Затемнённый

— Он должен был принадлежать мне совсем иначе, — сказала она почти нежно, и от этой нежности становилось особенно мерзко.

Лерманн — а значит, и тело, и взгляд Штольца — бессильно стоял перед ней, не находя в себе ни сопротивления, ни даже намерения сопротивляться. Штольц чувствовал, как из глубины поднимается омерзительное, липкое желание склонить голову, подчиняясь, признавая. Не своё. Чужое. Навязанное так уверенно, будто оно всегда здесь и было.

— Когда Пророк вкусит душу, — продолжила Матерь, делая бесшумные шаги вокруг склоненного Лерманна, — между нами рождается нить. Я зову — он слышит. Я тяну — он идёт. Такова роль первого, такова роль последнего…

Она подняла другую руку — идеально гладкую, словно отлитую из прозрачного стекла. И вдруг поверхность кожи начала темнеть. Не постепенно, а рывками, будто к ней на мгновение подползала тень, оставляя после себя тусклые, неровные пятна.

— Но он, мой потерянный и долгожданный, — её голос стал подобно расплавленному воску, обволакивающий сознание, — выпил не душу. Не свет, что пробуждает нашу связь…

Матерь Сияния наклонилась чуть ниже — настолько близко, что даже кожа Лерманна, чужая для Штольца, отреагировала: по ней побежали мурашки.

— Он выпил… мою тьму.

Туалет на секунду вернулся. Белые стены, тусклая лампа под потолком, монотонный звук текущей из крана воды. Штольц судорожно вдохнул, пытаясь ухватиться за эти обыденные детали, вынырнуть из вязкого кошмара. Он сосредоточился на запахе хлорки, на дрожи собственных пальцев, лишь бы разорвать невидимые путы, удерживающие его в этом странном пограничном состоянии.

Но видение снова сомкнулось теневыми объятиями, поглотив его целиком.

Матерь по?прежнему стояла перед Лерманном — её силуэт словно проступал бледным светом сквозь реальность. В её взгляде читалось то самое ужасное выражение: не гнев матери, карающей за проступки, а холодная ненависть существа, чьё совершенство оказалось нарушено самим фактом существования этого дитя. Она смотрела на него как на изъян, на ошибку, на рану, которую нельзя залечить.

— Найди его, — прошипела она, оказываясь туманом перед Лерманном, окольцовывая его шею и сжимая до хрипоты теневыми конечностями, не желая больше прикасаться к тому, кого считала ошибкой. Каждое слово, брошенное устами Матери, звучало как лезвие, врезающееся в сознание. — Приведи мне моего пророка. Или пополнишь их ряды!..

Штольц ощутил, как внутри Лерманна что?то дёрнулось. Его (или уже не его?) взгляд метнулся в глубь подвала — не по собственной воле, а будто притянутый магнитом, невидимым и беспощадным. Зрачки расширились до предела, поглотив радужку, и в этой чёрной бездне отразился не мир вокруг, а нечто иное: смутные очертания, тени, шевелящиеся в темноте, которых нормальный человек не должен был видеть…

И в тот же миг его выбросило из видения так резко, что он ударился спиной о стену туалетной кабинки. Удар отозвался острой болью, вернув его в реальность — к холодному кафелю, свету и звуку льющейся воды. Он тяжело дышал, широко раскрыв рот, словно вынырнувший с глубины, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. Видение исчезло, но её слова всё ещё звенели в голове, врезаясь в сознание, как клеймо: «Найди его… Приведи мне моего пророка…»

Даже не предпринимая попыток встать, Штольц продолжал сидеть на полу. Проведя рукой по лицу, он ощутил липкий пот, холодящий ладонь, и дрожь, пробегающую по телу мелкой, предательской рябью. Где?то глубоко внутри, за гранью понимания, что?то пробудилось. Что?то, что уже не принадлежало ему целиком.

Собрав всю волю в кулак, Вольфган направился к выходу из туалета, стараясь не выглядеть, как выжатый лимон. Он ещё на секунду задержался у зеркала и покосился на своё отражение. Ссадина на скуле, оставленная Лерманном, выглядела странно тёмной, почти обведённой. Такие должны были исчезнуть меньше чем через минуту, а эта даже не думала стягиваться. След тянулся тонкой красной полосой, как знак чужой руки.

Штольц нахмурился, провёл пальцем, ему показалось, что кожа горячила.

— Хрень какая-то…

Губы обескровились, под глазами легли тени, и он на секунду подумал, что похож скорее на тень, чем на человека.

Он выдохнул и толкнул дверь.

Коридор встретил его чуть слышным холодным сквозняком. И именно в этот момент из-за угла появилась Клара. Она шагала быстро, пальто ещё не успело обсохнуть после дождя, волосы прилипли ко лбу, сбежавшая капля стекала через переносицу на щеку, напоминая слезу.

На миловидном личике пронеслось множество эмоций, среди которых в основном был искрометный гнев и раздражение, но в конце осталась только неподдельная тревога, стоило ей увидеть Штольца, который был не в состоянии играть в их совместную игру.

— Вольфган? — голос дрогнул, будто она сама не ожидала, что помнит его имя после миллионных восклицаний его фамилии в раздражении. Она попыталась сделать шаг к нему, но от чего-то остановилась. — Что с вами? Вы… бледный.

Стоя в пол-оборота, он даже не сразу понял, что она обращается к нему. Мимоходом моргнул, слегка повернув голову, держась за угол стены, как будто звук долетел издалека сквозь плотную вату.

— Бывает, — выдохнул он, будто это слово висело на кончике языка целую вечность.

Клара несколько раз моргнула, всматриваясь в его лицо, насколько позволял полумрак коридора. В голове уже проносились диагнозы по очевидным на глаз симптомам. Она почти поверила в его историю про анемию — почти. Разум цеплялся за логичное объяснение, а инстинкт всё равно нашёптывал что-то совсем иное.

— И… поэтому вы… — она запнулась, невольно вспомнив о недостающих пакетах крови в служебной морозильной камере.

— Я сказал: бывает, — отрезал он так холодно, что даже воздух между ними дрогнул.

И прошёл мимо. Просто прошёл, даже не задержав на ней взгляда. Клара обернулась вслед, губы приоткрылись, будто она хотела окликнуть его, но что-то внутри подсказало: не надо. Он сейчас не тот, к кому можно подойти ближе трёх шагов.

Он вышел к ребятам механически, сейчас скорее тело вело его обратно, чем он — тело. Доводчик скрипнул, и все разом подняли головы.

Кальтенбах солдатиком подорвался первым.

— Чувак, ты как? На тебе лица нет.

Гельднер отложил оружие, которое продолжил чистить, чтобы отвлечься и, хмурясь, просканировал своим цепким ярко?голубым взглядом состояние Вольфа. В его глазах читалась не просто озабоченность, а насторожённая, почти хищная внимательность человека, привыкшего замечать малейшие отклонения от нормы:

— Ты как из-под пресса. Что произошло?

Штольц попытался вдохнуть глубже, но грудную клетку словно стянули ремнями. Связь с Лерманном. Он её больше не чувствовал. Тонкий серебряный шёпот прекратился.

— Всё нормально, — ответил он, но голос предательски хрипнул, выдавая ложь. — Просто… устал.

Штольц закрыл глаза. И эта мелочь — короткая, почти невольная демонстрация слабости — ударила по нему сильнее, чем пустота внутри. Он хотел сказать что?то резкое, грубое, чтобы отогнать всех к чёртовой матери, разорвать эту липкую паутину заботы, которая только усиливала ощущение беспомощности, но вместо этого он чуть покачнулся — едва заметно, но достаточно, чтобы Вирнер мгновенно оказался рядом и подхватил его за локоть.

— Садись. Ты сейчас грохнешься.

Он не стал спорить. Просто позволил себе сесть на край дивана, тяжело опускаясь и принимая поражение без лишних комментариев. В висках пульсировало тошнотворным эхом — это были отголоски не его боли и это рвало изнутри куда сильнее, чем голод.

— Волк, — Хартман присел напротив на корточки, внимательно заглядывая в лицо Штольца. — Ты как неживой.

Тот поднял на него свои синие глаза — мутноватые, затянутые тенью, будто в них поселилась полночь.

— Не уверен, — прохрипел он, проводя рукой по лицу, — что вообще имею на это право.

И ребята замолчали.

Штольц всё ещё сидел на краю дивана, сжав ладони в кулаки и откинув голову на спинку, прикрыв глаза, когда дверь оружейной с тихим, почти извиняющимся, скрипом открылась. Уверенным шагом вошла Клара, искря холодным профессиональным взглядом, который с самого первого дня мог пробить любого натренированного мужика насквозь. В руках она держала десять пакетов первой положительной крови и упаковку шипучих таблеток с аскорбиновой кислотой, — ограбила внутренний аптечный пункт, не иначе, — как будто несла продовольствие для госпиталя, а не подпитку для чудовища.

Почувствовав её запах, Штольц нахмурился. Он медленно поднял голову, открывая глаза, и в тот же миг его взгляд точно скрестился с её взглядом, как два клинка, встретившихся в безмолвном поединке.

На мгновение мир замер: её глаза, холодные, серо-голубые и ровные, скользнули по нему и задержались на губах, как будто безмолвно ожидая, что он начнет эту вечную перепалку первым. Штольц почувствовал это странное напряжение. От чего даже чуть дернул головой в немом вопросе скорее к самому себе.

Клара бросила всю провизию на стол перед ребятами и встала перед ними с лёгким напряжением в поджатых губах и взглядом, который будто говорил: «Ты сегодня был полным козлом, и это меня бесит… но чёрт…». Он хотел ухмыльнуться, будто прочитал её мысли, и всё же хотел сказать что?то привычно колкое, чтобы вернуть всё на рельсы их вечной перепалки, но вместо этого пальцы непроизвольно сжались на колене, дыхание слегка участилось, а взгляд не отрывался от неё, ощущая, как столетний словарный запас разом испарился.

Она ещё несколько секунд изучала его фигуру, словно проверяя, что с ним всё в порядке, а затем с такой же невозмутимостью, как вошла, развернулась. Дверь закрылась с мягким щелчком, и в воздухе повисла еле заметная, но ощутимая искра — накал, который ни один из них не комментировал, но который висело плотным облаком.

— Я думаю, — пробормотал Кальтенбах, не удержавшись, и еще таким тоном, будто буднично обсуждал погоду, — они сейчас мысленно потрахались.

— Черт, — усмехнулся Хартман, невольно кинув взгляд на дверь, где скрылась медичка, — надеюсь, хотя бы с прелюдией.

Вирнер поднял бровь, воодушевленно бросив:

— Я бы посмотрел эту версию на порнхабе. Чисто из научного интереса.

— Сука, — вмешался Гельднер, — я реально почувствовал, как у меня яйца завибрировали.

Штольц вдохнул и выдохнул. Стало ощутимо легче дышать. Слабость отступала, кровь снова побежала по венам, мысли выстраивались в привычный строй. Он приподнял голову, оглядел ребят, которые все ещё хихикали, перехлёстывая друг друга подшучиваниями, и тихо ухмыльнулся.

— О, мужики… — он покачал головой, расправил плечи и, будто ничего не было, предпринял попытки уверенно подняться. Пальцы слегка задрожали, когда он поправлял кобуру, но затем он застегнул куртку с такой невозмутимостью, словно не был на грани падения несколько минут назад. — Вы такие наблюдательные, прямо спецназ по поиску сексуального напряжения.

— Мы служим там, где кайф, — не моргнув, заявил Кальтенбах, ударяя дважды себя в грудь.

Штольц шагнул вперёд, чтобы рассмотреть дары медички на столе и, проходя мимо, легонько хлопнул Тобиаса по затылку.

— Расслабься, герой, — произнёс он с кривой ухмылкой, в которой смешались ирония и едва уловимая усталость. — Если бы я кого-то тут хотел мысленно оттрахать — ты бы был первым в списке.

Ребята засмеялись. Кто?то хлопнул в ладони, кто?то свистнул, и этот спонтанный взрыв веселья стёр последние остатки напряжённой тишины.

— Бляяя, — поднимаясь, протянул Хартман, демонстративно закатывая глаза в недовольстве. — Он вернулся, пацаны. Наш Штольц снова в строю.

— Ну всё, — с нарочитой торжественностью объявил Вирнер, ударяя себя по коленям и вставая с подлокотника, будто завершая важное заседание. — Можно отменять план «укладываем его на диван и делаем вид, что это командная забота».

Штольц недоуменно поднял бровь, нарочито медленно поворачиваясь к парням:

— Какой-какой, блядь, план?

— Никакой! — хором ответили четверо.

Он хмыкнул, устало, но с тёплой ухмылкой.

— Придурки… — сказал он, но в голосе впервые за день звучала живая, крепкая, настоящая благодарность.

Глава 11

Он проснулся раньше будильника и совсем не потому, что выспался. Сон, и без того редкий гость, оборвался резко, будто кто-то, не церемонясь, выдернул его за шиворот обратно в реальность. После вчерашних вспышек, провалов и странных смещений сознания тело ощущалось чужим, собранным наспех, с неправильно подогнанными деталями.

Где-то на подкорке держалось ощущение утраты. Он будто лишился чего-то привычного, настолько вросшего в него за годы, что он перестал это замечать. Чего-то, что тянуло, направляло, звенело у основания черепа, стягивая нутро невидимыми верёвками.

Связь, что звенела где-то у основания черепа и тянула его, куда ей нужно.

Её больше не было.

И от этого стало… пусто. Страшно? Нет. Непривычно — да.

Вольфган поднялся рывком, откидывая одеяло в сторону, как если бы прозвенела тревога и времени на раскачку не оставалось. За окном ещё не окончательно стемнело: вечерние сумерки висели над городом плотным серым слоем, пропитывая воздух тяжестью. От этого комната казалась наполненной чем-то вязким, давящим на грудь.

Он сел на край кровати, проведя ладонью по лицу. Кожа под пальцами ощущалась прохладной, почти мёртвой, тогда как сама ладонь была горячей. Вольф коротко усмехнулся этой мысли — мертвецом он не был. По крайней мере, формально.

У него билось сердце, он чувствовал перепады температур, хоть уже и не так ярко, он испытывал боль. Отличия от человека сводились к паре несущественных деталей: бешеная регенерация, бессмертие, создающее больше бюрократии, чем преимуществ, и полное отсутствие понимания, способен ли кто-то вроде него вообще размножаться биологически. Прекрасный набор для спокойной, размеренной жизни.

Пробормотав под нос что-то нецензурное и мало связное, он поднялся и направился в ванную, игнорируя холод пола. Ноги подкашивались, тело отзывалось с задержкой, словно соглашаясь двигаться исключительно по доброй воле. Пока солнце не опускалось за горизонт, оно упорно напоминало о себе: слабостью, ломотой, ощущением тянущего недомогания, похожего на грипп, который никак не может разойтись по-настоящему.

От солнца он не загорался, не рассыпался в пепел, не превращался в страшилку для подростков, но свет всё равно давил. Вот почему он жил по ночам. Только ночью тело снова становилось его.

Вольф включил душ, и вода ударила по плечам горячими, тяжёлыми струями. Поначалу захотелось зашипеть, как раненый зверь, потому что мышцы ныли, горло перехватило от высокой температуры воды, а потом стало легче, тепло смывало липкую дрожь, оставшуюся со вчерашней ночи.

Пальцы машинально коснулись ссадины на щеке от Лерманна. Эта зараза не торопилась затягиваться.

Он стоял под струями долго, пока кожа не покраснела, а мозг не сложил картину воедино: укус своего, после которого образовалась пустота внутри, затем её увядание.

— Связано ли это с тем, что я выпил то, что принадлежало ей? — проговорил Вольф, не поднимая головы, чувствуя, как вода бьёт по затылку. — Она берёт свои силы от обращенных… но я часть забрал себе, получается?

Он усмехнулся краем рта, но смех вышел сухим.

— Всё это какая-то полнейшая хрень…

И фраза, как порез, резанула сознание:

— Чтобы оборвать её власть, мне нужны остальные. Такие же, как и я.

Нахмурившись, Вольф упёрся ладонью в холодную плитку душа, чувствуя, как пальцы скользят по влажной поверхности.

— Забрать их силу? Испив? — выдохнул он. — Или просто убить?.. Чего?

Он закатил глаза, цыкнул, резко провернул кран, и поток воды оборвался, оставив в ушах глухой звон и тяжёлую тишину, нарушаемую лишь каплями, стекающими по кафелю.

Оставляя влажные следы на плитке ванной, он обмотал вокруг бёдер белое махровое полотенце. Пар всё ещё держался в воздухе плотным, вязким туманом, оседая на коже и стекле. Зеркало напротив превратилось в сплошную матовую стену. Штольц провёл по стеклу ребром ладони, и на запотевшей поверхности появилась прозрачная полоса.

Взгляд синих глаз устремился в зеркало, наклонив голову чуть в сторону, пытаясь узнать собственное лицо. Ссадина едва стягивалась блёклой корочкой — слишком медленно.

Такого с ним давно не было.

Он хмыкнул, шумно выдохнул носом и потянулся к деревянной коробке с выцветшей, затёртой временем крышкой. Внутри покоилась бритвенная опаска, его слабость и привычка, от которой он не мог отказаться в пользу каких-то современных гаджетов. Сталь блеснула в искусственном свете, приветствуя его.

Штольц провёл лезвием по ремню раз, другой, выравнивая кромку, ощущая знакомое сопротивление кожи. Намылил щёку густой, терпко пахнущей пеной и, задержав дыхание, медленно, почти ритуально провёл опаской вдоль линии роста щетины, контролируя каждое движение, не позволяя руке дрогнуть.

Покончив с недоутренними ритуалами, он вытер лезвие о хлопковую салфетку, аккуратно убрал его обратно и скинул полотенце с бёдер, выходя в комнату, где успел развести настоящий ледниковый период, забыв закрыть окно после пробуждения. Холодный воздух сразу вцепился в кожу, оседая на плечах и спине, заставляя мышцы невольно напрячься.

Вольфган не считал себя каким-то модником, у которого шкаф ломится от одежды, его выбор всегда был довольно прост: чёрные хлопковые штаны с карманами, не стесняющие движений; простая чёрная футболка, ложащаяся на тело, как вторая кожа, подчёркивая плотную, выработанную годами мускулатуру; поверх — чёрная худи. И в завершение — куртка из грубой, потёртой кожи, изломанной на сгибах.

На запястье опустились старые часы, хотя он давно перестал следить за временем, а на плечи — кобура, без которой он уже не мог чувствовать себя полноценным.

Он застегнул куртку, проверяя замок коротким движением, и ещё раз посмотрел в зеркало. В ответ на него глядел хмурый, собранный, чрезмерно бледный, но всё ещё стоящий на ногах мужчина.

— Ладно, старик… — пробурчал Вольф, когда взгляд зацепился за лежавший на комоде архивный конверт.

Он подхватил его, сложил пополам, засунул во внутренний карман куртки, прижав ладонью ткань, будто фиксируя находку.

— Посмотрим, что ты мне расскажешь.

Вздохнув, он провёл рукой по ещё влажным волосам, ощущая, как холод из комнаты медленно вползает под кожу, и взглянул на часы. До полной темноты оставалось минут двадцать. Этого хватит, чтобы дойти до остановки и поймать машину.

Сегодня он поедет к старому детективу — Герхарду Вайссу. Тому самому, кто когда-то вёл дело 47-С. Тому, кто последним пытался докопаться до правды о Матери Сияния. И последнему, кто, возможно, ещё не умер.

И уж если это он оставил письмо в архивном коробе, значит, этот старик знает больше, чем написано в протоколах.

Проверив ещё раз кобуру, он щёлкнул замком двери.

Ночь уже ждала его, как всегда, наперевес с влажным дыханием города и с бесконечной цепочкой вопросов, которые не собирались оставлять его в покое.

И сегодня, чёрт подери, он собирался получить хотя бы один ответ.

Густой, влажный воздух сразу лёг на кожу, впитался в одежду, осел в складках ткани. Город в это время дышал иначе — тише, злее, как зверь, который терпит людей только потому, что их слишком много, чтобы всех сожрать разом.

Штольц шёл по двору уверенно, удерживая корпус прямо, хотя внутри всё ещё оставалась слабость, едва заметная, но упорно смещающая центр тяжести, будто кто-то незаметно вынул опору из-под груди. Он не позволял ей проявиться — ни себе, ни, тем более, ночи.

На асфальте блестели лужи, остатки дождя растекались по земле тёмными, неровными следами, тянущимися, как старые шрамы.

Штольц миновал тусклый подъездный фонарь. Свет дёрнулся, дрогнул, будто собираясь моргнуть, — и, словно передумав, застыл.

Вольф недовольно фыркнул:

— Не надо вот этого дерьма сейчас.

У него уже срабатывал триггер на моргающие фонари после вчерашней стычки с Фридрихом, и больше этот успех он повторять не планировал.

Натягивая капюшон, он прошёл за ворота; металлические створки шумно сомкнулись за его спиной, отдав глухим эхом.

Он свернул к улице. Город в его голове оживал мелкими звуками: далёкий лай, скрип тормозов, чей-то громкий смех у магазина через дорогу. Ничего необычного… кроме того, что каждое из этих звуковых пятен отзывалось в голове слишком громко. Слишком ясно. Как будто органы чувств решили работать на повышенной скорости.

Побочка от укуса? — мелькнуло в голове, но он мотнул головой. Сейчас не подходящее время об этом думать. Разбираться в собственной сломанной физиологии можно будет позже, если это «позже» у него вообще ещё предусмотрено.

У остановки стояла пара человек. Обычные горожане, скученные в ожидании, погружённые в свои мелкие заботы, планы на вечер, раздражение из-за опоздавшего транспорта. Он видел всю их подноготную — по позам, по тому, как они переступали с ноги на ногу, как проверяли телефоны, не поднимая глаз.

И он туда не вписывался. Ни внешне, ни внутренне.

Запахи, исходящие от них, скручивали нутро плотным узлом: тёплая кожа, усталость, дешёвый парфюм, тревога, остатки алкоголя. Всё это било слишком очевидно, напоминая без всякой деликатности, что он давно живёт не по их правилам. И, честно говоря, плевать хотел на попытки притворяться обратным.

Машина с такси-огоньком показалась на повороте. Он поднял руку. Фары мазнули по лицу — и, возможно, водитель бы даже не остановился, увидев такую мертвенно-бледную физиономию, но Штольц умел одним взглядом просить людей сделать то, что ему было нужно, поэтому машина почти сразу замедлилась.

Он сел на заднее сиденье, хлопнув дверью.

Водитель бросил взгляд в зеркало и не успел ещё ничего спросить, как Вольф произнес:

— На Волштрассе, сорок шесть. Жёлтый дом, видишь его — не перепутаешь. Старый район.

— Понял.

Мотор загудел, и город поплыл за окном, растекаясь размытыми пятнами огней, отражениями луж и мокрого асфальта. Каждое движение теней, каждое мигание светофора казалось усиленным, он видел их иначе, через собственное напряжённое восприятие.

Адрес Вайсса он узнал там же, в архиве, вернувшись, правда, когда Грета уже сдала смену. Вольф её не избегал, но снова ловить от неё эти похотливые взгляды не было желания. Но зато в голову влезла вместо неё Клара, особенно её лицо в тот самый момент, показавшееся ему странно уязвлённым, почти детским, а затем то, другое, что было в оружейке, тревожное, внимательное, даже какое-то… нежное?

Вольф почувствовал лёгкое раздражение и одновременно странное… смущение. Непривычное ощущение, почти забытое. Он не желал погружаться в это — ни тогда, ни сейчас. Ему было важно одно: старый детектив, дело в архиве и ответы, которые могли перевернуть игру Матери Сияния. Клара осталась где-то за пределами этих мыслей, и он предпочёл держать её образ расплывчатым, словно дымкой, не вникая глубоко.

Машина скользнула по мокрой мостовой и остановилась у дома на Волштрассе, сорок шесть. Вольфган выдохнул и обвел взглядом фасад. Дом сильно отличался от тех, что его окружали. Все окна заколочены досками, хозяин определенно не хотел ни света, ни чужих глаз. Центральная входная дверь была железная, массивная, с замками, что напрягло даже его привычно ровное чувство настороженности.

Расплатившись с таксистом, он, нахмурив брови, открыл дверь, снова входя в этот запах влажного города.

Во дворе, рядом с высокой калиткой, стояла большая будка, из которой выглядывала морда немецкой овчарки. Пёс, заметив Штольца, следил за ним слишком внимательно. Это была не брехливая дворняга, а умная, обученная морда, которая умела читать намерения лучше любого психолога.

Вольфган не стал торопиться. Он задержался за забором, оценивая расстояние до входной двери, прикидывая, сколько времени ему понадобится, если старик решит встретить гостя дробью. Дождь моросил, оседал на капюшоне, стекал со лба к носу, но он стоял спокойно, как если бы просто пришёл на обычный вызов.

Шаг во двор за калиткой, и мокрая земля под ботинками чуть хлюпнула.