Затемнённый

Штольц поднялся со стула, от которого уже начинала ныть спина, и тяжело, с явной раздражённой силой, затянул ремень на штанах. Тот щёлкнул металлической пряжкой сухим и финальным звуком.

Теперь его лицо было совсем другим, не тем, что был пару минут назад, а холодное, собранное, опасное, и ни тени того тепла, которым только что могла наслаждаться Грета.

Она вскинула брови, поднимаясь с колен, пытаясь вернуть лёгкость контакта:

— Да ладно тебе… Она взрослая девочка, переживёт.

Штольц шагнул от неё в сторону — ровно настолько, чтобы она почувствовала, что грань игры исчезла, — и глянул на нее мрачным, режущим взглядом.

Она сглотнула, хотела что-то возразить, но передумала.

Глава 7

Вольф вышел из архива, оставив дежурную в одиночестве.

Его накрыла волна острого, липкого отвращения — к себе, к собственному телу, к тому, как легко оно откликнулось. К тому, что он позволил. Не потому что хотел её — он даже ини разу не видел её вне работы, — а потому что хотел выключить это гудение под кожей, эту постоянную вибрацию голода и ярости. Грета оказалась просто… под рукой. Случайной. Удобной.

И это было самым мерзким.

Он стиснул зубы, чувствуя, как от напряжения сводит челюсть. В висках стучало, будто кто-то изнутри бил молотком, проверяя череп на прочность. Ладони мелко предательски дрожали. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел, что тело живёт своей жизнью, что ему плевать на принципы, приказы, самоконтроль.

Он поддался инстинкту. Самому простому. Самому животному.

И это не дало ровным счётом ничего.

Каждая клетка всё равно кричала о голоде, каждая вена пульсировала напряжением, которое не отпускало.

Клыки начали неприятно резать десну, прятать их становилось всё сложнее.

Он остановился у окна, прижался лбом к холодному стеклу, вжимаясь в него, словно мог выдавить из головы лишние мысли. Бесполезно. Сердце колотилось так громко, что казалось, подвал слышит его, архив слышит его, каждая пыльная коробка за этой чёртовой дверью считает удары. Резкий запах металла, примешанный к сухой, застоявшейся бумаге, тянулся оттуда, где хранились чужие жизни, имена, даты, — и только разжигал ненасытное желание.

Короткий смешок, больше похожий на сдавленный рык, чем на смех, сорвался с губ Вольфа.

— Потрясающе, Штольц, — пробормотал он хрипло. — Сто тридцать девять лет без срывов, и всё сломала одна охренительная медичка… и одна чересчур рьяная архивная нимфетка.

В один день его лишили и крови и отменного минета.

Клыки снова полезли наружу, напоминая две иглы, разрывающие собственную плоть. Боль была тупой и давящей, казалось, ещё немного, и челюсть сейчас треснет изнутри. Он резко втянул воздух ноздрями, надеясь хоть немного остудить жар. Напрасно. Вены на шее вздулись, под кожей пульсировала тяжёлая, злая кровь, виски ломило до темноты в глазах.

Ноги предательски подкосились, и он почти ввалился на подоконник, обеими руками упираясь в раму и останавливая инерцию коленкой. Холод стекла обжёг ладони и лоб, но дал несколько секунд передышки, как если бы к раскалённой стали приложили лёд.

Голод становился личностью. С чужим голосом. С чужой волей. Он знал это состояние, когда он уже не просто хочет кровь, а когда организм начинает выбирать жертву сам.

— Нет… нет, только не это, — прошипел он, чувствуя, как осознание снова ускользает.

Рациональность таяла, сотни лет опыта, самодисциплины, правил — всё летело к чёрту.

Он стиснул зубы до хруста, чувствуя, как челюсть сводит судорогой. Ещё немного, и тело сделает выбор за него. Неважно, кто окажется ближе: человек, преступник, коллега, живая тёплая Грета или вообще… Клара.

Мысль об этой криминалистке ударила ему по голове ледяным ведром, от чего он дёрнулся и попытался выпрямиться, но упёрся ладонью в стену ещё сильнее, чувствуя, как холодный камень под пальцами дрожит от его пульса.

Клара — светлая, умная, раздражающая до дрожи именно потому, что дважды за ночь прерывала всё, что могло его удержать. Потому что теперь кровь звенела в ушах, превращаясь в ритм, настойчивый чужой шёпот: поймай. Возьми. Закрой рот. Закрой глаза.

Глотка пересохла. Язык скользнул по нёбу, чувствуя металлический привкус, которого ещё не было, но он уже жил там, фантомный, предвкушающий.

— Да ёбаный ты… — кулак врезался в стену. Каменная кладка глухо треснула, отдав вибрацией в кости. Боль прошла по костяшкам, вспыхнула и тут же растворилась — слишком слабая, чтобы перекричать остальное.

Он никогда в жизни не позволял себе даже мысли о том, чтобы тронуть невиновного. И сейчас, стоя здесь, на грани, он понял: если он не найдёт выход в ближайшие минуты — зверь возьмёт управление.

И он ещё увидит новости утром: «Неизвестный в Потсдаме вскрыл сонную артерию…»

Нет. Не сегодня. Не после ста лет борьбы.

Он разжал кулак, стряхивая крошки штукатурки и глубоко вдохнул.

И принял решение.

Он найдёт кровь. Чего бы ему это не стоило, но все сегодня останутся живы..

Его мышцы напряглись, как перед прыжком, Штольц развернулся и сел на несчастный подоконник, стараясь выровнять дыхание.

Который раз за день он ругал себя за свою беспечность. Будто не прожил достаточно, чтобы научиться просчитывать всё на миллион шагов вперёд и давно обзавестись своим запасом крови дома, но, сука, это так рискованно.

Он поморщился, едва мысль оформилась до конца.

Бабулька, у которой он снимал квартиру… О, это была отдельная песня. Причём заунывная и без припева.

Маленькая, сутулая, с глазами?бутончиками и носом, который чуял чужие секреты за квартал. Она вечно забывала стучаться, появлялась в его квартире бесшумно, как привидение, под предлогом «уборочки», «полить цветочки» или «проверить, не забыли ли вы газ, молодой человек».

Если она откроет холодильник и увидит там пакеты крови — ну всё.

Ей тут же станет плохо. Сначала побледнеет, прижмёт руку к груди, начнёт хватать воздух ртом, как выброшенная рыба. Потом — «Скорая», суета, шёпот соседок у подъезда. Инфаркт. Похороны. Полиция. Вопросы.

Вольф уже видел этот цирк в свих фантазиях, и в каждом сценарии он оставался крайним. Здесь не было правильного выбора.

Он стиснул переносицу, зажмурился, чувствуя, как под пальцами пульсирует голова. Виски ломило, в глазах вспыхивали тёмные точки, будто кто-то пытался баловался выключателем внутри черепной коробки.

— Чёрт, старуха, — выдохнул он сквозь зубы. — Почему ты, блядь, не можешь просто смотреть сериалы и вязать носки, как нормальные пенсионеры?

Вольф замер.

В коридоре снова раздались лёгкие, но уверенные шаги с этим характерным стуком каблуков о кафельный пол. Он уловил знакомый запах — холодный, аккуратный, почти стерильный. Запах, который он бы узнал даже сквозь бетонную стену.

— Да, господи, — пробормотал он сквозь зубы, сжав кулаки. — Ей всё неймётся сегодня…

Шаги приближались, и запах усиливался, как предвестник бури, от которой нельзя укрыться. В груди что-то неприятно сжалось, словно организм уже понял раньше разума, что дистанцию удержать не получится.

— Ааа… блядь, — выругался он, когда память услужливо подбросила деталь: в суматохе Клара уронила листы из папки. Он видел это краем глаза, но тогда не придал значения. Она тоже не заметила сразу, ей было не до этого.

И теперь появилась необходимость вернуться и забрать потерянное.

В этот момент он услышал, как металлические кольца папки раздражающе звякнули о плитку в начале коридора — звук, разнёсшийся по пустому пространству, был слишком громким, почти вызывающим. Вольф вздрогнул и шагнул в тень, прижимаясь плечом к холодной стене, стараясь удержать дистанцию. Сердце билось так, будто хотело пробить рёбра. Клыки болезненно тянулись, дёсны ныли, руки сводило желанием движения. Голод, подавляемый уже несколько часов, поднялся волной — густой, тягучей, липнущей к мыслям.

Это Клара уронила папку. Держать что-то в дрожащих руках после увиденного ей было крайне сложно. Она присела, чтобы подобрать рассыпанные веером бумажки, но на мгновение замерла, почувствовав движение впереди.

— Капитан Штольц, это крайне возмутительное поведение для такого уважаемого человека, как вы, — резко сказала она, поднимая взгляд. Серо-голубые глаза чуть прищурились, пытаясь свыкнуться с полутьмой коридора, но его фигуру она почему-то всегда и везде узнавала без проблем. — Это что, архив или публичный дом? — голос был холодным, резким, без попытки смягчить тон.

Отталкиваясь от оконной рамы, Штольц медленно двинулся навстречу девушке. Намеренно растягивая каждый шаг. Свет тусклых полуподвальных ламп скользил по его лицу, оставляя глаза в тени. Зрачки сузились до вертикальных полосок, хищный взгляд цеплялся за каждую деталь — линию губ, напряжение в шее, слишком ровную осанку, за которой скрывалось ожидание удара или прикосновения. Недовольная морщинка между бровей говорила о её явном раздражении, но чем ближе Вольф подходил ближе, тем успешней эта морщинка разглаживалась.

И прежде чем она успела окончательно оценить происходящее, он одним рывком прижал её к стене рядом с приоткрытой дверью комнаты отдыха. Спина ударилась о холодную поверхность, выбив из лёгких короткий, рваный вдох, а его тело — горячее, собранное, слишком близкое — мгновенно перекрыло ей путь к отступлению.

Вольф не отстранялся.

Мужское лицо оказалось на её уровне — он мгновенно вдохнул её запах у нее шеи, оценивая тепло кожи, тонкий след духов, чистоту, и почти на мгновение замер, наслаждаясь ощущением контроля. Его ноздри дрогнули, челюсть напряглась, и на долю секунды он замер, словно позволяя себе насладиться ощущением власти и близости, прежде чем оно станет опасным.

В мыслях всплыло неизбежное: как могла бы пахнуть её кровь, какой вкус она имела бы, если бы он позволил себе хотя бы один укус. Может, даже не сейчас и не здесь, но тем не менее мысли о свежести, теплоте, сладости крови сгоняли нарастающее напряжение в груди, будто крошечный огонь подкрадывался к нервам.

Дыхание Клары, на удивление Штольца, участилось, стало прерывистым, а зрачки расширились, то ли от испуга, то ли от чего-то иного, невысказанного. Каждое мгновение рядом с ней тянуло за собой одновременно первобытное желание и необходимость сдерживать себя, голодного хищника, который столетиями учился управлять своими инстинктами.

Он чувствовал, как у ладони, прижатой к стене рядом с её головой, пульсирует вена на её шее. Один неверный шаг — и всё полетит в пропасть, но именно это напряжение, эта грань между «можно» и «нельзя» будоражили сильнее всего.

Затем, без слов, почти нехотя, словно он сам спорил с собственным решением, Вольф схватил её за талию. Это было не грубо, но достаточно уверенно, чтобы не оставить пространства для возражений. Отточенным, почти будничным движением он притянул её ближе, и Клара на мгновение сбилась с шага, потеряв опору, очевидно ненавидя себя за эту секунду слабости.

Бергер коротко ахнула, и пальцы свободной руки сами вцепились в его рукав. В теле вспыхнуло раздражённое, унизительное понимание: он сильнее, и он это знает.

Мягкий толчок вглубь соседней комнаты вышел обманчиво бережным. Она успела сделать лишь один неуклюжий шаг, прежде чем Штольц уже отступил назад, закрывая стеклянную дверь на ключ, который так удачно кто-то оставил в замке. Он был уверен на все двести процентов, что это Кальтенбах.

Судьбоносный щелчок прозвучал оглушительно в наступившей тишине.

Клара инстинктивно отпрянула, сделав шаг назад, затем резко подняла на Штольца потемневшие от гнева глаза. Пальцы настойчиво потянули ручку двери, сначала один раз, затем второй. Холодный металл двери холодил её ладонь, но стекло всё равно оставалось неподвижным и издевательски прочным. Растущее внутри неё раздражение постепенно вытесняло растерянность.

— Что… вы… это… — слова путались, сбивались, дыхание всё ещё было неровным после их близости.

Вольф лишь подмигнул ей через стекло.

Улыбка вышла короткой, но хищной, и, не дожидаясь реакции, развернулся и направился в медблок, ощущая, как внутри всё ещё жгло голодом, напряжением и неудовлетворённым импульсом, который он так и не позволил себе реализовать. Клыки ныли под дёснами, кровь шумела в ушах, шаги отдавались в теле глухими ударами.

И где-то глубоко, под слоем злости и самоконтроля, теплилось странное, почти постыдное ощущение — маленькой, вырванной у хаоса победы.

Глава 8

Вечер над линией фронта гудел низким басом артиллерии. В лагере пахло мокрой шинелью, мазутом, кровью и страхом, от которого не отмоешься ни дождём, ни молитвой.

Старший обер-офицер Вольфганг Штольц сидел за походным столом, опершись локтями о фанеру, сведя плечи. Лампа, подрагивая фитилём, освещала бумаги, выхватывая из полумрака лицо с заострившимися скулами и складками у глаз. Он читал, не позволяя себе задерживаться на мыслях, отсекая усталость, скользящую где-то на краю сознания. Усталость допускалась солдатам. Не офицерам.

Перед ним лежал рапорт.

О факте убийства своего подчиненного.

Лерманн, Фридрих, ефрейтор. Выстрелил в спину унтер-офицеру Краузе. На нейтралке. Без приказа.

Задержав дыхание, Штольц перечитывал строки, уже зная их наизусть. Представляя, как будет писать письмо жене Краузе, которая недавно родила ему дочку, он машинально провёл большим пальцем по краю бумаги, ощущая шероховатость. Штольц уже поставил подпись, осталось только отнести документ ротному командиру и вопрос закрыт.

И тут в проёме появился сам Фридрих Лерманн.

Остановившись на пороге, он стоял, не решаясь войти. Мокрый, перепачканный, с вдавленной в ладонях фуражкой. Пальцы, сжимавшие ткань, подрагивали. Лицо было бледным, с запавшими глазами, взгляд бегал, не находя опоры.

— Господин обер-офицер… — выдавил он, запнувшись на выдохе.

Штольц поднял глаза, медленно, не меняя позы. Взгляд был прямым, собранным, лишённым колебаний. Он смотрел на Лерманна, удерживая паузу, давая тишине повиснуть между ними.Штольц медленно поднял глаза, в них сверкнула жесткость и выдержанность, как камень, который нельзя сдвинуть.

— Вольно, ефрейтор. Говори.

Лерманн сделал всего один шаг вперёд — и рухнул на колени.

Штольц едва заметно дернулся. Он ненавидел, когда солдат так ломается: не перед врагом, не под огнём, а перед ним. Это было неправильное место для слабости.

— Господин обер-офицер, прошу вас… — Лерманн захлебнулся на слове, сглатывая. — Прошу…

Он дрожал, ссутулившись, прижимая локти к телу, с покрасневшими глазами, удерживая слёзы усилием, доходящим до боли.

— Я ошибся… темно было… — торопясь, сбиваясь, он говорил, не поднимая головы. — Я думал… я принял его за врага…

Штольц выпрямил спину и встал со стула, будто на его плечи легла тяжелая роль судьи.

— Ты стрелял на поражение, Лерманн. Три раза.

— Я… я не хотел!

— Но сделал. Приказала стрелять не было.

Он подошёл ближе, рассматривая несчастного вблизи: грязь под ногтями, вздувшиеся вены на висках, рваное дыхание. Над обер-офицером висел долг, обязательство быть справедливым даже тогда, когда никто не смотрит. Особенно тогда.

Фридрих всхлипнул и, не справившись, разрыдался, закрыв лицо ладонями.

— Если вы отдадите рапорт, меня… — он захлебнулся, судорожно втягивая воздух. — Меня повесят. Или отправят в штрафбат. Пожалуйста… у меня дома мать… сестра…

Он двинулся вперёд на коленях и, добравшись, вцепился пальцами в шинель Штольца, сминая ткань. Вольфа пронзило ощущение, что он стоит перед человеком, которого ещё можно спасти. Но не так. Не этим путём.

Накрыв его руки своими, Штольц аккуратно, без резкости, но с твёрдостью, оторвал пальцы от формы.

— Поднимись, ефрейтор.

Низкий командный голос был достоин офицерского звания.

Фридрих встал, хоть ноги его тряслись, как у новорождённого жеребёнка, а Штольц смотрел ему прямо в глаза.

— Ты думаешь, я хочу отдавать этот рапорт?

Лерманн молчал, стоя с опущенными плечами, тяжело дыша.

— Думаешь, мне легко?

Он качнул головой, сжав челюсть.

— — Я знал Краузе дольше, чем тебя. Знал его, служа с ним, прикрывая спину, доверяя ему людей. Он был человеком чести. Ты убил его — не по приказу, не в бою. Просто потому, что испугался тени.

По щеке солдата скатилась грязная слеза. Он втянул воздух, пытаясь выровнять дыхание, продолжая шмыгать носом, но тело всё равно дрожало.

— Если вы промолчите… — выдавил он. — Никто не узнает…

— Узнаю я.

Лерманн снова сорвано всхлипнул, от чего Штольц тяжело выдохнул, будто вынул из себя осколок.

— Если я подпишу ложь — солдаты перестанут верить, что приказы значат что-то. Завтра кто-то ещё выстрелит своему в спину. После завтра — двое.

Он шагнул ближе.

— А потом мы потеряем роту, потому что знаешь, что, Лерманн? Дисциплина держится не на страхе, а на справедливости.

Фридрих закрыл лицо руками, уже не в силах сдерживать дрожавшие губы и красное от слез лицо.

— Господин обер-офицер… прошу…

— Можно умолять хоть до утра. Но решение принято.

Штольц взял рапорт, свернул, убрал в планшет, щёлкнув застёжкой.

— Завтра тебя отправят к трибуналу.

Он выдержал паузу.

— Но я приложу к рапорту характеристику, скажу, что ты служил честно, что это была паника, не злой умысел. Может, это спасёт твою жизнь.

Фридрих медленно опустил руки, смотря на него так, будто впервые видел человека, который умеет быть и жестоким, и справедливым одновременно.

— И ещё.

Штольц наклонился ближе, понизив голос, говоря почти по-товарищески, удерживая в тоне холодное железо.

— Если тебе повезёт, и мы снова встретимся, и ты ещё раз поднимешь оружие на своего — я сам тебя расстреляю. Понял?

Фридрих сглотнул, вытянувшись.

— Так точно… господин обер-офицер.

Штольц развернулся резко, так, что полы его тяжёлой шинели задели край стола и тот вздрогнул, будто живой. Плотная шерсть скользнула по сапогу, серый подол качнулся, обнажая ремень кобуры и стальной блеск пряжки, который так часто видят перед смертью его враги.

Он шагнул к выходу. Сапоги тяжело ударили по дощатому полу, и в полутьме канцелярского барака глухо звякнули медные пуговицы на груди.

Дверь, скрепя, распахнулась от толчка его плеча. Ночной фронтовой холод ударил в лицо сразу, врываясь под ворот, забираясь под кожу, но Штольц даже не поморщился. Морозный ветер взъерошил чёрный воротник шинели, заставил его чуть вздыбиться, будто шерсть сама хотела удержать его, остановить, дать шанс вернуться назад и бросить документ в печь.

Он не остановился.

Хлястик шинели слегка качнулся на ветру. На лацканах блеснули две тонкие полоски его обер-офицерского звания. На руках перчатки, потёртые, местами прошитые заново; кожа на костяшках светилась в свете керосинового фонаря. Ветер трепал его форму, а он всё шёл — прямой, крепкий, как человек, четко решивший не прятать глаза.

Он шёл нести документ, который спасёт роту…и сломает судьбу одного человека, но он сделал выбор.

Довольный Штольц вышел из медблока, тихо прикрыв за собой дверь локтем, будто возвращался не с кормёжки, а с неофициального визита к знакомой женщине. Впрочем… по выражению его лица и едва заметному блеску глаз легко можно было сделать неправильные выводы. Он и не стал бы их опровергать.

Он лениво провёл большим пальцем по уголку губ, стирая фантомный тёплый след от поступившей крови. На самом деле — просто жест привычки. После насыщения он всегда становился расслабленным, почти домашним. И да, сегодня он взял пакет из другого холодильника, не того, куда эта медичка ревностно ставит «свои» проверочные. Пусть думает, что он перестал заглядывать туда, пока он будет мягко… растягивать удовольствие от её непонимания.

Представляя это недовольное выражение на её личике, губы растянулись в самодовольной усмешке.

На ходу Штольц заправил футболку в штаны и развернулся на пятках, направляясь к выходу из коридора, который вел его к административному блоку.

У входных дверей он услышал знакомые голоса.

— …труп нашли, — ворчал Рихтер. — И нам теперь туда в два часа ночи тащиться?

— Не вечно же тебе сидеть в теплой допросной, — коротко ответил Майер, хотя в его голосе слышалась добродушная улыбка. — Готовься давай.

Оба уже заканчивали спор, когда заметили его.

Штольц неторопливо шёл к ним, накидывая на ходу куртку, что стащил из раздевалки спецподразделения, ее край забросило назад порывом искусственного сквозняка, от чего ткань хлопнула и легла на его плечи, явно зная своё место. Выглядел он при этом так, будто ночь была не рабочим временем, а привычной сменой декораций.

— Ты откуда? — приподнял бровь Майер, задавая вопрос, на который заранее не хотел подробного ответа.

— В архив ходил, — лениво бросил Штольц, мотнув голову в сторону коридора, из которого только что вышел. Естественно, про свой «любовный треугольник», произошедший там, он умолчал.

Рихтер скривился, его острый ровный нос вздернулся, а черные глаза демонстративно закатились с выражением профессионального страдания:

— О господи, только не он. Нам что, обязательно…

— Да, обязательно, — перебил его Майер. — Поехали вместе.

Штольц чуть наклонился к молодому детективу, глядя сверху вниз, с насмешкой и доброй долей хищного удовольствия настолько, чтобы ему стало неуютно.

— Я тебе тоже рад, киндер.

— Не называйте меня… — начал Рихтер, но договорить не успел.

Штольц, ровным и быстрым движением застегнув молнию куртки, поднял руку и легонько, но очень точно, отвесил ему подзатыльник, когда Конрад отвернулся, раздавая указания дежурным.

Рихтер дёрнулся:

— Эй! Вы вообще нормальный?!

— По праздникам, — ухмыльнулся Штольц, пожимая плечами. — Остальное время — как придётся.

Майер лишь вздохнул. Ему даже не надо было знать причину произошедшего, он видел их стычки уже сотню раз.

— Хватит ребячиться. Машины ждут.

Штольц распахнул тяжёлую дверь. Ночной ветер ударил в лицо, прохладный, с запахом мокрого асфальта. Он шагнул первым, как будто и не сомневался, что остальные пойдут следом. Их выезд к месту преступления был решён, и Вольф, на удивление довольный сегодня собой, чувствовал это заранее: ночь ещё далеко не закончилась.

Глава 9

Мигалки ритмично моргали, окрашивая мокрую дорогу в красно-синий зигзаг. Асфальт блестел, отражая вспышки, и вся улица дёргалась в этом неровном ритме. В центре оцепления, под прожектором, по коротким докладам дежурных, лежала молодая женщина.

Штольц шагал рядом с Конрадом, внимательно осматривая место. Ветер приносил запахи — алкоголь, сладкие духи, мокрая ткань, — смешивая их в тяжёлую, раздражающую смесь.

Конрад поднял угол брезента.

Штольц сразу заметил странную отметину на оголённом плече девушки: кожа стянулась, образуя аккуратный глубокий укус, словно кто-то высосал всё до последней капли.

— Не похоже на Матерь Сияния, — пробежало в его голове. — Нет этого дурацкого знака с лучами.

Рихтер, державшийся в стороне, скривился.

— Вы правда собираетесь просто стоять и разглядывать детали, пока время уходит? — пробормотал он, не скрывая раздражения. — Сколько можно…

Штольц, не поднимая глаз, слегка хлопнул его по плечу:

— Расслабься, юнец. Ты здесь, чтобы фиксировать факты, а не меряться терпением.

Дежурные полицейские начали отчётливо докладывать Конраду:

— Лейтенант, мы проверили все ближайшие улицы и подъезды. Никого поблизости не было. Ни свидетелей, ни камер.

— Обошли неспящих жителей, — добавил второй, — говорили, что ночь тихая, никто ничего не слышал. Следов посторонних тоже нет.

— Alles klar[1 - Всё понятно (нем.)], — кивнул Конрад, выслушивая доклады. — Спасибо.