Читать книгу Затемнённый (Мария Озера) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Затемнённый
Затемнённый
Оценить:

4

Полная версия:

Затемнённый

— Ты в порядке?

Штольц выдохнул через ноздри, на ходу коснувшись пальцами свежей ссадины на скуле, и, небрежно подмигнув, ответил:

— Поскользнулся на бетонной крошке, считай, удачно приложился. Чуть-чуть.

Майер хмыкнул:

— В твоём возрасте пора быть осторожнее.

— В моём возрасте, Конрад, — отозвался Вольф, и в голосе мелькнула тёмная, сухая усмешка, — ещё не поздно получать по щам.

Рихтер закатил глаза, но Майер усмехнулся, оценив юмор.

Угроза осталась позади, в гаражах, в куче мусора, где медленно шевелится тот, кто его ненавидел сто с лишним лет.

К мигалкам подкатил ещё один фургон-форензик. Белый, с гербом полиции. Дверь хлопнула, и из машины вышла Клара Бергер. Очки блеснули холодным стеклом. Шла она быстро, не как криминалист, а как демон, опоздавший на собственный шабаш и уже мысленно выбирающий, кого принести в жертву первым.

Штольц только вздохнул.

Ну здравствуй, главная боль отдела.

Клара заметила его сразу, будто ехала сюда только посмотреть в эти наглые глаза. У неё на лице отразилось всё, что она думала о Вольфгане Штольце, а думала она немало, и почти всё это сопровождалось желанием закрыть его в морге хотя бы на сутки — не из служебной необходимости, а из воспитательных соображений.

Вольф замедлил шаг. Остановился и как всегда повернул голову чуть набок, словно наблюдал зверька, который неожиданно вышел из норы и направляет на него свои маленькие острые зубы.

Уголок его рта лениво поднялся:

— Клара, — произнёс он мягко, почти по-домашнему. — Какая приятная неожиданность.

У неё дёрнулся глаз.

— Не смей, — процедила она тихо, проходя мимо. — Просто… не смей.

— Улыбнуться? — уточнил он невинно. — Или подмигнуть?

Она со злостью распахнула чемоданчик и шумно положила его рядом с Рихтером, который поспешно сделал вид, что он дерево, лишь бы не попадаться под горячую руку этой медички.

— Трогательно, — заметил Штольц Майеру. — Девушка скучает.

Клара фыркнула так резко, что холодный пар поднялся столбом.

— Я скучаю только по нормальным рабочим условиям, — сказала она громко, явно на публику. — Где меня никто не запирает в комнате отдыха, как… как…

— Как кого? — мягко подтолкнул Вольф, наслаждаясь моментов её свирепости.

Она посмотрела на него зло. Очень зло. И очень, очень живо.

— Как идиотку, — завершила она. — Как ребёнка.

— Я бы сказал — как человека, который вошёл туда, куда не следовало, — парировал он, подтягивая перчатки с подчеркнутой неторопливостью. — Мой недочёт, каюсь.

Клара с хлопком захлопнула чемоданчик.

— И Грете ты тоже «по недочёту» помешал? — бросила она, даже не оборачиваясь.

У Рихтера выпала ручка. Майер закашлялся. Оба как будто поняли, что тут нечто личное.

Штольц медленно, нагло, почти сладко улыбнулся.

— Грете не помешал, — сказал он, пожимая плечами. — Её просто отвлекла твоя мораль.

Клара распрямилась, резко повернулась к нему и сжала пальцы в кулак так, что костяшки побелели.

— Ты невозможный человек.

— Я знаю, — с достоинством согласился Штольц. — И это нас обоих спасает. Тебя — от моих зубов. Меня — от твоей лекции.

Она набрала воздуха, будто собиралась сказать что-то, что могло бы стоить ему места в участке — или жизни, если бы он был более хрупким видом. Ресницы дрожали из последних сил самообладания, ветер выбил светлую прядь из идеальной прически, которая зацепилась за её гигиеничку на губах.

Ему хватило мгновения подавить желание убрать её, поэтому просто подмигнул, чуть заметно, но ровно настолько, чтобы её злость перешла в бешенство, а бессилие — в смущённую, спрятанную глубоко реакцию.

Клара шумно шикнула и отвернулась, один Бог знает, каких усилий ей стоило не топнуть ногой и не заорать в тёмное небо что-нибудь нецензурное и очень личное.

— Уезжайте, Штольц, — собрав себя в кучу, сказала она, не глядя на него. — Мне нужно работать. А вы тут мешаете физически, морально и… эстетически.

Он усмехнулся, отступая и отмечая, что проще избить до полусмерти Лерманна, чем найти общий язык с этой медичкой.

— Берегите себя, фройляйн Бергер.

Она процедила:

— Иди к чёрту.

— Уже был, спасибо, — ответил Вольф и направился к полицейской машине.

Майер только покачал головой, глядя ему вслед:

— Ты когда-нибудь доиграешься.

— Я уже доигрался, Конрад, — бросил Вольф через плечо. — И давно.

Дверь машины хлопнула, двигатель зарычал, и Штольц уехал с площадки, оставив после себя запах выхлопа, детективов и Клару, которая всё ещё стояла рядом с чемоданчиком и сжимала зубы от злости.


Штольц шёл чуть прихрамывая. Это состояние тянулось не от боли, а от раздражения, которое всё ещё зудело под кожей после Лерманна. В руках у него была кобура и пистолет с пустым магазином.

Ему хотелось одного: тишины, стола, масла и ветоши. И нескольких минут — желательно подряд, — чтобы не слышать ничьих голосов. Возможно, даже десятков минут.

Но жизнь, как всегда, посмотрела на него с сочувствием и сказала: хрен тебе, Вольф.

В оружейке уже стояли его ребята — вся эта стая брутальных оболтусов, которые умели штурмовать здания, разгонять банды и при этом вести такие разговоры, после которых любой нормальный человек либо перекрестился бы, либо пошёл пить.

Гельднер с выражением глубокой личной обиды возился с затвором своего «Хеклера». Хартман сидел на столе, болтая ногой, как будто мебель существовала исключительно для этого. Кальтенбах и Вирнер устроились на диване и обсуждали футбол — при этом оба явно не помнили ни счёт, ни команды, ни зачем вообще начали.

— О! Папка пришёл, — хмыкнул Хартман. — Судя по твоей роже, ты опять полез куда-то один.

— Судя по твоей, ты всё равно бы заблудился на выходе из комнаты, — отозвался Штольц, не повышая голоса, но с такой аккуратно вбитой интонацией, что хохот прокатился по оружейке мгновенно.

Под этот мальчишечий смех он уселся за стол. Сильные руки спокойно, почти нежно раскладывали инструменты для чистки пистолета — движения человека, который доверял железу больше, чем людям.

Кальтенбах — худой, вечно растрёпанный, будто его регулярно будили пинком, хотя сильный, как чёрт — повернулся и сказал, как бы между делом:

— Кстати, пацаны, вы не поверите, что я сегодня нашёл. Ключи в замке от комнаты отдыха! Свои! — он поднял их, как реликвию. — И прикиньте… внутри была закрыта Бергер.

Щётка замерла в руке. Штольц медленно поднял голову, и взглядом скользнул по лицам товарищей, которые синхронно обернулись на него.

— О… — даже не поднимая глаз, протянул Гельднер, первым нарушив молчание и растянувшись в улыбке. — Вот почему она ходила как граната без чеки.

— Интересно, — продолжил Кальтенбах, явно не чувствуя опасности, — сколько она там сидела? Минут двадцать? Тридцать? Хотя по её лицу можно было подумать, что она успела состариться лет на пять.

— Она и так была старая душой, — философски пробормотал Вирнер, разминая шею, будто делал важное наблюдение о природе бытия.

Штольц, не меняя выражения лица, потянулся к сумке рядом, достал бумажный пакет и метнул его Кальтенбаху. Тот поймал его обеими руками — бережно, как кубок чемпионов.

— Это что? — спросил Тобиас, уже заранее довольный.

— Кофе. Обещал же, — коротко ответил Вольф, уже отворачиваясь к столу. Его наживку для смены темы парни успешно проглотили.

— А ты чудо, блин, — искренне выдохнул Кальтенбах, показывая свои белые зубы в широкой улыбке. — Прям подарок судьбы. Ещё чуть-чуть — и я бы на тебе женился.

— Ниже возьми, — заметил Хартман, спрыгивая со стола, чтобы проверить воду в кофемашинке. — На нём уже очередь.

— Вы только скажите, кто последний, — Вирнер поднял руку, сверкнув своими серыми глазами. — Я после Эриха.

Гельднер, всё-таки оторвавшись от своего оружия, зыркнул на Вирнера и возмутился:

— Эй! Почему я первый? Я не подписывался!

Штольц фыркнул, опуская взгляд на разобранный пистолет:

— Мужики, расслабьтесь. Если бы я вас хотел, вы бы уже давно это почувствовали.

— Вот поэтому мы и не расслабляемся, — серьёзно произнес Хартман, стараясь обойти Штольца, не поворачиваясь к нему спиной.

Комната снова взорвалась смехом.

Не замечая нелепую, совершенно неуместную для его репутации улыбку, Штольц начал смазывать ствол. Руки двигались уверенно, почти автоматически — старый, проверенный ритуал, который работал лучше любого психоаналитика. Голова от этого наконец-то начинала приходить в порядок.

Среди своих он мог позволить себе быть собой — суровым, усталым, немного зверем… и достаточно человеком, чтобы не забыть сделать приятное и купить дурацкий кофе. Маленькая слабость, за которую, впрочем, его любили больше, чем за все подвиги.

Пока они спорили, кто кому жена, а кто кому трофей, Штольц поймал себя на мысли, что после Лерманна эта банда шумных идиотов — лучший звук в мире.

Настоящее убежище. Его стая.

И чёрт побери, как же хорошо было снова чувствовать себя среди живых — не скрываться, не просчитывать каждый шаг, не держать в голове три возможных исхода и один запасной.

Продолжая улыбаться себе под нос и ощущая это тёплое, почти забытое давление в груди, Штольц провёл ладонью по уже чистому стволу. Он собирался сказать что-нибудь едкое — короткое, меткое, такое, чтобы снова поднялась волна смеха…

Но мир вокруг вдруг качнулся.

Едва заметно, почти буднично, моргнул. Закрыл и снова открыл глаза. Только вот пальцы дрогнули, и родной металл на мгновение показался чужим, холодным, словно покрытым тонкой плёнкой тени, которая тянулась от краёв комнаты.

А потом — странная вспышка, будто в глаз капнули чернилами из маленькой пипетки. Тень на стенах сгущалась, дрожала, словно в ней таилась собственная жизнь, и казалось, что каждый её изгиб шепчет, двигаясь вместе с ним.

Перед глазами возник чужой взгляд, чужие руки, ощущение чужого горла, которое сжимают неимоверно сильные длинные холодные пальцы, готовые впиться ногтями в хрупкую кожу. Холод полз по спине, боль расползалась по мышцам, глаза щипало от подбирающихся изнутри слёз, которые невозможно было выдавить наружу.

Отголоском эха зазвучал женский смех, но не как колокольчики на ветру, а скорее, как протяжный загробный вой, вибрирующий в грудной клетке. Её пальцы, тонкие, белые, скользили по подбородку — и Штольц вдруг понял, что не чувствует прикосновения.

Потому что касаются они не его, а… Фридриха.

— Мой бедный, бедный мальчик… ещё раз попробуешь проиграть — я заберу тебя себе навсегда.

Штольц резко заморгал, словно пытаясь физически оттолкнуть навязчивое видение, что упорно цеплялось за границы его сознания.

Придя в себя, он заметил перед собой четыре пары глаз, внимательно изучающие его лицо.

Волка мгновенно обдало жаром — кровь прилила к коже, сделав её пылающей, почти горящей изнутри. Он ощутил, как капилляры расширились, а щёки и лоб стали непривычно тяжёлыми и горячими. Но вспышка схлынула так же быстро, как накатила, оставив после себя лишь лёгкое покалывание… и странную, звенящую пустоту.

— Вольф? — Гельднер нахмурился, заметив, как на долю секунды затихли движения его рук. — Ты чего?

— Эй, командир… ты сейчас лицо такое сделал, будто увидел Хартмана без штанов, — пробормотал Кальтенбах, рассматривая лицо командира прищуром своих каре-зеленых глаз.

— Ага, и это ещё не самое худшее зрелище, — поспешно вставил Вирнер, щелкнув пальцами перед лицом Штольца. — Вольф, ты вообще с нами?

Снова вспышка ослепительного света разорвала реальность, на мгновение выхватив из мрака привычную картину.

Перед ней, опустившись на колени, застыл Фридрих… или это был он сам? Его лицо исказилось от сдерживаемой ярости, губы приоткрылись, обнажая стиснутые зубы, а из груди вырвался глухой, почти звериный рык, в котором смешались боль, гнев и необъяснимая покорность.

Она медленно подняла руку. Резкий ультразвук ударил по ушам, будто это простое движение замедлило само время вокруг. Кончик ногтя, острый и бледный в призрачном свете, что не давал доступа рассмотреть её облик, коснулся его шеи.

Его?

Лёгкое движение и кожа поддалась с пугающей лёгкостью, как тонкая бумага. По белой поверхности прочертилась алая линия, из которой тут же украшением выступили крохотные капли крови.

— Поднимись, — её голос прозвучал холодно и отчётливо, разрезая напряжённую тишину. — Ты мой. До последней капли.

Штольц резко втянул воздух, будто получил удар под рёбра. Дыхание оборвалось, в груди вспыхнула колющая боль, такая острая, что на мгновение потемнело в глазах.

— Твою мать… — прошептал он едва слышно, словно боясь нарушить хрупкую реальность.

Ладонь рванулась к лицу сама, рефлекторно, пальцы с силой вдавились в веки, будто он мог выжать увиденное наружу, стереть, вернуть привычную темноту. Перед глазами всё ещё плавали обрывки чужого взгляда, смещённые, перекошенные, как плохо склеенная плёнка. Он моргнул раз, второй — без толку. Мир не спешил вставать на место.

Тишина рухнула внезапно, глухая, плотная, словно вакуум. Последний раз он чувствовал такую дезориентацию тогда, при взрыве гранаты, когда пространство на долю секунды перестало иметь направление, а тело — вес. Сейчас было похоже: ощущение, будто его выбросило из собственного центра, оставив болтаться на обрыве сознания.

Звук исчез. Запахи пропали. Даже биение сердца стало неощутимым, как если бы его выключили вместе с остальным миром. Пустота повисла вокруг, он не до конца был уверен, где заканчивается видение и начинается он сам.

— Командир? — голос Хартмана стал тревожным, уже без привычной издёвки. — Ты бледный, как утренний зомби после смены. Может на диван?

— Может, скорую? — Кальтенбах поставил кофе перед носом Штольца, надеясь, что запах чуть вернёт капитана в реальность. — Только не умирай до того, как я сварю себе чашку.

— Мы тебя дотащим до койки, командир, — Вирнер поднялся, готовый в любой момент перенести товарища на диван. — Ты только скажи.

Штольц медленно, почти судорожно выдохнул, стараясь унять внутреннюю дрожь. Если бы он не сидел, он точно бы давно упал, как бы не хотелось этого признавать. В груди всё ещё пульсировала странная, чужая боль, не его по происхождению, не его по логике; осколки чьих-то переживаний продолжали впиваться в сознание, оставляя липкое послевкусие, как после дурного сна, который не отпускает и наяву.

Он поднял ладонь. Жест вышел резким, даже грубым, но в нём было достаточно уверенности, чтобы не требовать пояснений:

— Тихо.

Голос прозвучал хрипло, слишком хрипло, словно его пропустили через наждак. Он прокашлялся, но это не помогло: слова по?прежнему царапали горло, будто застрявшие осколки стекла.

Штольц поднялся, даже старался не держаться за край стола, за которым сидел. Плавно, почти механически, он выпрямился во весь рост, словно ничего не случилось. Ни намёка на слабость, ни тени смятения. Только спина прямая, плечи расправлены, взгляд устремлён вперёд.

Парни шумно поднялись вслед за ним. В их движениях сквозила напряжённая осторожность: следили, готовые в любой момент подхватить, если командир вдруг решит эффектно рухнуть на пол.

Но несмотря на картинную храбрость – внутри Штольца бушевал хаос. Чужие воспоминания, вспыхивая резкими импульсами, били по сознанию обрывками лиц, голосов, ощущений — несвязных, болезненно ярких. Они накатывали волнами, оставляя после себя гул и жжение в висках, словно кто-то пытался настроить чужую радиостанцию прямо у него в черепе.

— Со мной всё нормально, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… переборщил с этой вашей дрянью.

Он кивнул на чашку кофе, стоящую на краю стола, которую даже не трогал, потому что любил всё, кроме кофе, но сейчас никто не разберёт его лукавства. Тёмная жидкость, дрогнувшая от вибраций стола, задетым Штольцем, казалась зловещей, будто олицетворяла в себе всё, что терзало его изнутри.

— Сейчас пройдёт.

Его глаза на мгновение блеснули, но не его голубоватым цветом, а захваченной тенью.

Ребята переглянулись — в их взглядах читалась немая перекличка тревог и готовность подхватить, если что.

— Я на минуту, — отрезал Штольц, практически отталкиваясь от крепкого плеча Гельднера. — Не умираю. Не дождётесь.

Не дожидаясь новых реплик и заботливых предложений прилечь, он вышел из оружейки, направляясь в сторону туалета, что по счастливой случайности оказался за поворотом.

Шаги звучали чётко, выверено, почти строевым ритмом — будто он намеренно вбивал в пространство доказательство: всё под контролем.

Но тело знало правду.

Каждый шаг отдавался в висках глухим, вязким стуком, словно кто-то изнутри методично бил по черепу тупым молотком. Перед глазами то и дело вспыхивали рваные, размытые образы, упрямо отказываясь складываться во что-то цельное.

Вспышка — и руки сами нашли опору в холодной стене. Уперевшись, он вцепился пальцами в шершавую поверхность, сжимая камень до побелевших ногтей. Стена была настоящей. Твёрдой. Реальной. За неё можно было держаться, не позволяя себя утащить дальше.

Снова вспышка.

Картина накрыла так резко, что Штольц едва не споткнулся, налетев плечом на дверной косяк. Фридрих. Весь в крови — непонятно, чужой или своей, но явно пропитанный ею насквозь. Лицо искажено болью, челюсть напряжена до хруста, но глаза… глаза горели странной, почти безумной ясностью, пугающе спокойной, как у человека, который уже всё понял и принял. Лерманн смотрел прямо на него. Не сквозь. Не мимо. На него.

Это были последние секунды перед тем, как тьма сомкнулась над его сознанием, заманив туда Вольфа. Губы Фридриха не дрогнули, по подбородку стекла кровь, и сквозь хрип, сквозь захлёбывающееся дыхание прорвались слова, обжигающе реальные, но звучавшие в голове:

— Она идёт за тобой, Вольфган…

Штольц дёрнул уголком губ. Это не была улыбка, а скорее звериный оскал, полный злобы и вызова. В зрачках на миг вспыхнул нечеловеческий огонь, а в груди поднялась волна холодной ярости.

— Пусть идёт, — ответно пронеслось в мыслях, и эта мысль принесла странное, почти пугающее спокойствие.

Дверь туалета с глухим стуком захлопнулась за ним, отрезав мир снаружи. Тишина накрыла плотным, тяжёлым слоем, но даже в ней продолжали звучать отголоски чужого голоса, а перед внутренним взором всё ещё стояло залитое кровью лицо Фридриха.

Рывком Штольц нашёл опору в краях раковины, пытаясь втянуть больше воздуха, но вместо знакомого запаха дешёвого освежителя он почувствовал сырую землю и что-то мерзко-сладкое, как приторный мёд, которым пытаются скрыть трупный запах. Этот смрад проникал в лёгкие, обволакивал изнутри, заставляя желудок сжиматься в спазме.

Мир снова качнулся, потемнел…

— Нет, нет, нет...

Лерманн сидел на коленях в каком-то плохо освещенном подвале, голова опущена, кровь стекала по губам вниз, оставляя алые кляксы на пыльном камне. Она стояла в полумраке, окутанная дрожащим пламенем подтаявших свечей, — словно изваяние, вылепленное из гладкой слоновой кости, но живое, дышащее тайной. Пламя играло на её контурах, то высвечивая безупречную белизну кожи, то погружая фигуру в зыбкие тени, отчего казалось, что она то материализуется, то растворяется в воздухе.

Белоснежные волосы, похожие на застывший водопад лунного света, ниспадали на серебристые плечи, переливаясь при каждом едва уловимом движении. Пряди мягко касались ключиц, будто холодные змеи, скользящие в ночном безмолвии.

Штольц пытался вырваться из оков этого зрелища, внезапно осознав, с чем имеет дело, но чем сильнее он напрягался, тем глубже проваливался в чужое тело. Чужой разум был его разумом. Чужие колени — его коленями. Чужая дрожь — его дрожью.

Он сидел в Лерманне, смотрел его глазами, дышал его лёгкими, чувствовал его страх, аккуратно разложенный по слоям, как анатомический препарат. И ничего не мог с этим сделать.

Она наклонилась к Лерманну — движение плавное, почти гипнотическое. Её пальцы мягко обхватили его подбородок, потянули вверх, заставляя встретиться с её взглядом. Большим пальцем она стерла стекающую каплю крови с его губы. Прикосновение вышло на удивление деликатным, едва ощутимое давление тонких, холодных пальцев, но в этой мягкости таилась леденящая безжизненность: словно к коже приложили не человеческую руку, а отполированный мрамор статуи, веками простоявшей в склепе.

— Ты стал… другим, — произнесла она так тихо, что это прошелестело прямо под черепом Штольца. Голова наклонилась, как у совы, изучающей добычу перед нападением. — Моя кровь в тебе… мутирует? Ты чувствуешь свою скорую кончину, мой дражайший пророк?

Штольц хотел отшатнуться, отшвырнуть руку, но Лерманн, чьими глазами видел и в чьём теле сидел, не сопротивлялся, поэтому попытка оказалась неудачной и от того морально болезненной. Фридрих замер, словно загипнотизированный этой ледяной лаской, игнорируя ползущий по спине неприятный холодок.

Несмотря на первобытный страх перед своей создательницей, он позволил себе поднять взгляд и обратить внимание на руку, что держит его. Штольц почувствовал смену ощущений: сквозь привычное благоговение Лерманна прорвались ростки страха и неосознанной, предательской надежды, которой ещё не нашел объяснения.

Из воспоминаний Лермана он узнал, что раньше она была безупречной: гладкая, ровная, словно отполированная кость, воплощение неземного совершенства. Но теперь… теперь что?то было не так. Мизинец и безымянный пальцы сжались, искривились, будто высохли от времени или подверглись медленному, мучительному увяданию. Кожа на них сморщилась, потеряла былую гладкость, стала тусклой и хрупкой, как пергамент, который едва коснулся огонь. В складках проглядывали едва заметные трещины, словно время наконец?то нашло лазейку в её бессмертной оболочке.

Она уловила направление взгляда Штольца через зрение Фридриха. Медленно, с почти ритуальной тщательностью, она повернула ладонь, внимательно изучая собственное уродство. На миг её губы исказила ярость. Тонкая, ледяная, идеально выверенная ярость того, кто привык быть воплощением совершенства, но теперь её совершенство оказалось под угрозой. Она не просто заметила изъян — она ощутила его как пощёчину, как вызов всему, чем она была.

— Он, — все еще рассматривая руку, протянула она. Пальцы озарил свет, но это всё равно не помогло восстановить плоть. — Он причинил мне это.

Тело Фридриха вздрогнуло, но она уже не смотрела на него. Её взгляд пронзал плоть и разум, устремляясь сквозь оболочку Лерманна туда, где притаился Штольц — словно вор, забившийся в тесный шкаф, надеясь остаться незамеченным.

— Мой пророк… наконец-то откликнулся, — прошептала она, и в её голосе зазвучали оттенки древнего торжества, приглушённого веками ожидания. — Долгожданный. Выношенный эрами. Восставший из грязи.

Всё-таки догадки были верны насчет пророка.

Матерь Сияния шагнула ближе, и тени вокруг Лерманна — а значит, и вокруг Штольца — стали густым, как в склепе. Холод наполнился запахом старины и чем-то неуловимо чуждым, будто здесь давно пролилась кровь, но земля так и не приняла её. Она наклонилась к самому уху, и её дыхание, неожиданно горячее, обожгло кожу.

— Но вместо чистой, непорочной души… — её шёпот вонзался в мысли, — он предпочитает себе подобного…

Штольца прошибла дрожь, хотя тело оставалось неподвижным.

Матерь не повышала голоса. Она не умела. Её сила заключалась не в громогласных угрозах, а в этом тихом, почти ласковом шёпоте, от которого хотелось сорвать кожу, лишь бы избавиться от его проникающего, леденящего воздействия. В каждом звуке таилась власть — древняя, безжалостная, не знающая компромиссов.

— Я даровала ему вечность, — произнесла она, и в её голосе звучала горькая ирония, словно она вспоминала о подарке, который обернулся проклятием. — А ты… позволил себе стать его проводником.

Её рука снова поднялась, и сморщенные пальцы шевельнулись. Лицо, насколько позволяло рассмотреть теневое сияние, исказил оскал.

1...56789...15
bannerbanner