Затемнённый

Штольц при этом склонился над телом, глаза сужались до хищных вертикальных полосок, именно в таком положении он мог четко изучить детали за короткое время, как на охоте. Видел отпечатки, шлейф запахов. Ему не нравилось, как всё совпадает: отсутствие свидетелей, аккуратный укус, чистота места.

— Что ж, — сказал он, саркастически покачав головой, — если это новый фан-клуб ночных ужинов, кто-то явно пропустил инструктаж по этикету.

Рихтер фыркнул, недовольный его тоном, а Штольц лишь ухмыльнулся, ощущая протяжный запах свежей крови у себя под носом. Повезло, что он был сыт, иначе этот выезд стал бы для него последней каплей. Сегодня ночь явно не для обычных преступлений.

Штольц резко поднял взгляд от трупа. Нос уловил тонкую, почти насмешливую ноту, которую бы простой человек не распознал — не алкоголь, не духи, что были прямо перед ним, и даже не городская гниль — что-то чуждое, даже не принадлежащее этому месту.

В арке между домами, отступившей в тень, обозначился силуэт.

Улица словно замерла: мокрая брусчатка отражала огни мигалок, туман медленно стелился вдоль фасадов, а фигура стояла неподвижно, не пытаясь скрыться и не делая ни шага навстречу.

Штольц, стиснув зубы, медленно выпрямился и шагнул в сторону арки, прислушиваясь к собственной тишине, ощущая, как режим охоты подстёгивает мышцы, а инстинкты кричат: «Осторожно».

— Вольфган! — окликнул его Конрад, когда заметил, что Штольц расстёгивает кобуру, готовый достать пистолет. — Куда ты собрался?

Штольц оглянулся на взволнованного лейтенанта и подал твердый голос, перечить которому — себе дороже:

— Сейчас кое-что проверю, Конрад. За мной никто не должен идти.

Кивнув, Конрад принял это без лишних вопросов, доверяя опыту и здравому смыслу — редкое, но полезное сочетание. Рихтер же, стоявший рядом, который раз за вечер недовольно фыркнул:

— А это что за «никто не должен идти»? Мы что, здесь просто для красоты собрались?

— Ой, Рихтер… — Конрад наклонил голову, сжимая большим и указательным пальцами переносицу, и с трудом сдержал усмешку, — сам бы дал тебе подзатыльник за болтовню.

Рихтер сжал челюсть, но промолчал, понимая, что спорить с обоими — значит только поднимать себя на смех.

Влажная брусчатка хрустела под тихими шагами Штольца, внутренний слух улавливал каждое движение вокруг. Тень вела его не спеша, словно специально заманивая вглубь ряда старых гаражей и аккуратно выставленных мусорников, где тишина была плотной и густой, почти как на кладбище. Здесь не было ни мигалок, ни городского шума, был слышен только редкий скрип старой двери какой-то калитки и запах сырого бетона.

Он держал оружие наготове, пальцы слегка дрожали от возбуждения и мысли, что сейчас он нагонит виновного. Инстинкты, давно притупленные цивилизацией и самоконтролем, ожили, щёлкнув в нервных окончаниях, как хорошо смазанный механизм.

По носу снова ударил запах, на этот раз ярче и чётче, ему показался он сначала чужим, но, принюхавшись, его брови встретились на переносице от того, насколько странно знакомым показался этот шлейф. Он был почти как собственный: смесь пороха, старой крови и чего-то животного, что пробирало до костей.

Тень остановилась у середины гаражей, и Штольц замер за бетонной стеной. Сердце билось ровно, но внутренний охотник подстёгивал каждое движение мышц. Сделав пару шагов по укрытию, он позволил слабому свету фонаря выхватить фигуру из темноты.

Неизвестный вышел на тусклый свет мигающего фонаря, который дёргал, как старый нерв. Контуры фигуры прояснились, и Штольц замер.

Сердце сжалось, дыхание замедлилось на мгновение, память о прошлом соединилась с настоящим. Он еще прятался за бетонными зарослями перед тем, как сделать пару шагов вперед, навстречу человеку из прошлого. Взгляд фиксировал: старый знакомый выглядел иначе: холодно, сдержанно, но с новой, почти звериной решимостью в глазах.

— Ты… — тихо произнёс Штольц, но в голосе не было ни приветствия, ни удивления. Только сосредоточенность.

Фигура вышла из тени окончательно, и свет раздражающего уличного фонаря выхватил черты, делая их неотвратимыми, запоминающимися и пугающе знакомыми.

Фридрих Лерманн.

Он выглядел так, будто застрял во времени где-то между парадом кайзеровских войск и пыточной камерой: высокий, светловолосый, с резкими чертами лица, правильными, почти чересчур арийскими. Скулы, как вырубленные из камня, подбородок упрямый, губы сжаты в линию. Только глаза выбивались из этой идеальной формы — слишком светлые, почти ледяные, и слишком живые для мертвеца. В них плескалась древняя, хищная энергия.

— Вольфган Штольц… — протянул он, и голос звучал так, будто его скребли ржавой пилой. — Ты выглядишь сытым. Конечно. Ты же всегда сытый. Всегда целый. Всегда выходишь сухим из воды.

Штольц чуть наклонил голову, не убирая пистолета, но и не направляя его.

— Фридрих, — спокойно произнёс он, делая шаг вперед.

Тот коротко, жестко усмехнулся со звуком палки, на которую случайно насупили в лесу при полной тишине.

— Не «Фридрих». Ефрейтор Лерманн. Вспоминаешь? — он шагнул медленно, каждое движение тугое, вымеренное, будто кости могли треснуть под тяжестью старой злобы. — Тот самый, которого ты отправил под трибунал. Ради справедливости. Ради устава. Ради какого-то идиотского, блядь, кодекса, который ты сам выдумал, чтобы чувствовать себя лучше, чем остальные.

Штольц заметил, как дрогнул мигающий свет, как тень упала на плечи Фридриха. И в эту секунду внезапно пришло осознание — он такой же. С той же жаждой человеческой крови и бесконечными попытками начинать жизнь заново.

— Ты убил своего, — негромко сказал Штольц, прекрасно зная, что тот его услышит. — Оставить это без последствий я не мог.

— Не мог? — Фридрих оскалился. — А вот меня смог. Меня — перепуганного, который умолял хотя бы дать шанс!

Он ткнул пальцем себе в грудь так резко, что можно было услышать удар по кости.

— Знаешь, каково это — десять лет каждый день слышать, как ломают чужие ребра, и ждать, когда придут ломать твои? Ты хоть представляешь, каково это — каждое утро просыпаться, зная, что всё это из-за одного рапорта, написанного правильным мальчиком Штольцем?

Штольц чуть опустил пистолет, но взгляд не отвёл.

— Фридрих…

— Не смей! Не смей, сука, произносить моё имя так, будто мы старые товарищи! — взвыл Лерманн, дёрнув плечом, будто стряхивая невидимую руку. — Я думал, ненависть — это чувство. Ошибался. Это топливо. И я копил его. Каждый. Блядский. День.

Он приблизился ещё, наступая намеренно медленно, проверяя дистанцию, чужую выдержку, собственную власть над ситуацией. Между ними осталось не больше пяти шагов.

— А потом, — прошипел Лерманн, сжав челюсти, — пришла она. Великая Матерь Сияния.

Он сказал её имя так, будто проглатывал горячее железо.

— Она смотрела на меня с жалостью. Можешь себе представить? На меня. На ефрейтора Лерманна, который служил честно! — голос отдавал истерикой, глаза его сверкнули. — Она обратила меня не за силу. Не за волю. А потому что «бедный мальчик слишком много пережил».

Эти последние слова он произнёс с глухой, тошнотворной яростью, словно рвал собственную гордость.

— Думаешь, я благодарен? — Лерманн зарычал, и на миг в его лице проступило что-то нелюдское. — Нет. Это унижение. Я должен был умереть. Но вместо этого я стал… чем-то, что живёт только ради того, чтобы однажды разорвать твоё сердце, Штольц.

Штольц медленно вдохнул, позволяя воздуху осесть в груди, не расслабляясь ни на долю секунды, сейчас терять бдительность было бы глупо, почти оскорбительно по отношению к собственному опыту. В нём всё ещё стояла кровь из пакетов — густая, сладкая, успокаивающая. И, как бы это ни раздражало Лерманна, он действительно чувствовал себя сытым и удивительно спокойным.

— Если ты хотел поговорить, — ровно сказал он, — ты мог просто прийти ко мне, у тебя было достаточно времени.

Фридрих протяжно рассмеялся, словно услышал наивную глупость.

— Подойти? — он качнул головой, хищно наклоняя её набок, движение кошачье, выверенное. — Ты же знаешь, Вольфган. Я никогда не подходил. Я всегда подкрадывался.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть.

— И вот теперь я подкрался к тебе. Спустя сто лет.

Свет фонаря мигнул снова, ударил по глазам, рассыпался бликами по бетону. Фридрих дёрнул уголком рта — не улыбка, а судорога.

— Подойти… — он, усмехаясь, повторил это слово сухим голосом, хрустящим, как лёд под сапогом. — Ты правда думаешь, что после того, что ты сделал, я бы подошёл, как старый друг?

Он медленно расправил плечи.

— Нет, Вольфган. Я не из тех, кто подаёт руку тем, кто их утопил.

Он шагнул ближе, и свет фонаря подчеркнул линии его лица, которые жизнь пыталась разбить, но не смогла. Каждая складка, каждый уголок словно держался на стальном каркасе — и это только делало его ещё более опасным.

— Ты забыл, — прошипел Лерманн, — я всегда действовал иначе. Ты — прямолинейный. Честный. Прозрачный. Настолько правильный, что от тебя тошнило. А я…

Он наклонил голову, глаза сузились, как у зверя, как у Вольфа, когда тот на грани срыва, вычисляющего расстояние до добычи.

— Я всегда был тенью. И вот теперь… — его голос стал почти благоговейно-мерзким, — тень вернулась за тобой. Спустя сто лет.

Фонарь мигнул.

Раз.

Два.

И на третьем Лерманн просто исчез, растворился в собственном силуэте.

Штольц вскинул пистолет — поздно.

Тень молниеносно ударила сбоку.

Фридрих возник буквально из воздуха, как помеха на старом телевизоре, пространство сделало вдох и выплюнуло его прямо в прыжке. Штольц едва успел отшатнуться — рефлексом, инстинктом. Выстрел грохнул по бетонным стенам, но пуля ушла в пустоту.

Пуля ушла в пустоту.

— Ох, Вольфган, Вольфган… — протянул Лерманн уже у него за спиной шёпотом, ледяным, как дыхание мёртвого. — Ещё медленный… Ещё человечный.

Штольц резко развернулся, снова навёл пистолет.

Лерманн стоял в нескольких шагах, расслабленный, почти ленивый, будто все эти трюки были для него обычной разминкой. На пальце тёмная капля, которую он поймал из воздуха, как струйку дыма.

— Ты вообще в курсе, — спросил он, облизнув каплю, — что когда пьёшь кровь не из пакетов, не из холодильников, а из живых, — он сделал акцент, его глаза безумно расширились, — тело начинает… э-э… обновляться? Раскрывать то, что было в нас изначально?

Он провёл пальцами по воздуху, и нечто едва заметное дрогнуло — тонкая рябь, как от жара, но вертикальная, как будто пространство скривилось.

— Видишь? — тихо сказал он, и в глазах мелькнул яростный блеск победителя. — Ты не видишь. А я вижу дырки между шагами.

Пустая, безэмоциональная улыбка скользнула по губам Лерманна:

— Между твоими шагами.

Челюсти Штольца сжались, жвалки загуляли на лице.

Лерманн сделал шаг вперёд — и в очередной раз исчез.

Появился уже слева.

Снова исчез.

Справа.

Позади.

— Упущенные мгновения, Вольфган, — голос шел отовсюду, шурша в ушах, будто пространство резало его железными лезвиями. — Ты даже не представляешь, сколько их теряешь. А я… теперь беру каждое.

Тишина вокруг стала гулкой, как в пустой церкви.

— И всё это, — прошипел он у самого уха, — благодаря живой крови.

Штольц цыкнул.

— Но тебе, я смотрю, хватает донорского бара. Даже когда дело касается твоей жизни, ты всё равно пытаешься быть правильным. Как же ты смешон.

Проверочный удар в скулу — едва ощутимый, но больной. Штольц отшатнулся, позволив Лерманну почувствовать иллюзию превосходства.

Лерманн снова отступил в тень.

— Давай, Штольц. Сделай хоть один точный выстрел. Докажи, что не зря жил сто лет.

Тень дрогнула.

И Лерманн пошёл в новый наскок.

Наскок был красивым. Почти идеальным.

Почти.

Вольф не двигался до последнего. Будто смирился. Будто принял конец. И Лерманн повёлся на эту дешёвую игру — прыгнул прямо из разорванной тени ему в бок, с оскалом, с вытянутыми пальцами-когтями, готовый закончить игру.

Но в этот раз Вольф не стрелял. Он изучил траекторию, считал секунды и с нечеловеческой точностью рванулся к нему. Пистолет с лёгким щелчком скользнул в кобуру, и Вольф схватил Лерманна.

За грудки, за ворот кожаной куртки, в которой тот выглядел карикатурой собственной мести. Схватил и дернул на себя с такой силой, что хрустнули швы.

— Хотел по-хорошему, — прорычал Вольф, глядя ему прямо в бесцветные глаза. — Серьёзно хотел.

Лерманн встрепенулся, но хватка была бетонная. Даже не вампирская, а чисто человеческая сила, натренированная войнами и веками дисциплины.

— Ты же умеешь только по-хорошему, — прохрипел Лерманн, пытаясь вывернуться.

— Но сейчас, — Вольф рванул его вниз, — я прекрасно умею и по-другому.

Он впечатал его в асфальт так, что тот треснул под тяжестью удара. Гул разошёлся по гаражам, фонарь над головами жалобно дрогнул, бросая мерцающие тени по стенам.

Воздух со свистом вышел из груди Лерманна, когда тот попытался дернуться. Вольф опустился над ним, колено вжалось в плечо, ладонь сжала щеки, вынуждая смотреть прямо в глаза.

— Ты прав, — выдохнул Штольц. — Я слишком долго был правильным. Слишком.

Лерманн попытался оскалиться, но губа рассеклась, и искажённая улыбка сразу же исказилась ещё сильнее. Не прошло и секунды, как рана затянулась сама собой — тёмная капля крови испарилась, оставив кожу гладкой и почти безжизненной.

Вольф наклонился ближе, чтобы тот чувствовал его дыхание, тяжёлое, горячее, запоминал, как выглядит его погибель.

— Но вот беда, Фридрих, — голос стал почти шепотом, в нем проскочила ирония. — Ты ведь тоже когда-то был человеком. Ты должен помнить, что у людей есть предел терпению.

Колено сильнее вжало его в асфальт, «ефрейтор» застонал, но скорее не от боли, а от очередного унижения со стороны Штольца. Очередного.

— И вот ты его перешёл.

Лерманн засмеялся, но смех вышел полубольным, полуистеричным.

— Думаешь, удержишь? После того, что со мной сделали? После того, что ты сделал?

Вольф только наклонился ещё ближе.

— Не думаю. Знаю.

Он дёрнул Лерманна вверх и швырнул к стене гаража. Тот ударился спиной с громким грохотом, зашипел, но снова попытался выскользнуть в тень… и не смог — Вольф перехватил его за горло, прижимая к металлу стены, прогибая её под силой руки.

— Ты хотел поговорить? — тихо спросил Вольф. — Так вот: я слушаю.

И глаза его на миг блеснули не человеческим светом.

Одной рукой он удерживал. Второй — врезал.

Один удар.

Второй.

Третий пришелся под скулу, туда, где вампир всё ещё ощущал почти человеческую боль. Кровь брызнула тёмной дугой, и Лерманн завалился бы, если бы Вольф его не держал. Но даже прижатый к стене, даже захлёбываясь собственным хрипом, Фридрих всё ещё пытался оскаливаться, выплёвывать кровь и пафосные реплики, будто сто лет пыток сделали его не злее, а… смешнее.

— Она ищет тебя… — прохрипел он. — Матерь… она хочет...

Удар Вольфа вышел почти ленивым.

Кулак вошёл в лицо Лерманна так, что тот рухнул на бок, размазываясь по холодному бетону. Асфальт под ним тут же почернел от крови, смешанной с грязью и слюной. Вампирская регенерация дрожала слабым, жалким всполохом, но сил не хватало.

Бессмертный попытался оттолкнуться от земли, подняться, но Вольф не дал ему это сделать. Просто перехватил его за ворот, притянул, как тряпичную куклу, и впечатал затылком обратно. Тёмные капли крови разлетелись по стене, в воздухе повис запах железа. Кажется, полетел зуб.

— Хотел сказать что-то умное? — театрально спросил Вольф, дыхание горячо опалило пространство, голос низкий, металлический.

Лерманн попытался открыть рот — запоздало, жалко.

— Она… придёт… за тоб…

Второй удар сломал ему нос с глухим, мокрым звуком. Лерманна мотнуло в сторону, он завалился к стене, оставляя кровавый след щекой. Удивительно, но кровь «сородичей» пахла так же притягательно, как кровь живых людей.

— Не придёт, — спокойно сказал Штольц, поправляя хватку. — Она пусть сначала своих подстилок соберёт.

Он не кричал. Он даже не злился. Он был полон спокойной, ледяной ярости, которую долго держал в себе.

Лерманн дёрнулся, пытаясь активировать тень, но Вольф врезал коленом в живот, да так, что тот согнулся, вырвав рваный, сиплый звук. Потом поднял его за грудки и повёл дальше — ударом об соседнюю стену. Снова. Грохот разошёлся по гаражам, лампа над ними нервно дрогнула, выхватывая их силуэты.

Всё это походило на разозленного маленького ребенка, которому не понравилась игрушка, которую подарила мама.

В целом, это так и было.

— Мать ищет… — пробулькал Лерманн, язык еле слушался. Он сплюнул очередной зуб. — Она… сказала… что ты ослепший пес… что ты…

Третий удар.

Щека хрустнула, скулы ушли внутрь.

Лерманн перевалился на колени, руки подломились. Вольф стоял над ним. Спокойный. Высокий. Опасный именно тем, что не спешил.

— Не надоело? — спросил он.

Фридрих попытался поднять голову — зря. Вольф толкнул его ногой в плечо и, когда тот перевернулся, поставил ботинок ему на грудь и легко, без усилия, прижал к алой земле.

— Ты не понимаешь… — захрипел Лерманн, голос срывался. — Она… она хотела тебя… пощадить… дать шанс…

— Пощадить? Меня? — Вольф тихо усмехнулся.

Потом наклонился, что их взгляды встретились. Глаза Лерманна — мутные, красные, полные ненависти. Глаза Вольфа — холодные, синие, человечные.

— Передай своей мамочке… — сказал он чётко по слогам. — Чтоб шла нахуй.

Лерманн дёрнулся, будто его ударило током. Нет, не от боли — её он уже не чувствовал, — от унижения. От того, что его вынесли — снова. После сотни лет. После вечности ненависти.

Вольф снял ногу с его груди и отступил на шаг.

— Всё, хватит, — выдохнул он. — Разговор окончен.

Он снова достал пистолет и медленно поднял руку. Ни злости, ни колебания, только чистая, выверенная необходимость.

Лерманн попытался вскинуть голову.

— Подожди…

Первый выстрел разорвал тишину, эхом ударив по пустым гаражам и мокрой брусчатке. Ночные птицы с криком сорвались в небо.

Второй. Третий. Четвёртый. Пули вгрызались в грудь Лерманну, пока вся обойма оказалась внутри него.

Тень вздрогнула. Лампа мигнула последний раз и погасла.

Фридрих рухнул на бок.

Не мёртвый, конечно, нет, но определенно выключенный, как раненый зверь, который укусил не того.

— Я сдерживаю свои обещания.

Глава 10

— Чёртов ты дурак, Фридрих, — сказал он негромко. — Даже вторую жизнь просрал.

Штольц стоял над ним какое-то время, просто слушал собственное дыхание, ровное, тяжёлое, сбитое тем, что он снова позволил себе стать чудовищем. Затем медленно выдохнул, щёлкнул затвором и убрал пустой пистолет в кобуру.

И только после этого мозг нехотя переключился в режим холодной необходимости: как, чёрт возьми, объяснить коллегам, почему он тут один, с телом, которое пробито в решето, но всё равно не мёртвое?

Вздохнув, он взял Лерманна за шкирку и, волоча по асфальту, протащил метров двадцать глубже, к заросшему углу между гаражами. Там пахло плесенью, влажными листьями и старой краской. Место выглядело так, будто его проектировали специально для сокрытия трупов.

Штольц усмехнулся полголоса:

— Подумай над своим поведением, если мозги ещё регенерируют.

Тело Лерманна упало на груду тряпья и металлолома, как старая сломанная мебель. Тот не шелохнулся. Хорошо.

Теперь — следы.

Выпрямившись, уперев одну руку в бок и второй размяв переносицу, Штольц окинул взглядом пустырь. Следы его ботинок тянулись от центра площадки прямо к телу. Сраный дождь. Ногой пришлось стереть часть следов, а остальные — намеренно вытянуть в сторону противоположного выхода из гаражного комплекса. Остаточные кровавые капли с кулаков стряхнуть туда же. Пусть думают, что нападавший был ранен и убежал.

Довольный собой, он вытер руку об внутреннюю подкладку куртки и только потом поправил воротник. Принюхавшись, Штольц заметил, что вокруг всё еще пахло Лерманном, его кровью, и она была в сотню раз интересней, чем кровь смертных.

Сжав челюсти, Штольц вернулся к лежащему без чувств Фридриху и, наклонившись, изучил его лицо. Кровавое месиво снова начало приобретать человеческие черты, предупреждая, что еще несколько минут и он придет в себя. Но пока этого не произошло, Штольц выпустил клыки, и проткнул артерию Лерманна.

Тёплая кровь хлынула в рот, разливаясь горячей волной по языку, впитываясь в мышцы, отдавая силу. Каждая капля напоминала — без слов и сомнений — кто здесь хозяин.

Запах крови и старой ненависти ударил в нос, ускоряя пульс и заставляя сердце сбиться с привычного ритма. Лерманн, даже находясь без сознания, источал ауру ярости и боли — густую, липкую, — и это, к его собственному неудовольствию, распаляло Штольца хищным удовольствием. Он напился ровно настолько, чтобы оставить метку: след власти, запах силы и контроля. Не больше. Он всё ещё умел останавливаться. Иногда.

Медленно отстранившись, он вытер угол рта рукавом, наблюдая, как тело под ним начинает подавать первые признаки жизни. Дыхание выравнивалось, мышцы едва заметно дёргались — регенерация работала.

Точно пора сваливать.

Он закрыл глаза на секунду, приводя дыхание в норму. Включился холодный профессионал. Ни дрожи, ни ярости, ни того, что он в очередной раз стал тем, кем не хотел быть. Роскошь самоанализа оставим на выходные.

Теперь — к своим.

Он выбрался из гаражей спокойным шагом, почти ленивым, будто просто вышел прогуляться по району для профилактики. До места преступления было не меньше километра: тёмная промзона, пустырь, разбитый участок дороги, пахнущий влажным кирпичом и старой ржавчиной. Фонари мигали безразлично, уже не угрожая — обычная городская пульсация, тупая и равнодушная, не имеющая ни малейшего отношения к тому, что только что происходило в бетонном нутре гаражей.

Штольц сунул руки в карманы, словно не дрался с бессмертным ублюдком последние пятнадцать минут, словно сердце не колотилось о рёбра в зверином темпе. Вышел на открытое место и только тогда увидел свои машины.

Издалека доносился бас Рихтера, методично срывающего злость на каком-то несчастном новичке; Майер стоял чуть поодаль — незыблемый, как ведомственная скала, — проверяя рации у дежурных, будто именно от этого зависела судьба всей операции. Или мира. Почему бы и нет.

Вольф приблизился.

— Штольц! — поднял голову Конрад. — Ты куда пропал-то? Я думал, ты ненадолго.

— Слышал шорох, — ответил Вольф спокойно, без тени суеты, хотя удерживать адекватность после произошедшего требовало отдельной дисциплины. — Пошёл проверить. Был кто-то. Ранен. Ушёл через промзону к «Северной полосе». Там лабиринт. Потерял.

Рихтер фыркнул, даже не утруждая себя маскировкой скепсиса:

— Конечно, потерял. Вы вообще замечаете, что нормальные люди так быстро не бегают?

— А ненормальных ты, Рихтер, часто видишь? — лениво бросил Вольф, проходя мимо и не замедляя шага. — Или тебя собственное отражение пугает?

— Знаете что… — начал Рихтер, но Майер поднял руку, вынуждая того заткнуться.

— Тихо, Юлиус. Если он говорит, что преследовал — значит, преследовал. Он не из тех, кто придумает себе приключение.

Не, он как раз из тех. Сегодня особенный день.

Штольц кивнул, коротко:

— Следы есть, даже кровь. Я пометил точку выхода. Группа пусть проверит.

Он не соврал — кровь действительно была. Просто… не совсем человеческая. Плюс, к тому времени, как дежурная группа очухается, Лерманн съебеться, ему эти человеческие проблемы ни к чему.

Майер задержал на нём пристальный взгляд бывалого полицейского, который много чего повидал и тот факт, что Штольц вернулся загруженным с вылазки, не смог укрыться от него.