Затемнённый

— Извините, господа доноры, — хмыкнул он, чуть криво. — Ваш подвиг пойдет... в личное пользование.

Он взял пакет O(I)+ — первой положительной — самой нейтральной, порвав сразу же зубами уголок, не став искать ножницы или что-то ещё.

Капля прохладной темноты скатилась на язык, и его собственный мир вздохнул от облегчения, что как минимум одна жизнь сегодня спасена.

Голод отступил, свобода накрыла, как волна, вены перестали вибрировать, а зрение успокоилось, переставая потихоньку мелькать мушками, которые уже начали появляться по дороге сюда.

Он прислонился лбом к холодной стенке холодильника и ненавидел себя чуть меньше, чем минуту назад.

Когда пакет опустел наполовину, он выдохнул и уперся бедром в стол за его спиной, позволив себе наконец расслабиться, ощущая, как кровь разливается по телу, обновляя каждую клеточку.

Чёрный туман в голове отступал неохотно. Мысли снова становились чёткими, выстраивались в цепочки. Привычный Штольцу анализ возвращался.

Эти фанатики… Они стояли с вытянутыми руками, не сопротивляясь, не прося. Готовые. можно было подумать, что им заранее объяснили правила игры и они их приняли. Они знали, что их ждёт смерть. И всё равно шагнули вперёд.

Что это за божество, которое заставляет людей добровольно рваться к гибели? Не в страхе, а с этим странным… светом в глазах. Не отражением жизни в них, а отражением чего-то чужого, нечеловеческого. Тусклого, святого и пустого одновременно.

Это было неправильно. И притягательно. Грань оказалась слишком тонкой.

Как же близко человек может быть к божественному безумству, где смерть может казаться подарком, а не наказанием.

Штольц провёл ладонью по лицу, чувствуя гладкость кожи, и вспомнил разрыв на перчатке — маленькую деталь, уже зажившую сама по себе.

Невозможно было понять, что в нём осталось от человека, а что уже было от хищника. И кто тот новый он, что смотрит на мир со стороны, и не испытывает привычного страха. Это напомнило, что даже здесь, в этой стерильной медчасти, он не свободен от себя, от своей сущности, от желания, которое всегда должно быть удовлетворено.

Он выпрямился, потянулся и по привычке аккуратно сложил пополам пустые пакеты. Пластик сухо зашуршал в пальцах. Он сунул их в карман брюк, предпочитая не оставлять следов.

Волк вышел из медчасти и на мгновение остановился в пустом коридоре, прислушиваясь к блуждающем эху от своих шагов, к отголоскам собственной жизни и… прошлому.

— Обер-офицер, блядь, серьёзно? — он скривился от этой мысли, будто кто-то подсунул ему под нос вонючую тряпку. — А капитана не хочешь?

Уголок губ дёрнулся без особой радости, и он продолжил обратный путь.

— Бюрократии, конечно, больше, но грязи меньше. Ах да, — он посмотрел на себя в отражения стеклянной двери, что вела обратно в раздевалки. — И ещё вампирская жажда крови — бонусом.

Штольц прошёлся по подбородку тыльной стороной ладони, стирая фантомный запах пороха. Воспоминание не хотело уходить, цеплялось: как он падал в ту французскую грязь, как ребро пронзила боль… а затем — тьма, мягкая и горячая, и чьи?то тонкие пальцы на его щеке. Девушка с лицом ангела. Или демона — тогда он ещё не знал разницы.

Он коротко фыркнул.

— Ну да, вот теперь я вообще подозрительно романтичный ветеран, — пробубнил Волк, уже доставая из своего шкафчика сумку, в которую из карманов скинул пакеты, параллельно отгоняя от себя туман вековой давности. — Ещё дневничок начни вести…

Внутренний холод уже отступал, кровь делала своё дело. Зрение вновь стало чётким, слух — спокойным, голова — ясной. И самое важное: хищник внутри улёгся, довольный, приглушённый.

Он чуть замедлил шаг, выходя из здания перед самым рассветом и задумчиво глядя куда-то вдаль:

Тогда он выжил случайно. Сейчас выживает системно.

Тогда его спасла кровь таинственной женщины, а сейчас пакет донорской крови, учтённый, подписанный, аккуратно сложенный, чтобы никто не спросил лишнего.

— Прогресс, чёрт возьми, — усмехнулся он, поднимая воротник куртки. — Эволюция, мать её.

И пошёл дальше, словно тень, что давно перестала быть просто человеком, но ещё не стала богом.

Глава 3

Допросная была из тех комнат, где всё вокруг стояло по стойке «смирно». Холодные стены, металлический стол, два стула. За стеклом тёмная комната наблюдения, куда впустили Штольца, кивнув без вопросов: ночная смена, свои лица, свои демоны.

Он вошёл и закрыл за собой дверь, придержав её стопой ноги, чтобы не хлопала. Одним нехитрым движением стянул с головы капюшон от гражданской одежды, ещё не успев переодеться в форму. Свет от тусклой лампы отражался в его глазах, чуть красноватых после кошмарного дневного сна. В самой комнате пахло железом, той самой примечательной ноткой, которую он всегда улавливал одним из первых. Чёртов нюх. Иногда хотелось вырвать его к чертям.

За стеклом сидел практически мальчишка — лет двадцать, не больше. Худое лицо, синяк под глазом, руки стянуты ремнями к стулу. Не сказать, что избитый, но потрёпанный — точно. Он тот самый, кого они вчера извлекли из «святилища» пророка. На удивление, целым, а не частями.

Дверь позади снова щёлкнула.

Вошёл мужчина лет пятидесяти, сутуловатый, с мощной шеей, седыми висками и лицом, которое жизнь хорошенько потёрла наждачкой. Бежевый плащ, который он видимо только снял и держал в руках, небрежно полетел на диван у стены.

Старший лейтенант Конрад Майер.

Тот самый, кто однажды вытащил его из-под трибунала, сунув в кабинет начальства кипу бумажек, в которых почему-то оказалось ровно столько медицинских заключений о «непредсказуемых посттравматических приступах», что комиссия предпочла закрыть дело, а не влезать глубже.

— Волк, — проворчал Майер, прикрывая дверь. — Ну и хрен ты тут делаешь среди ночи?

Но в голосе не было ничего похожего на недовольство. Скорее, привычное ворчливое тепло старого пса, который знает: если этот ублюдок здесь — значит, нужно.

— Прогулялся, — лениво бросил Штольц, держа скрещенными руки друг на друге и не отрывая взгляда от мальчонки. — Воздухом подышать. Посмотреть, как вы работаете.

— Ага, щас, — Майер хмыкнул, подходя ближе. Штольц уловил запах табака и мятной жвачки. — Ты воздухом дышишь ровно с тех пор, как я салатом на закуску питаюсь. Тебя сюда пустили только потому, что я расписался.

Двое следователей уже были внутри. Один мужчина что-то спрашивал спокойным голосом, сидя напротив допрашиваемого и сцепив руки в замок перед ним. Второй стоял у стены, перелистывая папку с материалами и морщился, как будто пазлы в его голове не складывались.

— Имя?

— Саймон… Саймон Фогель, — едва слышно пробормотал парнишка. Глаза были стеклянными и направлены в одну сточку на столе. Худые синюшные пальцы едва дернулись.

Штольц слушал, не двигаясь, переместив руки в карманы. Ему даже не нужно было видеть каждую деталь — парень излучал страх так громко, что это ощущалось кожей.

— Не бойся, мальчик, — едва заметно дрогнуло где-то в глубине. — Я хуже тех, кто сидит перед тобой.

На диване в наблюдательной уселся второй детектив, зашедший следом за Майером, — молодой, коротко стриженный, с острыми скулами и дотошный настолько, что у Вольфа каждый раз дергался глаз, как только тот открывал рот.

Эммерик Рихтер, занимающий должность лейтенанта полиции и напарник Конрада.

Он бросил быстрый взгляд на Штольца, как на музейный экспонат, который лучше не трогать, чтобы не укусил.

— Он правда должен присутствовать? — пробормотал Рихтер Майеру вполголоса.

— Должен, — отрезал Майер, даже не посмотрев на него. — Он на вчерашней операции был и видел всё это своими глазами. И, — он понизил голос, всё-таки повернувшись к Рихтеру и кивнув в сторону допросной, — парень этот его боится больше, чем нас, если что.

Рихтер недоверчиво поджал губы и насупился, отводя взгляд в сторону.

Штольц ухмыльнулся с едва уловимой хищной нотой:

— Перестаньте шушукаться, я вас и так слышу, - он продолжал буравить парня за стеклом взглядом. — И, между прочим, приятно, что меня всё ещё боятся. Значит, не зря живу.

Майер цыкнул, качнув головой:

— Ты живёшь, потому что я тебе бумаги подчищаю.

— А я тебе — спину прикрываю, — холодно напомнил Штольц, стрельнув глазами на Майера через отсвет стекла.

На мгновение между ними проскочила искра старого братства. Почему братства? Да потому что на дружбу это было мало похоже, скорее, союз тех, кто слишком много повидал, чтобы просто разойтись.

Допросная продолжала дрожать от напряжения, а в наблюдательной комнате аппаратура тихо жужжала под потолком, аккомпанируя голосам сотрудников полиции. Штольц стоял у стекла, не касаясь его, от него веяло чем-то, что он давно не переносил, — отражениями.

Следователь, что сидел, вдруг подался вперёд — и так резко, что старая лампа над столом качнулась и бросила по стенам рваные тени. Он наклонился ближе к Саймону Фогелю, настолько, что тот ощутил сухой, чуть табачный выдох на своей щеке.

— Ты был на собрании «пророка». Что ты там делал?

Голос следователя не повышался, но в нём было опасное, вязкое спокойствие, от которого любого начинало мутить. Он говорил чуть тише нормы, заставляя собеседника инстинктивно тянуться к каждому слову, а вместе с этим — к ловушке.

— Я… я просто говорил то… что она... говорила мне о спасении…

Саймон сглотнул так громко, что это прозвучало почти неприлично. Пальцы его сжимались и разжимались на коленях, будто он пытался вспомнить, как вообще держать руки. Он вжимал подбородок в грудь, избегая прямого взгляда, на который явно его провоцировали.

Взгляд Штольца из-под нахмуренных бровей упал на пульсирующую в страхе вену на шее парня — тонкую, чертовски заметную и притягательную. Втянув воздух, он сжал челюсть и отвёл взгляд. Крови сегодня он ещё не пил. Интерес к допросу превысил базовые потребности, но так больше не стоило делать, ведь это ощущалось всем его естеством: мир был чуть громче обычного, чуть ярче, и каждый стук сердца мальчишки звучал как метроном.

Следователь неторопливо постучал пальцами по столу, выходило раздражающе даже для Штольца. Звук был сухой, короткий, и каждый щелчок резал по нервам.

— Вчера вы были вооружены. Ты был среди тех, кто атаковал наших людей?

Он говорил ровно, но на последнем слове сделал едва заметную паузу — атаковал — будто подставил Саймону зеркальце и смотрел, как тот в нём вздрогнет.

— Я… — Саймон резко вдохнул, опасаясь, что следующий глоток кислорода может оказаться последним. — Там был свет… он сказал, что придёт Богиня… что мы должны защитить место…

Его плечи поднялись, словно он ждал удара сверху. Мышцы на шее ходили под кожей, взгляд метался, как у загнанного животного. Он говорил обрывками фраз, точно цитировал кого-то чужого, но не смел произнести самое главное: что он сам в это верил.

Следователь чуть подался вперёд, перехватывая каждую микрореакцию.

— Свет? — переспросил он тихо, дав слову утонуть между ними. — Это ты сейчас оправдываешься или вспоминаешь?

Он не повышал голос — давил тишиной. И тем, как его пальцы вновь начали постукивать — чуть быстрее, будто отбивая счёт пульсу Фогеля.

Саймон сжал руки так сильно, что костяшки побелели. Даже пытался сидеть прямо, но всё равно съёжился, словно сам по себе уменьшился. Губы дрогнули, то ли хотел сказать больше, то ли хотел замолчать навсегда.

Но следователь уже видел: парень не опасен. Он просто напуган. И страшнее всего ему признаться самому себе, что вчера он был готов убить других по чужой воле.

Штольц фыркнул тихо, хрипловато:

— Богиня, значит. Вечно одно и то же.

Следователь обернулся на стекло, словно услышал, но взгляд скользнул мимо, ведь стекло было зеркальным с их стороны.

А вот Саймон… этот дрожащий мальчишка вдруг медленно поднял голову, словно повторяя движение следователя, и посмотрел прямо туда, где стоял Штольц — точно, пристально, видя его там, где видеть он, по всем законам физики, не мог.

Рихтер поднял бровь, заглядывая за стекло:

— Он… будто смотрит на вас.

— Он меня не видит, — спокойно сказал Штольц. — Он видит то, что хочет видеть.

— Или того, кто вчера чуть не оторвал ему башку, — пробормотал Майер, наклоняясь ближе к стеклу.

Допрос внизу продолжался, сжимая пространство, казалось, что стены сами наклонялись ближе к столу:

— Он сказал, что придёт Чёрный Пророк, — слова Саймона едва слышно скользнули между ними, как что-то холодное.

Парень снова уткнулся взглядом в стол, ловя спасение в отражении тусклой лампы, но оно только сильнее подчёркивало, как дрожат его ресницы.

Следователь наблюдал за ним, как обычно изучают трещину в стекле — неприметную, но такую, что может расколоть всё при малейшем нажиме.

— И что это за «пророк»? — спросил он, мягко, почти лениво. Как будто ему это даже не очень важно. Хотя он отлично знал, что именно такая подача заставляет говорить больше.

Саймон прочистил горло.

— Тот, кто пьёт тень… — голос дрогнул, а затем стал твёрже, неожиданно для его же языка. — Кто вечен... кто будет судить.

Он поднял голову рывком, будто кто-то дёрнул его лицо за подбородок. И в этот миг взгляд его стал стеклянным, расширенным, сломанным, словно за зрачками что-то распахнулось наружу. Саймон смотрел прямо в следователя, не мигая. Словно пытался передать не слова, а идею, веру, наваждение.

Следователь не отшатнулся, но пальцы замерли над столом. Никакого постукивания. Никакой игры. Только медленный выдох через нос и тишина, в которой было слышно, как у Саймона дрожит дыхание, как будто он только что произнёс заклинание, от которого сам же и испугался.

Вольфган застыл. Кожа на руках похолодела, как если бы невидимые пальцы коснулись его. Он знал, что это бред, но что-то в словах мальчишки заставило его сердце биться быстрее. Слова, казалось, были специально предназначены для него.

— Чёрный Пророк… он… он вечен… он судит…

— Что за пророк? — небрежно спросил Рихтер, ковыряясь в ногтях.

— Местная легенда культистов, — отмахнулся Майер, скривив губы. — Фигня мистическая.

Штольц кивнул в сторону Саймона, смотря на Майера:

— Для «фигни мистической» он как-то слишком хорошо описывает…

Он осёкся, когда вспомнил одно архивное дело.

Майер посмотрел на него внимательнее, проложив по контуру морщин, новую складку между бровей:

— Что?

— Ничего, — Штольц сощурился, промолчав о своей мысли. — Мальчишка просто бредит.

Но глаза его потемнели — не от эмоции, а от нехватки крови и того, как близко к правде подошли слова этого дрожащего пророкового щенка.

В раздражении следователь в допросной нахмурился ещё сильнее, видя перед собой уже не потенциального террориста, а школьника, который опять врёт про «домашку съела собака».

— Что ты несёшь? — голос стал жёстче, ниже. — Это персонаж из вашей бредовой доктрины?

— Нет… — голос парня сорвался, будто натянутая нить лопнула. — Нет! Он реален! Его видели… он был среди вас…

Штольц медленно наклонил голову. Его губы чуть тронула кривая, тёмная усмешка. Ах ты, маленький пророковый щенок, что ты этим хочешь сказать?

Парень внезапно затрясся, глаза расширились, и он закричал:

— ОН ЗДЕСЬ!!!

Крик ударил в стены и отскочил эхом.

Следователь резко отшатнулся назад, стул заскрипел.

Майер вздрогнул, а Рихтер подался вперед, вставая с дивана.

Штольц стоял спокойно, не шелохнувшись. Только щека дёрнулась, ему хотелось ответить: ближе, чем ты думаешь, но лишь лениво скользнул взглядом по Майеру:

— Конрад.

— А? — старший детектив говорил тихо, будто боялся спугнуть что-то невидимое.

— Передай своему следаку вопрос.

Брови Конрада поползли вверх. Складка между ними легла глубже — удивление, смешанное с начавшимся беспокойством.

— Какой? — на лице старого пса появилось то самое выражение: «Ты опять что-то знаешь, Волк, и мне это не нравится».

— Очень простой.

Штольц подошёл ближе к стеклу, руки в карманах, пальцы чуть дрожат от голода, но голос остается ровным и уверенным, как у человека, который скорей привык отдавать приказы, чем просить.

— Пусть спросит… — он сделал короткую паузу, чтобы убедиться, что Майер слушает каждое его слово. — Что он знает о Матери Сияния.

Конрад поджал губы в непроизвольной реакции на слишком странные слова. Он моргнул медленно, пытаясь осознать.

— О ком?

— Ты меня услышал.

Конрад метнул взгляд на допросную — там Саймон всё ещё трясся, а следователь пытался вернуть себе контроль, — затем снова на Штольца, в глазах блеснули тревога, растерянность и растущая подозрительность. Он точно знал, что этот парень что-то понял и теперь недоговаривает.

— Волк… — он чуть понизил голос. — Это что, ещё один их божок?

— Нет, — губы Штольца тронула сухая усмешка, он посмотрел на Майера. — Вы не читали рапорт, детектив? Они вчера резали себя во имя нее.

Майер стушевался от замечания, видимо, всё же не читал, а Рихтер вскинул голову:

— Подождите… мать? — Эммерик нахмурился, взгляд забегал, вспоминая документы. — Я листал прошлые документы по сектантам и о Матери ни слова.

— Потому что вы смотрели на поверхность, — бросил Штольц без злости, но с таким тоном, как обычно объясняют истину ребёнку. — Они шифруют. Они всегда шифруют.

Майер долго смотрел на Штольца, пытаясь прочитать на его лице хоть намёк, зачем тот лезет глубже. Но ничего не нашёл и от этого только подбесился сильнее, тяжело вздыхая и понимая, что выбора нет.

Он шагнул к панели переговоров, пальцы уверенно легли на кнопку, хоть и напряженно. Нажали.

— Эй, Эйзенбеки… — голос его был ровный, но губы всё равно предательски дернулись. Это нерв. Старческий, выстраданный.

Из динамика сразу сорвалось раздражённое:

— Что? Я занят, он тут, мать вашу, истерику бьёт!

Конрад прикрыл глаза на секунду, собираясь, гася раздражение, а когда заговорил снова, голос был тихий, но стальной:

— Просто спроси у него. Сейчас. «Что ты знаешь о Матери Сияния?» — и добавил, с нажимом: — Повтори дословно.

По ту сторону стекла следователь застыл. Лицо вытянулось, губы поджались, словно он получил приказ спросить у самого дьявола, какой тому нравится кофе. Он оглянулся на камеру — то ли за поддержкой, то ли за разрешением — и, не получив ничего, всё же повернулся к парню.

— Саймон, — окликнул он.

Парень дёрнулся, как от пощёчины. Зрачки плясали, лицо блёкло, подбородок мелко дрожал. Он не хотел слышать. Не хотел отвечать.

Следователь сглотнул, губы едва заметно дрогнули, то ли от страха, то ли от сомнения, но он произнёс вопрос:

— Что ты знаешь о Матери Сияния?

Тишина упала сразу. Густая. Сырая. От которой кожа на затылке стягивается сама собой.

Штольц не двинулся. Только чуть наклонил голову, вслушиваясь. Руки всё так же были в карманах, но плечи едва заметно напряглись. Майер рядом замер с приоткрытым ртом, ожидая реального ответа.

И затем Саймон выгнулся дугой, будто под ударами высокого разряда. Кожа на шее побледнела, словно из неё вытянули весь воздух. Глаза закатились так высоко, что виднелись только белки. Губы посинели, заскрипели зубы — звук сухой, мерзкий, напоминая лёд, трещащий под ботинками.

— Она идёт… — Саймон прошипел, голосом чужим, как если бы говорил не он. — Она ищет… своего пса…

Штольц медленно закрыл глаза, веки едва заметно дрогнули. Пса. Спасибо, блядь.

Майер повернулся к нему с читаемым на лице испугом, маскируемым под профессиональную настороженность. Брови взлетели, рот приоткрылся, взгляд метнулся между Штольцем и допросной, как будто там мог быть готовый ответ.

— Волк… что это было?

Штольц открыл глаза. Взгляд тёмный, как осколок ночи, несмотря на синеву радужки. Челюсть сжата, скулы обозначились резче, на губах — тонкая, почти болезненная линия.

— То, — тихо сказал он, — что я и боялся услышать.

Он оттолкнулся от стекла, медленно выпрямился, позвонок за позвонком, и в какой-то момент стал выше, чем казалось раньше.

— Конрад…

— Да?

— Отправь утром дежурную группу к архивам. Нужно поднять дело, закрытое тридцать три года назад. Код 47-С.

— Это же… — Майер осёкся. — Это дело, которое засекретили.

— Именно, — Штольц коротко кивнул без единой эмоции.

Позади них Рихтер уже торопливо листал планшет. Губы его двигались, он шептал себе что-то под нос, взгляд метался по строкам.

— А почему нам о нём ничего не говорили? — спросил он, не поднимая головы.

Штольц даже не повернул к нему голову, только бросил вбок сухой взгляд:

— Потому что ты тогда ещё в школу ходил.

Рихтер смутился, подняв на него недовольный взгляд, губы скривились, словно он хотел возразить, но передумал.

Штольц снова посмотрел на стекло. За ним Саймон сидел, свернувшись, как побитый щенок. Плечи мелко дрожали, губы подрагивали, по щеке тянулась влажная полоска. В его лице читался страх такой глубины, что даже взрослый человек бы не выдержал, а парень держался только на истерике.

На миг уголок рта Штольца дёрнулся — странная смесь сожаления и злости. Он слишком хорошо знал этот вид ужаса.

— И потому что кто-то хотел, — сказал он, поворачиваясь, — чтобы все забыли про Матерь Сияния.

Он уверенными шагами направился к двери.

— Волк, куда ты? — окликнул его Майер.

— Навстречу старому долгу.

Он не оглянулся, но в голосе прозвучала тяжёлая, мужская усталость и что-то похожее на опасную уверенность хищника, который знает, что за пса ищет Матерь Сияния.

Глава 4

Волк шёл по коридору в медицинский блок.

Больше терпеть сосущий под языком голод он не мог, тот становился вязким, назойливым, незримо тянущим его за внутренности, нашёптывая: ещё шаг… ещё вдох… ты же знаешь, чем это закончится, Волк.

Пол в коридоре отдавал ледяным бетоном так, что казалось, прохлада проникала в кости через подошвы ботинок. Свет ламп был слишком резким, с легким зелёным оттенком, напоминающий больничный и нещадно правдивый. Он резал тени на полосы, и каждая полоса была чуть длиннее предыдущей.

Запах дешёвого кофе с поста дежурных стоял густо: кислый, пережжённый, кто-то точно сделал его в старой, давно немытой кофемашине. Кофейный запах смешивался с запахом латекса, антисептика, металла и суховатым, горячим духом приборов, которые круглые сутки гудят в подсобках.

Из вентиляционной шахты тянуло ровным низким гулом — вибрацией в стенах, как сердцебиение здания. Этот звук всегда навевал Вольфу странное ощущение дышащих коридоров, как единого живого существа, медленно и тяжело наблюдающего за каждым шагом.

Дело 47-С.

Тридцать три года назад.

Тогда он не был копом. Даже мыслей таких не было. Он жил не то чтобы спокойно, но тихо, незаметно. Он был лишён такой роскоши, как близость, не из высоких принципов, а из элементарного инстинкта самосохранения.

Волею судьбы ему пришлось стать тем, кто не должен оставлять следов, кому пришлось привыкать к новому миру в родной стране.

Близкие?

Это слово он вычеркнул давно. Близость означала риск, а риск — конец. Нельзя заводить друзей, нельзя влюбляться, нельзя позволять себе слабости вроде «остаться ещё немного». Даже привычки он держал на коротком поводке, потому что привычки предают быстрее людей.

Всё изменилось за последние несчастные тридцать три года, пока Вольф только наблюдал за полицией со стороны — за их методами, их ошибками, их беспомощным упрямством, вернувшись в Германию из Арктики, где десять лет работал выморозчиком. Там, среди льда и мёртвого ветра, было проще: холод никого не удивляет, одиночество там — норма, а кровь подо льдом не пахнет.