Затемнённый

И однажды Штольц стал свидетелем того, как они зашли в тупик.

Дело 47-С в отчётах называли «Случайным серийником». Для игры на публику в самый раз, чтобы не задавали лишних вопросов и чтобы не создавали ауру мистики вокруг него, но внутри управления это было «Солнечным делом».

А те немногие сотрудники, кто видел фотографии жертв, говорили между собой:

— Это пустые тела.

Штольц помнил прекрасно, как впервые увидел тело. Тогда он оказался неподалёку, нелепая случайность, конечно, но судьба часто любит замаскировать свои подарки под хаос.

Он точно помнил эту ночь и старую парковку у автостанции. Липкий воздух, тяжёлый от летней жары. Две патрульные машины, моргающие синим и красным, как нервная морзянка для мёртвых, — слишком живо для того, кто уже никуда не спешит. Под брезентом мужчина лет сорока, выпавший наполовину из своей машины. Можно было подумать, что он пытался убежать от смерти, но всё же проиграл.

Когда брезент подняли, стоявший рядом молодой патрульный неожиданно выругался:

— Пиздец, его будто высосали… он пустой.

Пустой — идеальное слово, потому что тела выглядели так, будто из них вытянули саму жизнь, и самое интересное, без каких-либо следов уколов, без ран, без разрывов сосудов.

А на шее у каждого был странный символ, едва обожжённый кожу: круг с двенадцатью лучами.

Штольц тогда стоял за оцеплением, руки в карманах, сигарета во рту давно прогорела до фильтра, но он так и не заметил. Он не курил, просто баловался. Мимо хлопали двери машин, кто-то ругался, кто-то звал судмедэксперта, а ветер — этот мерзкий, летний, липкий ветер — вдруг прошёлся по его шее чьим-то голосом:

— Ты знаешь, что это значит.

Он не знал. Или делал вид, что не знает.

Но уже тогда понял две вещи. Первая — полиция не справится. И не потому что плохо работает, а потому что не туда смотрит. Вторая — тот, кто это сделал, знал слишком много.

Следующие тела нашли через три дня. Потом ещё. И ещё.

Пять. Детище хаоса растёт медленно, но уверенно.

Восемь. Уже по ночам начала звенеть голова — нехорошее предчувствие.

Двенадцать. Город впервые за долгое время стал похож на больницу: тихий, настороженный.

И каждый раз то же самое: те же признаки, та же пустота, то же мёртвое тело с выражением лица, словно человек успел что-то понять в последние секунды, но уже не успел сказать.

И этот чёртов символ. Круг с двенадцатью лучами — будто солнце, которому выломали улыбку.

Пригласили экспертов, консультантов, даже какого-то известного судмедика, который любил фотографироваться в газетах. Все умные, уверенные, с дипломами, с методами… Только вот никаких следов. Никаких уколов. Никаких разрывов сосудов. И самое отвратительное — никаких закономерностей, кроме той, что жертвы умирали в один и тот же час, где бы ни находились.

Но один молодой детектив тогда сказал фразу, которую Штольц запомнил на всю жизнь:

— Убийца не высасывает кровь.

Кто-то фыркнул. Кто-то закатил глаза.

— А что делает? — спросили, скорее из вежливости.

— Он забирает её обратно.

Эта фраза повисла в воздухе, выискивая, кому упасть на плечи тяжёлым камнем. Тогда она показалась идиотской. Бред молодого парня, у которого вместо мозгов — фантазии и искаженные представления о работе в полиции. А сейчас… Сейчас она звучала так, будто этот парень знал слишком много. И слишком давно.

Вольфган остановился у окна тёмного коридора.

Было время, когда он терпеть не мог смотреть в своё отражение, а сейчас ему просто иногда приходилось убеждать самого себя, что он всё ещё человек, а не аккуратный остаток чужих эпох. Сто тридцать девять лет — слишком долгий срок, чтобы помнить имена всех, кого пережил, и слишком короткий, чтобы перестать чувствовать их вес. В зеркале не было возраста, только износ, и даже не тела, а памяти. Люди стареют, меняются, исчезают, а он оставался на том же месте, как плохо убранная улика, которую время так и не смогло стереть.

В тусклом стекле смотрел на него кто-то, кого он знал слишком хорошо: жёсткие скулы, синяки под глазами, ярость, упрятанная глубоко, словно зверь, который давно понял, что вылезать рано, но однажды час всё равно пробьёт. Недосып, идущий по венам вместо крови, делал взгляд резче, чем хотелось бы — слишком внимательным, слишком живым для человека и слишком усталым для чудовища. Он смотрел и ловил себя на мысли, что его пугает не лицо, а то, как мало в нём осталось изменений.

То дело тогда закрыли довольно спешно, будто спешили захлопнуть крышку гроба, пока покойник не передумал лежать. Как только сверху подкинули фальшивые улики — расследование закатали в бетон. Списали на «секту», которой тогда не существовало даже на бумаге. Поставили печать: «Конец расследования».

А по факту — конец здравому смыслу.

Вольф продолжил идти.

Коридор тянулся длинной серой кишкой, где лампы гудели, как старые пчёлы. Его шаги были всё такими же ровными и тяжёлыми, каждое касание подошвы об пол возвращало его не только в настоящий момент, но и назад — туда, где он ещё не носил форму, не держал жетон и не знал всего того дерьма, которое умеет спрятать двадцать первый век за запахами кофе, бумаги и дешёвого пластика.

После вчерашнего странного погружения в воспоминания на задании, он почти всю ночь слышал звуки Первой мировой, эти рвущиеся снаряды, хрип дыхания умирающего товарища, свист пули у виска, — вот, почему его синяки под глазами были яркими, а капилляры на белках полопались, но сейчас в его голове звучало уже другое: дело 47-С, символы, высосанная кровь, Матерь Сияния, пёс.

И склизкая, живая уверенность, которая липла к горлу: всё это — звенья одной цепи.

И цепь эта тянется к нему.

Он свернул в левое крыло, где находился медицинский блок. Его маленькая, грязная привычка. Но сегодня за этой привычкой стояла не только жажда. Сегодня была ещё и мысль, что кто-то из прошлого снова учуял его.

Надо привести себя в порядок и быть готовым к любой новой информации.

Рука сама потянулась к двери излюбленного им холодильника, ведь он знал каждую трещину на пластиковой ручке, каждый щелчок старого замка. Знал, как глубоко внутри стоят пакеты, какую группу он предпочитает, какой запах ударит в нос первым, когда дверца откроется.

Но пока он тянулся к ней, мысль о 47-С потянула за собой воспоминание, о котором он давно старался не думать.

Пять лет назад.

Осенняя ночь, влажная, холодная. Разгар пандемии. Он сидел в дешёвом хостеле с тонкими стенами, за которыми слышались хрипы постояльцев, будто те умирали и воскресали каждые двадцать секунд. На столе перед ним лежал новый паспорт со старым именем; он не произносил его вслух почти столетие.

И распечатка объявления о наборе в спецподразделение.

Человек, который почти сто лет избегал людей, теперь рассматривал форму, адреналин, дурацкую брошюру с кривым шрифтом и фотографии будущих «товарищей по команде».

Смешно? Да.

Почти трагично? Тоже.

Но срок, который он отмерял себе тайком, подошёл к точке: либо он снова прячется в подвалах, меняя города как перчатки, либо он перестаёт существовать тем, кем он был до сих пор.

Вольфган Штольц выбрал форму.

Выбрал нарушить собственные правила, снова жить среди людей, хотя это означало дышать чужой кровью и каждый день помнить, что он не такой, как они.

И вот теперь, спустя пять лет, он снова стоял перед этим холодильником — как в свою первую смену. Только тогда он оглядывался — тихо, настороженно, будто за ним следили, а теперь… теперь лишь чувствовал лёгкую, почти ленивую тягу где-то в глубине живота.

Прогнав эти назойливые воспоминания, Волк взялся за ручку и потянул ее, слыша сладкий щелчок металла.

— Штольц? — сухой, спокойный, очень хладнокровно-женский голос раздался за его спиной.

Он дёрнулся всего на миллиметр, прижав голову к плечам, будто нашкодивший ребенок.

Голос он узнал сразу и поругал себя за беспечность, слишком расслабился в последнее время и слишком верил в свою безнаказанность.

Клара Бергер.

Патологоанатом, учёный до кончиков пальцев.

И, что хуже всего, человек с пугающе точным таймингом — она имела привычку появляться именно там, где её быть не должно, и именно тогда, когда он надеялся остаться один.

Она стояла у двери, со своей ровной прямой спиной, аккуратно собранными русыми волосами, с папкой под мышкой, в белом халате поверх своих неизменных брюк и тёмной водолазки. Её прищур серо-голубых глаз глядел внимательно, но ни капельки не испуганно.

Клара никогда не пугается, ведь она видела смерть вдоль и поперек.

— Что вы здесь делаете? — спросила она спокойно.

Ни злости. Ни тревоги. Ни удивления. Просто факт, который требует объяснения.

Он чуть повернул голову, едва усмехнувшись уголком губ — устало, мрачно, с некоторой хищной ноткой.

— Пополняю боезапас, — пробормотал он и почти не врал. Просто искажал правду. — Завтра выезд.

Она едва заметно приподняла бровь, но для него это было как вспышка прожектора.

— Забавно, — сказала Клара тихо, делая медленные шаги вперед, прижимая папку с бумагами ближе к груди. — Я лично раскладывала пять пакетов O(I)+ вчера в холодильник.

— И? — он прищурился, позволяя в уголках глаз появиться ленивой, почти скучающей тени.

— А утром их было три.

Повисло густое молчание. Волк надеялся, что чем дольше он молчит, тем невидимее для нее становится и отвечать на вопросы не потребуется, но Клара упрямо смотрела прямо ему в глаза, словно сканировала каждую его возможно возникшую эмоцию.

— И я начала проверять ночные движения по холодильнику, — добавила она ровно. — И знаете, Штольц? За последние три месяца только один человек стабильно заходит сюда после полуночи.

Он стоял неподвижно. Он мог наврать. Улыбнуться. Сказать, что всё под контролем, очаровав её своей харизмой, которой частенько пользовался, когда ему нужны были какие-нибудь улики на складе, а дежурным, как удачно, оказывалась милая сотрудница.

— И кто же? — спросил он негромко, даже мягко, приподнимая брови, будто готов был удивиться ответу.

Она подошла почти вплотную и приподняла голову, чтобы заглянуть Волку в глаза.

— Вы.

И в её голосе не было страха, только желание понять.

А это самый опасный вид интереса.

Он выдержал её взгляд — ровный, спокойный, чуть холодноватый — и позволил себе ленивую, почти мальчишескую ухмылку, чуть наклонившись к ней, сокращая расстояние ровно настолько, чтобы это стало заметно.

— У меня редкая форма анемии, — бросил он легко, небрежно, будто признавался в аллергии на клубнику, после чего выпрямился, расправляя плечи и снова глядя на неё сверху вниз, возвращая себе привычное превосходство в росте и пространстве.

Клара моргнула. Медленно. Очень медленно.

Её лицо не изменилось ни на миллиметр, но по глазам было видно: внутри неё сейчас рвутся на части учебники, справочники, лекционные конспекты и остатки веры в статистику.

— Анемии? — переспросила она ровно, удерживая папку одной рукой, другой едва заметно сжимая край халата.

— Да, — кивнул он, опираясь плечом о холодильник и скрещивая руки на груди с видом человека, которому здесь удобно и который никуда не торопится.

— С такими показателями пульса? — уточнила она сухо, почти научно.

Он пожал плечами.

— Бывает.

Она прищурилась, переводя взгляд ниже, скользя им вдоль линии плеч, по груди, по рукам, обтянутым тонкой футболкой, задерживаясь дольше положенного, словно проводя безмолвную, визуальную дифференциальную диагностику, сопоставляя увиденное с тем, что знала.

— И с такой мышечной массой?

Он хмыкнул, опустив глаза на собственный торс, затем снова вернулся к ней, с выражением лёгкого, самодовольного согласия с очевидным.

— Спорт спасает, фройляйн доктор, — протянул он с лёгкой насмешкой, смакуя её раздражение.

Пауза повисла между ними, - плотная, внимательная, - но затем он чуть наклонил голову, сделал шаг в её сторону, намеренно вторгшись в её личное пространство. Не угрожающе, скорее чуть игриво, испытующе.

— Я понимаю, что это шок, — сказал он тихо, почти доверительно, может быть даже немного перебарщивая с театральщиной. — Но, пожалуйста… постарайтесь не падать в обморок. В медблоке сейчас никого, кроме меня, чтобы привести вас в чувства.

Клара качнула головой и ее аккуратные бровки стянулись к переносице, но она осталась стоять. Только её губы дрогнули в очень тонкой, очень едкой усмешке.

— У вас… редкая анемия, — повторила она, на этот раз с таким уровнем скепсиса, что пространство между ними стало ощутимо плотнее.

Он чуть склонялся к ней, будто собирался прошептать что-то на ухо:

— А вы слишком внимательно следите за моими физиологическими показателями, фройляйн Бергер, — произнёс он негромко, задерживая взгляд на её глазах.

— Профессиональная деформация, — парировала она мгновенно.

— Опасное дело, — его голос стал ниже, мягче, чуточку теплее. — Можно увидеть то, что не предназначено для человеческих глаз.

Она приподняла бровь:

— Например, как вы каждую ночь воруете кровь?

Его ухмылка стала шире, в ней добавилось дерзости и чего-то почти откровенно провоцирующего.

— Например, как вы каждую ночь подкарауливаете холодильник, чтобы поймать преступника по горячим следам?

— Я изучаю закономерности, — спокойно ответила она, перекладывая вес с одной ноги на другую, словно фиксируя для себя очередную деталь. — А у этого «преступника» закономерности слишком странные.

— Надеюсь, — он наклонился ближе, их взгляды встретились почти вплотную, — вы не слишком расстроитесь, когда выяснится, что я всего лишь бедный страдалец с анемией?

Она смотрела на него долго, изучающе, пристально, как смотрят не на хорошо сложенного мужчину в форме, а на редкий, невозможный экспонат в лаборатории.

— Нет, Штольц, — наконец тихо сказала она, моргнув. — Не расстроюсь.

Она сделала уверенный шаг назад, демонстративно спокойный, восстанавливая дистанцию между ними.

— Но с анемией у вас точно что-то не так.

Она поджала губы, всё ещё всматриваясь в фигуру Штольца, словно хотела запомнить запах, температуру тела, выражение глаз.

— И я выясню, что именно.

Глава 5

Он спустился в подвал Потсдамского управления, откуда коридоры идут только в два направления: в святыню криминалиста и в архив, куда, судя по раскрытым преступлениям, захаживали крайне редко, поэтому всё вокруг казалось старым и затхлым, как будто никому не было дела до этого места.

Всё тело ныло от голода. Штольц так и не добрался до своего спасения — томно лежащие пакеты крови в медблоке, аккуратно выставленные на дозу, теперь казались недосягаемыми. Ирония не убежала от него: спасибо, Бергер. Волку пришлось признать поражение и ретироваться из блока под пристальным взглядом девушки, лишь бы не провоцировать её на новые наблюдения.

За столом у входа в архив сидела дежурная — худенькая, тёмные волосы в высоком хвосте, лет двадцати пяти. Кажется, её звали Грета. Воротник формы был немного расстёгнут, в подвале было довольно душно, поэтому пульсирующая артерия на её шее привлекала голодного Волка куда сильнее, чем хотелось бы. Девушка грызла яблоко, лениво листала журнал поступлений под фоновый шум какого-то фильма и выглядела так, будто этот подвал — её собственная нора и лучше службы не придумаешь.

Увидев Вольфа, Грета, часто заморгав ресничками, расплылась в улыбке.

— Доброй ночи, — хрипло сказал он, демонстративно стряхивая с рукава пыль лестницы.

— Прекрасной ночи, капита-а-ан, — протянула девушка, подпирая щёку рукой, и скользнула по Штольцу изучающим взглядом. Девушки никогда не упускали возможность рассмотреть его с ног до головы, прикидывая в голове бог знает что. — Что ищем?

Он чуть приподнял уголок рта, глаза тут же засверкали азартным блеском, понимая, что сейчас начнется игра. Каждый раз одно и то же.

— Дело 47-С, 1992 год.

Она присвистнула, мотнув головой, и отъехала на стуле назад от стола со скрипящим мерзким звуком металла по кафелю.

— Ого! Это ещё до моего рождения, — Грета изобразила раздумья, будто что-то считала в своей голове. Между её бровями пролегла морщинка, а губы чуть поджались. Скорей всего, вспоминала ячейку и сектор. — И до моего желания работать в прокуратуре в целом. Вы уверены, что оно вам вообще надо? Старый и засекреченный - жуткое сочетание.

Грета сделала вид, что её пробрала дрожь, встрепенувшись плечами.

— Уверен, — отозвался он, мягко улыбаясь. — Иначе бы не пришёл.

Тяжело вздохнув, девушка поднялась, обошла дежурный стол, не упуская возможность вильнуть задницей перед Вольфганом, и достала связку ключей из шкафчика. А Вольф, в свою очередь, смотрел, как играет мышца у неё на шее, совершенно не впечатляясь её физическими данными.

— Странно, — пробормотала она, направляясь к стойке с металлическими дверцами со старыми делами. — Обычно такие дела вызывают у людей… ну… дрожь.

Вольф тихо усмехнулся, давая себе роскошь секунды лёгкого флирта:

— А тебя саму не пробирает до дрожи факт дежурства тут? Вдруг явится кровопийца, вылезет из мрака и — хлоп — убьёт тебя?

Она обернулась, хвост тёмных прямых волос шлёпнул её по щеке с другой стороны. Кулак уперся в бедро, а бровь игриво поднялась:

— Знаете, капитан Штольц, если кто и вылезет, то я скорее его убью, — Грета подмигнула и показала мускул на свободной руке, а затем хлопнула по пистолету в кобуре на поясе. — Я вешу меньше шестидесяти килограмм, но злая.

— Опасная комбинация, — он усмехнулся, но внутри кольнуло другое: мысль о том, как пистолет не спасает. Никого.

Она, наконец, нашла нужный ключ, открыла низкую дверцу с протяжным мерзким скрипом и вынула пыльную коробку, сморщив нос.

— Вот оно. Дело 47-С. Запах древности, потрясающий шрифт секретарей прошлого века, и… — она наклонила голову, разглядывая Штольца. — Сложное выражение у вас на лице. Вы правда хотите в это лезть?

Штольц не заметил, как его лицо напряглось и перестало демонстрировать какие-либо эмоции, застряв зрительно в одной точке, пока Грета не вернула его обратно. Он резво взял коробку из её рук и сразу же почувствовал тяжесть, только не бумаги, а целой истории, наполненной кровью и чьей-то болью.

— Никакого желания, — честно сказал Вольф, поведя плечом. — Но выбора тоже нет.

Она вытянула руку в сторону дальних столов, пошевелив пальчиками с аккуратным маникюром:

— Там есть лампа и место, где можно разложиться. Только, если что услышите… не пугайтесь. Тут вентиляция звуки странно таскает.

Она сказала это буднично, но взгляд задержала на нём на долю секунды дольше, чем требовалось, скользнув снизу вверх, отмечая осанку, плечи, спокойствие, с которым он держался, будто архив с его пылью и бетонными стенами был для него продолжением собственной территории.

Вольф бросил взгляд в тёмный проход между стеллажами.

— Спасибо. Постараюсь не визжать от ужаса.

— Вот и молодец, — довольно фыркнула Грета и медленно направилась мимо Вольфа к своему рабочему месту, наклонившись перед ним вдоль стола чуть ниже, чем требовалось, якобы пытаясь дотянуться до укатившейся ручки.

В её движениях не было яркой вульгарности, только уверенность взрослой женщины в своей сексуальности.

Грета подняла голову, поймала его взгляд на отражении в металлическом боку шкафа и позволила себе короткую, ленивую улыбку, затем села за стол и снова уткнулась в бумаги, постукивая ручкой по столу ровно, размеренно, будто ничего особенного не произошло.

Собственно, для Вольфа так и было.

Он прошёл вглубь архива и с грохотом поставил коробку на стол. То как пыль разлетелась вокруг он увидел только когда включил неприятно желтую настольную лампу.

Разогнав это непрошенное облако пыли рукой, Волк, морща нос, открыл коробку, и первое, что увидел, — старую папку с пометкой:

«Жертва №3. Слова перед смертью: «Матерь сияния, забери меня домой…»»

И в этот момент холод медленно спустился по позвоночнику, будто кто-то невидимый провёл когтем.

Хрустнув шеей, стараясь игнорировать подбирающийся голод — мысленно опять поблагодарив фройляйн Бергер за это, — он сел на крайне неудобный металлический стул и принялся копаться в бумагах, что любил делать меньше всего.

Проще прикладом кого-то вырубить, чем сидеть, сгорбившись, и ломать глаза над текстом, честно слово.

Он пролистнул первые три папки. Стандартные протоколы, скучные как дождь в Потсдаме: место, время, кто нашёл тело, кто расписался, кто потерял ручку… Всё это шум, шелуха, не стоящая даже того кислого запаха плесени, что поднимался от страниц.

Но на четвёртом листе почерк вдруг изменился на нервный, дрожащий, словно писавший строчил под давлением. Или даже под угрозой.

«Свидетель утверждает, что умершая… улыбалась. Перед последним вдохом произнесла: «Матерь сияния… благодарю…»»

Вольф сжал зубы и нахмурился. Пальцы крепче сжали пожелтевший лист отчета, пока глаза бегали, вглядываясь в текст.

— Улыбалась… — он глухо выходнул. — Как же, блядь, жутко придумали.

Стул под ним жалобно скрипнул, когда он наклонился дальше, выуживая следующую папку: «Жертва №4» — и снова тот же феномен. Никаких следов борьбы. Ни единой царапины. Только несчастный знак на шее, больше походивший на клеймо, но поставленное уже после смерти.

— Покоя им не дали... — пробормотал он, резко выпрямляясь, от чего позвоночник ответил целой серией щелчков, будто старый пистолет перезарядили вслепую.

Голод свёл мышцы живота тугой стальной лентой, и в этот самый момент вентиляция над головой тихо дрогнула. Послушалось шуршание. Лёгкое, торопливое. Грызун, вероятно крыса, пробежала внутри металлического короба, и мозг, предательский, изголодавшийся, дорисовал картинку до мерзкого совершенства: маленькое тельце в его ладони, резкий рывок, горячий, животный вкус крови, смешанной с грязью и болезнями…

Штольц скривился. Тошнота на миг перебила звериный голод.

— Фу, блядь, — буркнул он себе под нос.

Опёрся локтями о стол, вдавливая глазницы в череп, тем самым давая себе секунду, чтобы вернуть контроль, но память — сука упрямая — подтянула совсем другие звуки и запахи: ледяной воздух Ленинграда зимой сорок третьего.

Дома с заколоченными окнами. Люди без сил.

А он — монстр, которого можно было победить только насытив кровью, но который почему-то вместо охоты таскал на себе замёрзших детей к раздаточным пунктам.

Штольц тогда питался падалью, мерзостью, всем, что мог найти, лишь бы не тронуть горожан. Однажды он даже съел что-то настолько протухшее, что трое суток не мог встать, но всё равно считал это победой.

Лучше сдохнуть, чем жрать тех, кого должен защищать.

Там, в том аду, он впервые ощутил, что, возможно, ещё не окончательно списан в разряд чудовищ. Хоть ему и пришлось притворяться немым, чтобы скрыть немецкий акцент.

И сейчас, в архиве, среди пыли, серых папок и запаха старой бумаги, он из того же принципа отвернулся от навязчивого образа крысы, будто швырнул эту мысль подальше, в темноту. Рука сама собой легла на холодную металлическую столешницу, будто ему нужно было что-то реальное, твёрдое, чтобы удержать себя в настоящем, а не снова провалиться в ту ледяную зиму, где граница между монстром и человеком была тоньше льда Невы.

Голод ворчал в груди, как обиженный зверь.

Но он его загнал обратно.

Пока что.

Изучая документы, Штольц выуживал из них крошки смысла, и всё сильнее чувствовал: кто-то когда-то очень старательно делал вид, что ведёт расследование, но по сути просто заполнял пустые места, как школьник, которого заставили писать сочинение на тему, которую он ненавидит.

Папки были собраны кое-как, потому что даты прыгали, протоколы оформлены разными почерками, некоторые страницы явно перепечатаны позже, чем указано в шапке. Фотографии смазанные, недоэкспонированные, будто фотограф специально дрожал руками.