Затемнённый

Или… понимал, что лучше не снимать слишком чётко.

Вольф вытянул одну из фотокарточек и поднёс ближе к жёлтому свету лампы, нахмурив брови. На ней было тело мужчины лет сорока, найденное в подвале старого доходного дома.

Кожа бледная, как у обескровленного трупа, пролежавшего в морозилке, но, по описанию, умершего всего лишь за час до прибытия полиции. Глаза широко раскрыты, на губах пугающее выражение умиротворённой покорности.

Штольц невольно сжал челюсть.

Ощущение странного, чуждого, но до боли знакомого ужаса подкралось к нему будто издали, как запах дыма, который чувствуешь раньше, чем понимаешь, где пожар.

Он пролистнул дальше.

Фотография жертвы №4. Всё то же самое. Становилось уже скучно, и Штольц даже начал немного расстраиваться.

Тело жертвы №5 на другой фотографии лежало так, как он сам однажды лежал, когда кто-то поднял его из грязи Первой мировой, превращая в послушного, голодного зверя, уверенного, что обрёл спасение.

Неуловимый, мерзкий холод всё ещё не покидал спину Штольца, выполняя роль предупреждения, но он всё равно продолжал перелистывать рапорта, пока из глубин коробки не выудил тонкую записку, помеченную красной ручкой:

«Свидетель утверждает, что погибший перед смертью говорил с женщиной в сиянии. Дальнейшее расследование — нецелесообразно».

— Нецелесообразно… — цыкнул он, кривя губы в недовольстве. — Конечно, лишь бы нихера не делать…

Откинувшись на стуле, Вольф откинул голову, стукнувшись затылком о холодный металл шкафчика за спиной. По архиву сразу же разошелся шепот отменных ругательств.

И если это правда — значит, всё, что он не хотел вспоминать, снова поднимается из тени.

И это уже не архивное дело.

Это — её след.

Штольц провёл ладонью по лицу, отметив, что не плохо было бы побриться, и потянулся к следующей тонкой папке, где хранились допросы редких выживших свидетелей.

Уже по первым строчкам почерка он почувствовал укол чего-то неприятно знакомого.

«Она пришла… светлая… прекрасная… мама говорила, что такие не бывают злыми…»

Он фыркнул, но усмешка быстро исчезла. Ему было знакомо то чувство, которое пытался описать свидетель. Эта зловещая нежность, сладковатая, тягучая экстаза, в которой он сам однажды утонул, когда стоял по колено в грязи и утопал в собственной крови, а её руки поднимали его к свету, который он тогда счёл божественным.

Это был свидетель №2. Девочка 9 лет.

«Она не шла… она скользила. Её лицо было как у иконы… Я хотела за ней идти… Она сказала, что не за мной пришла…»

Штольц сжал кулаки и перевернул страницу, на котором увидел схематичный рисунок детской рукой: круг и двенадцать лучей.

Это точно знак сраной Матери Сияния, будь он проклят. Прямо как на шеях жертв.

Грудь сжало так резко, будто кто-то с силой вогнал в рёбра кулак этого яростного узнавания каждой детали, что вспышками проявлялась в его памяти, ведь буквально до недавнего времени он и не пытался вспомнить свою прошлую жизнь, стараясь учиться жить сейчас.

Но, видимо, от себя не убежишь, как не пытайся.

Он был одновременно и здесь и там, между прошлым и настоящим, и это ощущение удушья сжимало грудь сильнее, чем любой враг, с которым он когда-либо сталкивался.

Штольц низко рыкнул, едва слышно, но от этого звук в закрытом архиве прозвучал так, будто зверь стукнул хвостом по клетке. Он закрыл глаза, но вместо ожидаемого успокоения, на секунду ему показалось, что чувствует запах.

Её запах.

Лёгкий, солнечный, тёплый, внутри которого на деле прятался могильный холод, который знал только он. Холод, который растекается по венам, когда понимаешь слишком поздно, что это совсем не благодать.

Это — голод.

Он снова открыл глаза, резко, будто вынырнул из глубины, и папки на столе испуганно дрогнули от его движения.

— Чёрт бы тебя побрал… — прошипел он сквозь зубы, уже не пытаясь скрыть звериное раздражение.

Он снова глянул на записку с красной пометкой — «нецелесообразно» — и скривился в лице, игнорируя новые и новые вопросы к следователям прошлого века.

Запись №2: «Я должен был идти за ним… за пророком… но что-то пошло не так… он не смог взять душу… мы должны были стать… апостолами…»

— Что за библейская хуета? Какие апостолы?..

Ни на что больше уже не надеясь, он сунул руку глубже, в самый низ коробки, и неожиданно пальцы нащупали тонкий конверт А4. Не вскрытый, не зарегистрированный. Спрятанный, такой же немного пожелтевший от времени, как и все остальные бумажки.

Такие вещи в архивах точно не валяются случайно.

Вольф приподнял конверт к свету, чтобы внимательно изучить, просветить: по углу пробежала тусклая полоска, будто на бумаге был… отпечаток? Покрутив его в руках, он обратил внимание, что конверт был закрыт. То есть его положили в коробку после закрытия дела.

Он торопливо вскрыл его, ожидая какой-нибудь анонимный маразм, и вместо этого увидел:

«Закрытый отчёт. Только для внутреннего использования.

Тема: Культ «Матери Сияния».

Дата: 1992 год.»

Он нахмурился.

— Нихрена себе…

Отчёт был тонким, будто кто-то срезал из него половину, но то, что осталось, холодило сильнее ледяного дождя.

«Пророк. Один. Всегда один. Новый не поднимается, пока старый не исчезнет. Механизм неясен. Жертвы — двенадцать. Всем дана… «радость покоя».»

Он развернул следующий отчёт, испытывая лёгкое волнение, будто наконец-то обнаружил что-то важное. В конверте оказалось не так много текста, как хотелось бы: похоже, кто-то вырвал половину страниц. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы по спине пробежал неприятный холодок, словно за ним наблюдал хищник.

«Культ. Основная фигура — «Мать Сияния».

Феномен происхождения: не установлен.

Способность воздействовать на волю, разум, эмоциональный фон жертвы… запредельна.

Характерные особенности описания по показаниям свидетелей: сияющее свечение вокруг фигуры.

Периодичность явления — 33 года (?)»

Страница дрогнула в руках, он заметил, что почерк стал хаотичней, слова начали повторяться, кто-то явно писал впопыхах:

«Пророк.

Один. Всегда один.

Новый не поднимается, пока старый не исчезнет.

Назначение: сбор двенадцати «апостолов». Апостолы — жертвы, ведущие праведный образ жизни, замечены в близости к Богу и помощи окружающим.

«Матерь дала покой».

Процесс характерен полным эмоциональным растворением и утратой критического восприятия.»

Штольц выругался тихо, глухо и перелистнул дальше, последняя половинчатая страница дрожала, как будто и сама боялась быть прочитанной, на ней всего одно предложение. Короткое, наполовину смытое — непонятно, кто-то плакал над ним или что-то пил, — но оно ударило по нему, как лопата окопа по черепу сто лет назад.

«…объект предположительно бессмертен.»

Волк выпрямился медленно, тяжело, ощущая на плечах фантомный мешок цемента, и осторожно осмотрелся, словно кто-то мог подсматривать за ним и увидеть его тайну.

К счастью, архив был пуст и тих, за исключением Греты, что уже на полную громкость слушала музыку в наушниках, но ощущение взгляда в затылок никуда не делось.

Бессмертен. Жив. Активен. И самое худшее — это не теория. И кто-то знает о его существовании.

Штольц тихо и зло выдохнул:

— Пиздец…

И впервые за много десятилетий понял: он — явно не единственный, кто мог выжить после неё, но абсолютно точно единственный, кто вырвался.

И теперь она ищет своего потерянного пророка.

Глава 6

Архив был тих. В нём гулял самый мёртвый, тянущий тишиной покой, что обычно заставлял людей ходить здесь почти на цыпочках. Шума добавляли только гуляющие в черепной коробке мысли, идеи, догадки… даже обрывки воспоминаний, которые он когда-то предпочёл забыть.

Грета сидела за рабочим столом и уже что-то на нём рисовала карандашом, отодвинув журнал с записями в сторону. Нога раскачивалась в такт музыке, что била ей прямо в уши. Вольф видел, как дрожат тонкие проводки наушников, видел, как пальцы её свободной руки ритмично барабанят по столу.

Как будто она единственная живая здесь.

И, блядство, его внимание снова скользнуло на линию её шеи, на то, как мягко открывается ключица под светом лампы, приглашая к трапезе.

Он выругался про себя, пытаясь вновь сконцентрироваться на отчетах в его руках, но этот чёртов голод делал из него зверя, а Грета сидела там, ни о чем не подозревая, как ходячая провокация.

Все чувства Волка были обострены, и получалось, что он ощущал её слишком отчётливо: сердце, дыхание, запах тёплой кожи, чуть сладковатый, с ноткой чего-то совершенно домашнего...

Домашнего стейка.

Он отвернулся и встряхнул головой, проведя рукой по коротко стриженным волосам. Нельзя было позволить себе такой роскоши, как терять голову.

Не сегодня, и определенно не после того, что он прочитал.

Приняв решение, что на сегодня достаточно приоткрытых тайн, Вольф только успел встать, как тихий, даже неожиданно ласковый голос Греты прорезал тишину.

— Ты… в порядке?

Она оказалась слишком близко, ближе, чем позволяла дистанция между дежурной и капитаном, потому что, когда он удивленно повернулся, он столкнулся с ней почти лицом к лицу. Почти. Если бы не её полтора метра ростом.

Её глаза неожиданно заблестели. К своему сожалению, Волк знал этот взгляд. А может и даже к радости.

— Ты бледный, — сказала она, снимая один наушник, в котором уже ничего не играло, затем второй. — И напряжённый. Что-то не так?

Он хмыкнул, делая полшага назад, чувствуя под коленкой мешающий пройти дальше металл стула:

— Работа такая.

— Врёшь. — девушка тихо усмехнулась, накручивая проводок наушников на палец, явно заигрывая. — Ты иначе выглядишь, когда просто работаешь.

Он прищурился, рассматривая её лицо. Улыбка у неё была слишком уверенной, почти дерзкой. Она знала, что действует ему на нервы и делала это намеренно.

— Ты знаешь, как я выгляжу, когда работаю? — одним уголком губ Штольц ухмыльнулся, привлекая к ним внимание молодой девушки.

— Ага, — Грета склонила голову набок, изучая его физические данные без тени смущения, медленно протягивая руку и касаясь его локтя пальцами, едва заметно, осторожно, но достаточно, чтобы огонь прошёлся по коже.

Скорее по её коже, но в данной ситуации это неважно.

— Слушай… — её голос стал ниже, томнее, она попыталась заглянуть в его глаза, которые мимолётом глянули на входную дверь. — Ты так долго сидишь здесь один, задумчивый, сам себе на уме... — она прошлась двумя пальцами от локтя до его плеча, как будто изображала человечка, бегущего вверх. — И я подумала… может, тебе нужно… отвлечься?

Еще шаг и её дыхание коснулось его подбородка. У неё были мягкие, тёплые губы — он это понял ещё до того, как они едва заметно дрогнули.

— Грета, — хрипло сказал он, одаривая её слегка снисходительным взглядом. — Я не тот, с кем стоит играть ночью в подвале.

Это был не флирт — это было скорее предупреждение.

— А я и не играю, — она подняла свои красивые зеленовато-карие глаза, которые светились изнутри её желаниями. — Я предлагаю. Я ведь вижу каждую твою напряженную мускулу.

Попытка отступить провалилась, когда Грета мягко положила ладонь на его грудь. Волка забавляла её уверенность и то, как она никогда не скрывала свои намерения касательно него, как смотрела, видимо, надеясь, что он первый что-то предпримет в её сторону.

Только, бедняга, выбрала не тот объект вожделения.

Вольф поймал себя на том, что смотрит на неё сверху вниз, как на очень смелую… и очень неосторожную зверушку, которая уверена, что хищник давно приручён. Смешно. И чуть… приятно, как ни крути.

Её пальцы поднялись выше, почти коснувшись сильной мужской шеи. Вторая рука небрежно расстегнула верхнюю пуговичку на своей форменной тёмно-синей рубашке, открывая Штольцу весьма привлекательный вид, от которого взгляд стал темнее, а губы растянулись в довольной улыбке, как бы он не держался.

— И это можно исправить.

Вольф коротко фыркнул с тенью хищного смешка, найдя её спрятанные за длинными накрашенными ресницами глаза:

— Исправить? Ты, значит, мастер-наладчик?

— Наладить могу многое, — вызов на её лице был таким очевидным, что Штольц был готов попасться в эту ловушку чисто из принципа.

Он хотел отстранить её, правда хотел, но она стояла слишком близко, запах её тёплой кожи бил в нос — живой, чуть сладкий. И эта её уверенность… Господи, сколько лет прошло, с тех пор как кто-то так нагло лез к нему в личное пространство?

Грета подалась ещё ближе, почти уперевшись грудью в его рёбра. Прижавшись, они чуть поднялись, что добавило им объёма.

— Мне нравится твой взгляд, — прошептала она, растягивая губы в улыбке, демонстрируя ровные зубы. — Сдержанный. Опасный. Как будто решаешь: укусить или отпустить.

О, эта малышка еще не знала, насколько была близка к реальности.

— Девочка, — он взял её за запястье, всё же коснувшееся его шеи, вроде легко, но так, что она почувствовала силу, — ты понятия не имеешь, кого сейчас трогаешь.

— Тогда покажи, — ответила она мгновенно, прищуривая глаза в вызове. — Я не боюсь.

Вольф прикусил нижнюю губу, чувствуя, как внизу живота что-то неприятно, дергано отзывается — не от желания даже, а от голода, от истощения, которое он пытался забить работой. Слишком чуткое, слишком острое ощущение, словно кто-то поднёс голодному мясо.

Грета уловила этот сдвиг, чуть задрав голову кверху, и медленно — очень медленно — начала водить свободной рукой вдоль его тела, бесцеремонно забравшись под толстовку и водя ноготками по рёбрам, спускаясь к бедру.

— Вот… так.

Он замер, выпуская руку девушки и пытаясь сдержать внутри едкое звериное напряжение, которое всегда поднималось в нём, когда голод совпадал с чьей-то наглостью. Опасная смесь. Чертовски опасная.

Грета, будто чувствуя, что попала в цель, уверенно провела пальцами по линии ремня, задержалась на секунду, а потом плавно скользнула ниже, касаясь большим пальцем его бедра довольно близко к бугру на его штанах. Движение получилось настолько неторопливым, настолько вызывающим, что внутри него что-то скрипнуло.

— Значит, — прошептала она, поднимая на него глаза. — Я всё делаю правильно.

— Грета, — его голос стал ниже, глухим, почти угрожающим. — Ты сейчас рядом с голодным волком.

Она медленно улыбнулась, считая всё это игрой, флиртом, который должен еще сильнее распалять желание. Как будто она была ангелом-хранителем, желающим накормить голодного путника.

Кто еще кого накормит — стоит поспорить.

— Только если ты хочешь меня съесть.

— Ты… — он наклонился ближе, почти касаясь её лба своим. — Даже не представляешь, насколько.

Толкнув его обратно на стул, который под резко опустившимся на него мужским весом скрипнул по кафелю, она уже опускалась на колени — плавно, соблазнительно, не сводя с него взгляда. Он чувствовал, как её руки скользят по его бёдрам, как тепло её ладоней прожигает ткань, и внутри всё сжалось в один тугой, болезненный узел.

Она поставила ладони на его колени и, не торопясь, раздвинула их чуть шире, оставив между ними себя, такую маленькую, дерзкую и слишком раскованную. А может, просто решившую, что риск стоит того.

— Скажи, если я делаю что-то не так, — шепнула она, проводя пальцами по внутренней стороне его бедра, пальчиками потянувшись к ширинке.

— Ты делаешь всё так, что это должно быть незаконно, — процедил он, глядя на нее темными от возбуждения глазами.

Грета хихикнула тихо, почти невинно — и именно это невинное «хи» у него в голове щёлкнуло, как выключатель.

Вольф взял её за подбородок, сжав щёки и придвинул к себе, чтобы встретиться глазами. Без грубости, но ясно давая понять, кто здесь держит ситуацию в руках.

Она замерла, дыхание вспыхнуло у него в ладони.

— Последний шанс, — произнёс он, гладя на нее яркими синими глазами на фоне покрасневших белков глаз. — Отступить.

Грета, довольная этой постановкой, облизала припухшие губы, всё ещё стоя на коленях перед ним.

— Не отступлю.

С этого момента Вольф больше не сопротивлялся. Когда вокруг тебя вертится хорошенькая девчушка, предлагая себя, — кто он такой, чтобы отказываться?

Из-под полуприкрытых ресниц он наблюдал за тем, как его штаны перестает держать ремень, как молния с жужжанием опускается вниз, и как легко становится, когда лишний кусок ткани перестает давить на крепкий, стоящий член.

Теплая человеческая рука оттянула вниз резинку боксеров и забралась внутрь, доставая то, к чему она так долго шла. Обхватив его ладошкой, она несколько раз провела по нему сверху вниз, будто примеряла, сравнивала с фантазиями в своей голове и... судя по всему, была довольна реальностью.

— Как же ты хорош, — прошептала Грета, но как будто-то бы не мужчине перед ней, а тому, что она держала сейчас в руке.

Вольф едва сдержал рванувшийся из груди стон, когда она, приглаживая большим пальцем головку, второй рукой подобралась к его яйцам, чуть сжав их. Он невольно стиснул кулаки, впиваясь ногтями в ладони, — лишь бы не потерять себя слишком быстро. Тогда тяжелее будет держать голод в узде.

Грета улыбнулась, уловив его внутреннюю борьбу, не понимая до конца истинных причин. Хрупкие женские пальцы опять скользнули ниже, осторожно обхватив основание, а затем вновь поднялись к головке его члена. Движения стали медленнее, но ощутимее — она будто изучала его реакцию, запоминая, как он вздрагивает от лёгкого нажатия, как напрягаются мышцы живота при особенно плавном движении ладони.

Но как только Вольфу удалось вернуть крупицы контроля, он почувствовал её губы на собственной коже. Он вздрогнул, инстинктивно напрягая мышцы, но она уже уверенно вела языком по внутренней стороне бедра, заставляя его тело подрагивать.

В полумраке архива глаза девушки казались почти чёрными. Не отрывая взгляда, она медленно провела кончиком языка по всей длине, затем, едва касаясь, обхватила губами самую чувствительную точку, обведя её языком по кругу, слизывая каплю влаги. Вольф не смог сдержать глухого стона.

Её движения были неторопливыми, почти ленивыми — она будто играла с ним, то усиливая нажим языка, то почти отстраняясь, заставляя его жадно ловить эти мимолетные прикосновения, ощущая контраст прохлады архивного воздуха.

Пальцы сами потянулись к её волосам, фиксируя положение. Просто закончи начатое. Он не толкал резко, не грубил, но будто проверял, насколько далеко она готова пойти.

Глаза Греты на секунду закрылись, а пальцы впились в его бёдра, словно ища опору. Она не сопротивлялась, а наоборот, с тихим вздохом приняла его власть, позволяя ему направлять себя.

Он чувствовал, как её губы обхватывают его член, как язык инстинктивно подстраивается под его движения, и как всё же приятно находиться в тёплом и влажном девичьем рту. Её дыхание стало чаще, горячее, и это лишь подстёгивало его — он чуть усилил нажим, глубже погружаясь в тепло её рта.

В жёлтом освещении дурацкой старой лампы её лицо казалось почти нереальным — румянец на щеках, приоткрытые влажные губы, ресницы, дрожащие от каждого движения. Она не смотрела на него, сосредоточившись на том, чтобы соответствовать его ритму, и это зрелище неожиданно ударило по его самообладанию. Он сжал её волосы крепче, на миг закрыв глаза, чтобы не потерять контроль слишком рано.

— Смотри на меня, — прошептал он, и её наигранно смущённый взгляд тут же поднялся к нему. В этих глазах не было ни обиды, ни сопротивления — только возбуждение и что?то ещё, почти детское любопытство.

Вольф не ответил на этот взгляд, он просто продолжил, теперь уже не сдерживаясь.

Сначала всё шло гладко, лишь приглушённые влажные звуки да её тихое прерывистое дыхание через ноздри наполняли полумрак архива, но когда Вольф усилил нажим, погружаясь глубже, она невольно дёрнулась. Горло сжалось, и тут же раздался сдавленный хрип, она едва успела подавить рвотный рефлекс.

— Тш?ш… — он на мгновение замедлился, чувствуя, как её мышцы напрягаются вокруг него. Вольф приподнялся, пригладив большим пальцем её щеку. — Расслабься.

Вольф чувствовал, как её рот наполняется влагой — слюна стекала по всей его длине, смешиваясь с её вздохами. Каждый раз, когда он погружался до предела, слышался отчётливый, хлюпающий звук, от которого по спине пробегали мурашки. Она давилась, но не отстранялась, и это было в тысячу раз опасней, ведь ещё пара движений и он..

— Вольфган?

Раздался голос, и он был совершенно не тот, что должен звучать в подобной тишине. Чистый, спокойный, слишком дневной для ночного архива.

Он резко замер, возвращая себе полный контроль.

Грета тоже.

Она выпустила его член из своего влажного рта. Настолько влажного, что тонкая нить слюны соединила ее губы и его набухшую головку, но с колен не встала. Просто не успела.

— Конрад сказал, что я могу найти тебя здесь... — стуча набойками своих туфель, ровным голосом говорила Клара сначала где-то издалека, а потом сделала ещё один шаг вглубь. — У меня есть ещё пара во…

На фоне архивной лампы её силуэт казался вырезанным из воздуха — строгий ворот рубашки, по обычаю папка под мышкой, волосы, чуть выбившиеся из-под заколки, прядями падали на её хорошенькое личико. Она шагнула вперёд, не сразу понимая, что видит.

Слова оборвались под её расширяющиеся глаза. Вольфу даже показалось, что девушка перестала дышать на короткое мгновение.

Папка в руке чуть качнулась вниз.

Вольф сидел, тяжело дыша, ладонь ещё в волосах Греты, его толстовка была приподнята, дыхание — рваным. И этого было достаточно, чтобы Клара, такая собранная, такая правильная, замерла как будто её окатили ледяной водой.

Грета медленно, очень медленно отодвинулась назад, вытирая уголок губ тыльной стороной ладони, будто не понимая, кого именно только что увидела.

Тишина была такой плотной, что слышно было, как у Вольфа стучит сердце. А оно никогда не стучало больше необходимого. Не сказать, что ему было не всё равно, но ситуация крайне неприятная. Особенно когда ты пытался отвлечься от одного голода, закрыв его насыщением другого.

Он глухо выругался про себя, игнорируя вибрации злости. Опять эта Бергер.

Клара моргнула. Один раз. Второй.

— …вопросов, — закончив фразу, будто ничего не произошло.

Но голос её дрогнул.

Вольф поднял подбородок, крепче выдохнул и встретился с ней взглядом — тяжёлым, хищным, ещё не сошедшим с той волны, на которой его застали.

— Полагаю, — сказал он тихо, приподнимая бедра, чтобы застегнуть джинсы, — сейчас… не лучшее время?

У Клары дрогнуло горло и впервые за всё время он увидел: она не просто смущена.

Она ранена. Глубоко и неожиданно.

Она сделала шаг назад, словно боялась, что ноги подведут её и подкосятся.

— Я… я вернусь позже.

И быстро развернулась, почти бегом ретируясь к выходу.

Вольф смотрел ей вслед, и в груди стало холодно, будто кто-то резко сорвал с него остатки тепла, которое давала Грета.

— Сука, — прошептал он себе под нос, хватая переносицу двумя пальцами и прикрывая глаза.

Дверь ещё не успела закрыться за Кларой, как Грета всхлипнула смешок, окончательно вытирая губы и поправляя волосы.

— Боже… какая нежная, — протянула она с откровенным удовольствием, закатывая глаза. — Видимо, думала, что ты ночами сидишь тут и читаешь отчёты, как примерный мальчик.

И в её голосе было именно то, что Вольф терпеть не мог: мелкая, самодовольная язвительность и чувство собственного превосходства. Особенно это резало слух, когда человек явно не дотягивал до объекта своих насмешек.

Он опустил на неё короткий, ледяной взгляд.

— Заткнись.

Грета замерла, будто по ней хлестнули. То ли испуг, то ли азарт мелькнул в глазах, но она послушно прикусила язык, виновато отведя взгляд в сторону.