Затемнённый

Выбрал нарушить собственные правила, снова жить среди людей, хотя это означало дышать чужой кровью и каждый день помнить, что он не такой, как они.

И вот теперь, спустя пять лет, он снова стоял перед этим холодильником – как в свою первую смену. Только тогда он оглядывался – тихо, настороженно, будто за ним следили, а теперь… теперь лишь чувствовал лёгкую, почти ленивую тягу где-то в глубине живота.

Прогнав эти назойливые воспоминания, Волк взялся за ручку и потянул ее, слыша сладкий щелчок металла.

– Штольц? – сухой, спокойный, очень хладнокровно-женский голос раздался за его спиной.

Он дёрнулся всего на миллиметр, прижав голову к плечам, будто нашкодивший ребенок.

Голос он узнал сразу и поругал себя за беспечность, слишком расслабился в последнее время и слишком верил в свою безнаказанность.

Клара Бергер.

Патологоанатом, учёный до кончиков пальцев.

И, что хуже всего, человек с пугающе точным таймингом – она имела привычку появляться именно там, где её быть не должно, и именно тогда, когда он надеялся остаться один.

Она стояла у двери, со своей ровной прямой спиной, аккуратно собранными русыми волосами, с папкой под мышкой, в белом халате поверх своих неизменных брюк и тёмной водолазки. Её прищур серо-голубых глаз глядел внимательно, но ни капельки не испуганно.

Клара никогда не пугается, ведь она видела смерть вдоль и поперек.

– Что вы здесь делаете? – спросила она спокойно.

Ни злости. Ни тревоги. Ни удивления. Просто факт, который требует объяснения.

Он чуть повернул голову, едва усмехнувшись уголком губ – устало, мрачно, с некоторой хищной ноткой.

– Пополняю боезапас, – пробормотал он и почти не врал. Просто искажал правду. – Завтра выезд.

Она едва заметно приподняла бровь, но для него это было как вспышка прожектора.

– Забавно, – сказала Клара тихо, делая медленные шаги вперед, прижимая папку с бумагами ближе к груди. – Я лично раскладывала пять пакетов O(I)+ вчера в холодильник.

– И? – он прищурился, позволяя в уголках глаз появиться ленивой, почти скучающей тени.

– А утром их было три.

Повисло густое молчание. Волк надеялся, что чем дольше он молчит, тем невидимее для нее становится и отвечать на вопросы не потребуется, но Клара упрямо смотрела прямо ему в глаза, словно сканировала каждую его возможно возникшую эмоцию.

– И я начала проверять ночные движения по холодильнику, – добавила она ровно. – И знаете, Штольц? За последние три месяца только один человек стабильно заходит сюда после полуночи.

Он стоял неподвижно. Он мог наврать. Улыбнуться. Сказать, что всё под контролем, очаровав её своей харизмой, которой частенько пользовался, когда ему нужны были какие-нибудь улики на складе, а дежурным, как удачно, оказывалась милая сотрудница.

– И кто же? – спросил он негромко, даже мягко, приподнимая брови, будто готов был удивиться ответу.

Она подошла почти вплотную и приподняла голову, чтобы заглянуть Волку в глаза.

– Вы.

И в её голосе не было страха, только желание понять.

А это самый опасный вид интереса.

Он выдержал её взгляд – ровный, спокойный, чуть холодноватый – и позволил себе ленивую, почти мальчишескую ухмылку, чуть наклонившись к ней, сокращая расстояние ровно настолько, чтобы это стало заметно.

– У меня редкая форма анемии, – бросил он легко, небрежно, будто признавался в аллергии на клубнику, после чего выпрямился, расправляя плечи и снова глядя на неё сверху вниз, возвращая себе привычное превосходство в росте и пространстве.

Клара моргнула. Медленно. Очень медленно.

Её лицо не изменилось ни на миллиметр, но по глазам было видно: внутри неё сейчас рвутся на части учебники, справочники, лекционные конспекты и остатки веры в статистику.

– Анемии? – переспросила она ровно, удерживая папку одной рукой, другой едва заметно сжимая край халата.

– Да, – кивнул он, опираясь плечом о холодильник и скрещивая руки на груди с видом человека, которому здесь удобно и который никуда не торопится.

– С такими показателями пульса? – уточнила она сухо, почти научно.

Он пожал плечами.

– Бывает.

Она прищурилась, переводя взгляд ниже, скользя им вдоль линии плеч, по груди, по рукам, обтянутым тонкой футболкой, задерживаясь дольше положенного, словно проводя безмолвную, визуальную дифференциальную диагностику, сопоставляя увиденное с тем, что знала.

– И с такой мышечной массой?

Он хмыкнул, опустив глаза на собственный торс, затем снова вернулся к ней, с выражением лёгкого, самодовольного согласия с очевидным.

– Спорт спасает, фройляйн доктор, – протянул он с лёгкой насмешкой, смакуя её раздражение.

Пауза повисла между ними, – плотная, внимательная, – но затем он чуть наклонил голову, сделал шаг в её сторону, намеренно вторгшись в её личное пространство. Не угрожающе, скорее чуть игриво, испытующе.

– Я понимаю, что это шок, – сказал он тихо, почти доверительно, может быть даже немного перебарщивая с театральщиной. – Но, пожалуйста… постарайтесь не падать в обморок. В медблоке сейчас никого, кроме меня, чтобы привести вас в чувства.

Клара качнула головой и ее аккуратные бровки стянулись к переносице, но она осталась стоять. Только её губы дрогнули в очень тонкой, очень едкой усмешке.

– У вас… редкая анемия, – повторила она, на этот раз с таким уровнем скепсиса, что пространство между ними стало ощутимо плотнее.

Он чуть склонялся к ней, будто собирался прошептать что-то на ухо:

– А вы слишком внимательно следите за моими физиологическими показателями, фройляйн Бергер, – произнёс он негромко, задерживая взгляд на её глазах.

– Профессиональная деформация, – парировала она мгновенно.

– Опасное дело, – его голос стал ниже, мягче, чуточку теплее. – Можно увидеть то, что не предназначено для человеческих глаз.

Она приподняла бровь:

– Например, как вы каждую ночь воруете кровь?

Его ухмылка стала шире, в ней добавилось дерзости и чего-то почти откровенно провоцирующего.

– Например, как вы каждую ночь подкарауливаете холодильник, чтобы поймать преступника по горячим следам?

– Я изучаю закономерности, – спокойно ответила она, перекладывая вес с одной ноги на другую, словно фиксируя для себя очередную деталь. – А у этого «преступника» закономерности слишком странные.

– Надеюсь, – он наклонился ближе, их взгляды встретились почти вплотную, – вы не слишком расстроитесь, когда выяснится, что я всего лишь бедный страдалец с анемией?

Она смотрела на него долго, изучающе, пристально, как смотрят не на хорошо сложенного мужчину в форме, а на редкий, невозможный экспонат в лаборатории.

– Нет, Штольц, – наконец тихо сказала она, моргнув. – Не расстроюсь.

Она сделала уверенный шаг назад, демонстративно спокойный, восстанавливая дистанцию между ними.

– Но с анемией у вас точно что-то не так.

Она поджала губы, всё ещё всматриваясь в фигуру Штольца, словно хотела запомнить запах, температуру тела, выражение глаз.

– И я выясню, что именно.

Глава 5

Он спустился в подвал Потсдамского управления, откуда коридоры идут только в два направления: в святыню криминалиста и в архив, куда, судя по раскрытым преступлениям, захаживали крайне редко, поэтому всё вокруг казалось старым и затхлым, как будто никому не было дела до этого места.

Всё тело ныло от голода. Штольц так и не добрался до своего спасения – томно лежащие пакеты крови в медблоке, аккуратно выставленные на дозу, теперь казались недосягаемыми. Ирония не убежала от него: спасибо, Бергер. Волку пришлось признать поражение и ретироваться из блока под пристальным взглядом девушки, лишь бы не провоцировать её на новые наблюдения.

За столом у входа в архив сидела дежурная – худенькая, тёмные волосы в высоком хвосте, лет двадцати пяти. Кажется, её звали Грета. Воротник формы был немного расстёгнут, в подвале было довольно душно, поэтому пульсирующая артерия на её шее привлекала голодного Волка куда сильнее, чем хотелось бы. Девушка грызла яблоко, лениво листала журнал поступлений под фоновый шум какого-то фильма и выглядела так, будто этот подвал – её собственная нора и лучше службы не придумаешь.

Увидев Вольфа, Грета, часто заморгав ресничками, расплылась в улыбке.

– Доброй ночи, – хрипло сказал он, демонстративно стряхивая с рукава пыль лестницы.

– Прекрасной ночи, капита-а-ан, – протянула девушка, подпирая щёку рукой, и скользнула по Штольцу изучающим взглядом. Девушки никогда не упускали возможность рассмотреть его с ног до головы, прикидывая в голове бог знает что. – Что ищем?

Он чуть приподнял уголок рта, глаза тут же засверкали азартным блеском, понимая, что сейчас начнется игра. Каждый раз одно и то же.

– Дело 47-С, 1992 год.

Она присвистнула, мотнув головой, и отъехала на стуле назад от стола со скрипящим мерзким звуком металла по кафелю.

– Ого! Это ещё до моего рождения, – Грета изобразила раздумья, будто что-то считала в своей голове. Между её бровями пролегла морщинка, а губы чуть поджались. Скорей всего, вспоминала ячейку и сектор. – И до моего желания работать в прокуратуре в целом. Вы уверены, что оно вам вообще надо? Старый и засекреченный – жуткое сочетание.

Грета сделала вид, что её пробрала дрожь, встрепенувшись плечами.

– Уверен, – отозвался он, мягко улыбаясь. – Иначе бы не пришёл.

Тяжело вздохнув, девушка поднялась, обошла дежурный стол, не упуская возможность вильнуть задницей перед Вольфганом, и достала связку ключей из шкафчика. А Вольф, в свою очередь, смотрел, как играет мышца у неё на шее, совершенно не впечатляясь её физическими данными.

– Странно, – пробормотала она, направляясь к стойке с металлическими дверцами со старыми делами. – Обычно такие дела вызывают у людей… ну… дрожь.

Вольф тихо усмехнулся, давая себе роскошь секунды лёгкого флирта:

– А тебя саму не пробирает до дрожи факт дежурства тут? Вдруг явится кровопийца, вылезет из мрака и – хлоп – убьёт тебя?

Она обернулась, хвост тёмных прямых волос шлёпнул её по щеке с другой стороны. Кулак уперся в бедро, а бровь игриво поднялась:

– Знаете, капитан Штольц, если кто и вылезет, то я скорее его убью, – Грета подмигнула и показала мускул на свободной руке, а затем хлопнула по пистолету в кобуре на поясе. – Я вешу меньше шестидесяти килограмм, но злая.

– Опасная комбинация, – он усмехнулся, но внутри кольнуло другое: мысль о том, как пистолет не спасает. Никого.

Она, наконец, нашла нужный ключ, открыла низкую дверцу с протяжным мерзким скрипом и вынула пыльную коробку, сморщив нос.

– Вот оно. Дело 47-С. Запах древности, потрясающий шрифт секретарей прошлого века, и… – она наклонила голову, разглядывая Штольца. – Сложное выражение у вас на лице. Вы правда хотите в это лезть?

Штольц не заметил, как его лицо напряглось и перестало демонстрировать какие-либо эмоции, застряв зрительно в одной точке, пока Грета не вернула его обратно. Он резво взял коробку из её рук и сразу же почувствовал тяжесть, только не бумаги, а целой истории, наполненной кровью и чьей-то болью.

– Никакого желания, – честно сказал Вольф, поведя плечом. – Но выбора тоже нет.

Она вытянула руку в сторону дальних столов, пошевелив пальчиками с аккуратным маникюром:

– Там есть лампа и место, где можно разложиться. Только, если что услышите… не пугайтесь. Тут вентиляция звуки странно таскает.

Она сказала это буднично, но взгляд задержала на нём на долю секунды дольше, чем требовалось, скользнув снизу вверх, отмечая осанку, плечи, спокойствие, с которым он держался, будто архив с его пылью и бетонными стенами был для него продолжением собственной территории.

Вольф бросил взгляд в тёмный проход между стеллажами.

– Спасибо. Постараюсь не визжать от ужаса.

– Вот и молодец, – довольно фыркнула Грета и медленно направилась мимо Вольфа к своему рабочему месту, наклонившись перед ним вдоль стола чуть ниже, чем требовалось, якобы пытаясь дотянуться до укатившейся ручки.

В её движениях не было яркой вульгарности, только уверенность взрослой женщины в своей сексуальности.

Грета подняла голову, поймала его взгляд на отражении в металлическом боку шкафа и позволила себе короткую, ленивую улыбку, затем села за стол и снова уткнулась в бумаги, постукивая ручкой по столу ровно, размеренно, будто ничего особенного не произошло.

Собственно, для Вольфа так и было.

Он прошёл вглубь архива и с грохотом поставил коробку на стол. То как пыль разлетелась вокруг он увидел только когда включил неприятно желтую настольную лампу.

Разогнав это непрошенное облако пыли рукой, Волк, морща нос, открыл коробку, и первое, что увидел, – старую папку с пометкой:

«Жертва №3. Слова перед смертью: «Матерь сияния, забери меня домой…»»

И в этот момент холод медленно спустился по позвоночнику, будто кто-то невидимый провёл когтем.

Хрустнув шеей, стараясь игнорировать подбирающийся голод – мысленно опять поблагодарив фройляйн Бергер за это, – он сел на крайне неудобный металлический стул и принялся копаться в бумагах, что любил делать меньше всего.

Проще прикладом кого-то вырубить, чем сидеть, сгорбившись, и ломать глаза над текстом, честно слово.

Он пролистнул первые три папки. Стандартные протоколы, скучные как дождь в Потсдаме: место, время, кто нашёл тело, кто расписался, кто потерял ручку… Всё это шум, шелуха, не стоящая даже того кислого запаха плесени, что поднимался от страниц.

Но на четвёртом листе почерк вдруг изменился на нервный, дрожащий, словно писавший строчил под давлением. Или даже под угрозой.

«Свидетель утверждает, что умершая… улыбалась. Перед последним вдохом произнесла: «Матерь сияния… благодарю…»»

Вольф сжал зубы и нахмурился. Пальцы крепче сжали пожелтевший лист отчета, пока глаза бегали, вглядываясь в текст.

– Улыбалась… – он глухо выходнул. – Как же, блядь, жутко придумали.

Стул под ним жалобно скрипнул, когда он наклонился дальше, выуживая следующую папку: «Жертва №4» – и снова тот же феномен. Никаких следов борьбы. Ни единой царапины. Только несчастный знак на шее, больше походивший на клеймо, но поставленное уже после смерти.

– Покоя им не дали… – пробормотал он, резко выпрямляясь, от чего позвоночник ответил целой серией щелчков, будто старый пистолет перезарядили вслепую.

Голод свёл мышцы живота тугой стальной лентой, и в этот самый момент вентиляция над головой тихо дрогнула. Послушалось шуршание. Лёгкое, торопливое. Грызун, вероятно крыса, пробежала внутри металлического короба, и мозг, предательский, изголодавшийся, дорисовал картинку до мерзкого совершенства: маленькое тельце в его ладони, резкий рывок, горячий, животный вкус крови, смешанной с грязью и болезнями…

Штольц скривился. Тошнота на миг перебила звериный голод.

– Фу, блядь, – буркнул он себе под нос.

Опёрся локтями о стол, вдавливая глазницы в череп, тем самым давая себе секунду, чтобы вернуть контроль, но память – сука упрямая – подтянула совсем другие звуки и запахи: ледяной воздух Ленинграда зимой сорок третьего.

Дома с заколоченными окнами. Люди без сил.

А он – монстр, которого можно было победить только насытив кровью, но который почему-то вместо охоты таскал на себе замёрзших детей к раздаточным пунктам.

Штольц тогда питался падалью, мерзостью, всем, что мог найти, лишь бы не тронуть горожан. Однажды он даже съел что-то настолько протухшее, что трое суток не мог встать, но всё равно считал это победой.

Лучше сдохнуть, чем жрать тех, кого должен защищать.

Там, в том аду, он впервые ощутил, что, возможно, ещё не окончательно списан в разряд чудовищ. Хоть ему и пришлось притворяться немым, чтобы скрыть немецкий акцент.

И сейчас, в архиве, среди пыли, серых папок и запаха старой бумаги, он из того же принципа отвернулся от навязчивого образа крысы, будто швырнул эту мысль подальше, в темноту. Рука сама собой легла на холодную металлическую столешницу, будто ему нужно было что-то реальное, твёрдое, чтобы удержать себя в настоящем, а не снова провалиться в ту ледяную зиму, где граница между монстром и человеком была тоньше льда Невы.

Голод ворчал в груди, как обиженный зверь.

Но он его загнал обратно.

Пока что.

Изучая документы, Штольц выуживал из них крошки смысла, и всё сильнее чувствовал: кто-то когда-то очень старательно делал вид, что ведёт расследование, но по сути просто заполнял пустые места, как школьник, которого заставили писать сочинение на тему, которую он ненавидит.

Папки были собраны кое-как, потому что даты прыгали, протоколы оформлены разными почерками, некоторые страницы явно перепечатаны позже, чем указано в шапке. Фотографии смазанные, недоэкспонированные, будто фотограф специально дрожал руками.

Или… понимал, что лучше не снимать слишком чётко.

Вольф вытянул одну из фотокарточек и поднёс ближе к жёлтому свету лампы, нахмурив брови. На ней было тело мужчины лет сорока, найденное в подвале старого доходного дома.

Кожа бледная, как у обескровленного трупа, пролежавшего в морозилке, но, по описанию, умершего всего лишь за час до прибытия полиции. Глаза широко раскрыты, на губах пугающее выражение умиротворённой покорности.

Штольц невольно сжал челюсть.

Ощущение странного, чуждого, но до боли знакомого ужаса подкралось к нему будто издали, как запах дыма, который чувствуешь раньше, чем понимаешь, где пожар.

Он пролистнул дальше.

Фотография жертвы №4. Всё то же самое. Становилось уже скучно, и Штольц даже начал немного расстраиваться.

Тело жертвы №5 на другой фотографии лежало так, как он сам однажды лежал, когда кто-то поднял его из грязи Первой мировой, превращая в послушного, голодного зверя, уверенного, что обрёл спасение.

Неуловимый, мерзкий холод всё ещё не покидал спину Штольца, выполняя роль предупреждения, но он всё равно продолжал перелистывать рапорта, пока из глубин коробки не выудил тонкую записку, помеченную красной ручкой:

«Свидетель утверждает, что погибший перед смертью говорил с женщиной в сиянии. Дальнейшее расследование – нецелесообразно».

– Нецелесообразно… – цыкнул он, кривя губы в недовольстве. – Конечно, лишь бы нихера не делать…

Откинувшись на стуле, Вольф откинул голову, стукнувшись затылком о холодный металл шкафчика за спиной. По архиву сразу же разошелся шепот отменных ругательств.

И если это правда – значит, всё, что он не хотел вспоминать, снова поднимается из тени.

И это уже не архивное дело.

Это – её след.

Штольц провёл ладонью по лицу, отметив, что не плохо было бы побриться, и потянулся к следующей тонкой папке, где хранились допросы редких выживших свидетелей.

Уже по первым строчкам почерка он почувствовал укол чего-то неприятно знакомого.

«Она пришла… светлая… прекрасная… мама говорила, что такие не бывают злыми…»

Он фыркнул, но усмешка быстро исчезла. Ему было знакомо то чувство, которое пытался описать свидетель. Эта зловещая нежность, сладковатая, тягучая экстаза, в которой он сам однажды утонул, когда стоял по колено в грязи и утопал в собственной крови, а её руки поднимали его к свету, который он тогда счёл божественным.

Это был свидетель №2. Девочка 9 лет.

«Она не шла… она скользила. Её лицо было как у иконы… Я хотела за ней идти… Она сказала, что не за мной пришла…»

Штольц сжал кулаки и перевернул страницу, на котором увидел схематичный рисунок детской рукой: круг и двенадцать лучей.

Это точно знак сраной Матери Сияния, будь он проклят. Прямо как на шеях жертв.

Грудь сжало так резко, будто кто-то с силой вогнал в рёбра кулак этого яростного узнавания каждой детали, что вспышками проявлялась в его памяти, ведь буквально до недавнего времени он и не пытался вспомнить свою прошлую жизнь, стараясь учиться жить сейчас.

Но, видимо, от себя не убежишь, как не пытайся.

Он был одновременно и здесь и там, между прошлым и настоящим, и это ощущение удушья сжимало грудь сильнее, чем любой враг, с которым он когда-либо сталкивался.

Штольц низко рыкнул, едва слышно, но от этого звук в закрытом архиве прозвучал так, будто зверь стукнул хвостом по клетке. Он закрыл глаза, но вместо ожидаемого успокоения, на секунду ему показалось, что чувствует запах.

Её запах.

Лёгкий, солнечный, тёплый, внутри которого на деле прятался могильный холод, который знал только он. Холод, который растекается по венам, когда понимаешь слишком поздно, что это совсем не благодать.

Это – голод.

Он снова открыл глаза, резко, будто вынырнул из глубины, и папки на столе испуганно дрогнули от его движения.

– Чёрт бы тебя побрал… – прошипел он сквозь зубы, уже не пытаясь скрыть звериное раздражение.

Он снова глянул на записку с красной пометкой – «нецелесообразно» – и скривился в лице, игнорируя новые и новые вопросы к следователям прошлого века.

Запись №2: «Я должен был идти за ним… за пророком… но что-то пошло не так… он не смог взять душу… мы должны были стать… апостолами…»

– Что за библейская хуета? Какие апостолы?..

Ни на что больше уже не надеясь, он сунул руку глубже, в самый низ коробки, и неожиданно пальцы нащупали тонкий конверт А4. Не вскрытый, не зарегистрированный. Спрятанный, такой же немного пожелтевший от времени, как и все остальные бумажки.

Такие вещи в архивах точно не валяются случайно.

Вольф приподнял конверт к свету, чтобы внимательно изучить, просветить: по углу пробежала тусклая полоска, будто на бумаге был… отпечаток? Покрутив его в руках, он обратил внимание, что конверт был закрыт. То есть его положили в коробку после закрытия дела.

Он торопливо вскрыл его, ожидая какой-нибудь анонимный маразм, и вместо этого увидел:

«Закрытый отчёт. Только для внутреннего использования.

Тема: Культ «Матери Сияния».

Дата: 1992 год.»

Он нахмурился.

– Нихрена себе…

Отчёт был тонким, будто кто-то срезал из него половину, но то, что осталось, холодило сильнее ледяного дождя.

«Пророк. Один. Всегда один. Новый не поднимается, пока старый не исчезнет. Механизм неясен. Жертвы – двенадцать. Всем дана… «радость покоя».»

Он развернул следующий отчёт, испытывая лёгкое волнение, будто наконец-то обнаружил что-то важное. В конверте оказалось не так много текста, как хотелось бы: похоже, кто-то вырвал половину страниц. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы по спине пробежал неприятный холодок, словно за ним наблюдал хищник.

«Культ. Основная фигура – «Мать Сияния».

Феномен происхождения: не установлен.

Способность воздействовать на волю, разум, эмоциональный фон жертвы… запредельна.

Характерные особенности описания по показаниям свидетелей: сияющее свечение вокруг фигуры.

Периодичность явления – 33 года (?)»

Страница дрогнула в руках, он заметил, что почерк стал хаотичней, слова начали повторяться, кто-то явно писал впопыхах:

«Пророк.

Один. Всегда один.

Новый не поднимается, пока старый не исчезнет.

Назначение: сбор двенадцати «апостолов». Апостолы – жертвы, ведущие праведный образ жизни, замечены в близости к Богу и помощи окружающим.

«Матерь дала покой».

Процесс характерен полным эмоциональным растворением и утратой критического восприятия.»

Штольц выругался тихо, глухо и перелистнул дальше, последняя половинчатая страница дрожала, как будто и сама боялась быть прочитанной, на ней всего одно предложение. Короткое, наполовину смытое – непонятно, кто-то плакал над ним или что-то пил, – но оно ударило по нему, как лопата окопа по черепу сто лет назад.

«…объект предположительно бессмертен.»

Волк выпрямился медленно, тяжело, ощущая на плечах фантомный мешок цемента, и осторожно осмотрелся, словно кто-то мог под