — Конечно, нет. Я же сказал — я лишь объясняю контекст.

— Хорошо. —Тихо сказал инспектор. — Контекст я понял. Теперь ты послушай мой. Твой «срыв»пришёлся крайне неудачно. Костанак не вернулся. Его нет три дня. Это уже непропуск уроков. Учитывая травлю, его положение, и некоторые… определенныемоменты, мы рассматриваем версию о самоубийстве. Если его найдут мёртвым, эта«обычная ссора» станет главным доказательством обвинения. Это — статья.«Доведение до самоубийства». — Он сделал паузу, глядя, как Копейкин все-такичуть забеспокоился. —Все твои одноклассники, которых я опросил, показывают натебя. Все. Понимаешь, что будет, если Валя мертв? Тебе ведь уже естьшестнадцать. Это возраст уголовной ответственности…