Затемнённый

Мария Озера

Затемнённый

Глава 1

Склад стоял наокраине города, где никто не думал, что могут происходить непривычные обществувещи. Заброшенный ангар, бетонные стены, щели вместо окон — разве здесь можетжить Бог? Запах сырости, гари и чего-то сладкого, слишком сладкого, чтобы быть чем-тобожественным.

Группа шла тихо, какохотники: пятеро в броне, масках, автоматы наготове и глаза, что, казалось,разрезали ночь. С одной стороны можно подумать, что они нарушители, вторгаютсяна священные земли, мешают познавать истину, но с другой стороны — эти землиуже пропитаны безумием, и если сейчас не войти, то утром тут найдут толькотрупы, аккуратно уложенные лицом к восходу.

И никто не узнает,зачем они умерли, кому молились, почему улыбались, когда перерезали себе горло.

Поэтому пятеро шликак те, кто знает цену, как человеческой жизни, так и человеческой глупости.

Первым шел Штольц,Вольфган Штольц. Опытный боец, в движениях которого не было героизма, толькохолодный расчет и годы, многие годы практики. Хищная осторожность автоматическипросыпалась в нём, когда запах крови становился слишком густым, словно ончувствовал намерения, а не просто предполагал.

Его шаги былитяжёлыми, уверенными, но без лишнего шума. У входа в ангар он поднял руку,остальные моментально замерли. Тонкий, едва слышный гул тянулся изнутри.

Голоса.

Кто-то пел, кто-то,казалось, завывал, а кто-то и вовсе не знал текста и не представлял, о чемпоет.

Затем тишина и сноваголоса.

Гельднер наклонилсяближе:

— Слышь, Волк… этоони молятся?

— Не похоже, —ответил Штольц. — Они что-то считают.

И правда. Ритмичный,одинаковый, холодный, как обратный отсчет перед подрывом.

5…

4…

3…

Вольф рыкнул:

— Вперед! Сейчас!

Дверь поддалась подудар сразу, будто её никто не закрывал. Будто ждали. Но кого? Вряд ли группувооруженных до зубов мужчин, которые явно не в восторге от происходящего.

Последние цифрысектанты так и не договорили, Штольц прыгнул вперед с помоста, а остальныеворвались следом, рассыпаясь веером, как заучено годами: двое направо, двоеналево, Волк — напролом через центр. Секта замерла лишь на секунду, словноувидела призрака.

Потом хаос разорвалпомещение.

Кто-то успел рванутьнож к своему горлу. Кто-то кинулся к ближайшему бойцу, умоляя его добить. Однаженщина смеялась, когда ломала себе пальцы о бетон, видимо думая, что каждыйхруст приближал её к божеству.

И Штольц понял, чтоэти люди не просто хотели умереть — они стремились стать жертвой, и чемчудовищней смерть, тем «чище» дар.

Одним быстрым движениемон выбил прикладом нож из рук фанатика, тот сразу же упал на колени и принялсябиться головой о бетонный пол.

Кальтенбах заорал:

— Они, блядь, ёбнутые!

— Оставь, — сноварыкнул Волк, сбивая сектанта, что полез на возвышение, чтобы спрыгнуть с неголицом вниз. — Нам нужны те трое живых. Остальных — к полу, чтобы не успелизакончить начатое.

Штольц дышал тяжело,но не от нагрузки, не от нервов, а от запаха, что распространялся по всемуангару, будто кто-то плеснул горячую кровь прямо в лицо.

Но он привык. Ондавно стал существом, которого такими запахами не удивишь — ни кровь, нисмерть, ни запах человеческой плоти уже не цепляли его по-настоящему.

Только этот запах…он был другой. Сладковатый, вязкий, что-то невидимое с силой тянуло за нервы,пытаясь пробраться под кожу.

Кто-то тянется кнему.

Кто-то зовёт.

Вольф встряхнулголовой, как стряхивают липкие паутинки и рванул вперед.

Кальтенбах пнулодного из фанатиков так, что тот отлетел на метр и впечатался в стойку сосвечами.

— Да нахера они себеглаза-то выкололи?! — орёт Кальтенбах. — Ты это видел?!

— Видел, — Волкперехватил за волосы девушку, которая пыталась свернуть себе шею руками.

— Да блядь, я ужевторой раз за ночь хочу уволиться! — Кальтенбах отмахнулсяот мужика, который пытался перегрызть ему бронепластину на плече. — Этипизданутые хуже зомби!

— Зомби хотя быхотели нас съесть, а мы тут, блядь, спасаем от смерти, — пробурчал Штольц,заламывая очередному фанатику локоть так, что тот рухнул, захлёбываясьсобственными воплями.

Сектанты продолжалиломать себя, рвать, царапать, пытаться умереть всеми возможными способами. Ихтела были как пустые оболочки — в глазах ни страха, ни боли, ни сомнений.

Вирнер, задыхаясь,крикнул:

— Волк! Один из«трёх» убежал!

— Не убежал.

Штольц ткнул пальцемв дальний угол, там стоял парень лет двадцати пяти, босой, в белой рубахе,пропитанной кровью, на удивление всех бойцов, он не пытался себя убить. Недрожал. Не кричал.

Он смотрел.

Прямо на Волка.

В ожидании.

Вот тогда Штольц ипонял: запах, что резал сознание шёл от него, но не от его крови, а от чего-то,что коснулось его, как эхо чужой воли.

— Этот живым нужен,— рявкнул Волк. — Любой ценой.

Гельднер злоусмехнулся:

— Та ну, блядь,наконец-то хоть один не орёт. Щас повяжем.

Но стоило имшагнуть, парень заговорил тихо, спокойно, без единой судороги:

— Она идёт.

— Кто идёт? —отрезал Штольц, вскидывая руку, вынуждая товарищей остановиться.

Парень улыбнулся спокойной,почти детской улыбкой.

— Та, кто даланам свет. Мать Сияния идёт. Мы — её дорога. Каждая смерть — шаг к ней.

Он поднял руку — наладони свежий выжженный круг с двенадцатью лучами.

— И она ищеттебя. Она зовёт тебя.

Эти слова ударили ввиски, как перегрузка, как вспышка, как старое воспоминание, которого нет и недолжно быть.

Волк скрипнул зубами,отгоняя наваждение, холод пронесся по позвоночнику ледяным гвоздем.

Он не знал никакой«Матери Сияния». Не знал никого, кто мог бы его звать таким изощреннымспособом, но… это мимолётное, липкое касание сознания…оно было.

И он отмахнулся отнего только наполовину, как от назойливой мухи, а муха оказалась пульсирующейсетью, которая пытается проникнуть глубже.

Штольц шагнул кпарню.

— Слушай сюда,пряник, — голос его был низким, ледяным. — Если твоя «мать» хочет меня найти —пусть сама приходит. А ты сейчас поедешь с нами живой, понял?

Парень улыбнулсяшире, безумней. Его глаза расширились, он не смотрел на Штольца, он смотрелсквозь него, в никуда, но видел всё равно больше остальных.

— Она уже здесь.

В ангаре погас свет.Все звуки стихли. Даже сверчков и цикад за стенами не было слышно, будто кто-тосорвал рубильник реальности и погрузил в беспроглядную тьму.

Затем снова это прикосновение.Мягкое, холодное. Только Штольц ощутил его не кожей, а разумом, словно рукамизалезли в ящик с папками и перебирают каждую, чтобы найти что-то конкретное…

Грязь.

Сырая французскаяземля, липкая, тёмная, вонючая. Стон раненого справа. Чужой крик слева.

И он — ВольфганШтольц, младший обер-офицер немецкой армии посреди ноября 1918 года, всегокаких-то тридцать два года от роду, но уставший до хруста в костях. Троефранцузов идут на него с штыками — один слева, два прямо. Он уже ранен, кровьзаливает глаз, винтовка тяжелеет, сил не остается, ведь он только что положилдвоих в рукопашную, до этого еще столько же.

Но он всё равно идётвперёд.

— Scheiße…—прошипел он, стиснув зубы. Дерьмо.

Вольфган уже ненападал первым. Он скользил взглядом по фигурам врагов, ощущая, как каждаямышца тянется к действию, как старые травмы и новая усталость грызли телоизнутри. Он ждал момента — мгновения, когда один из противников ошибётся,выставит шею, откроет грудь — и тогда нож, его единственный союзник сейчас,сделает дело.

Первый солдатрванулся вперёд, и обер-офицер мгновенно наклонился, уворачиваясь, его движениебыло почти инстинктом, и нож вонзился точно в горло, блестящее лезвие прорезаложизнь, горячая кровь залепила ладонь. Второй, чуть проворнее, успел подскочитьсбоку, и Волк почувствовал удар в спину, земля сорвалась из-под ног, грязьшлёпнулась на лицо, стучала по зубам. Он упал на колени, руки впились в холоднуюземлю, вдыхая глинистый запах войны.

Третий уже поднялвинтовку, прицелился, и время будто замедлилось.

Боль, разрезающаятебя напополам, лишающая шанса на жизнь. Воздух дерётся за место в лёгких. Мирсужается до точки. Сердце бьётся — один удар, второй… и всё.

Он слышитсобственную кровь, текущую по шее. Слышит, как третий француз выдыхает послевыстрела. Слышит, как грязь под ним хлюпает, словно затягивая.

— Вольфган…—голос ласкает слух, как до войны ласкал бы женский шёпот перед рассветом. —Тыдержался дольше, чем любой смертный смог бы. Но этого мало.

Штольц пытаетсявыдохнуть, но только выхватывает лишь дергающий хрип. Он не может пошевелиться,видимо, пуля задела нерв.

Онакасается его щёк холоднымипальцами, как вода из горного источника, что сразу отрезвляет тебя, приводит вчувства.

— Я не позволю тебеумереть здесь, — шепчет голос. — Ты слишком упорно цепляешься за жизнь. Слишкомяростно сражаешься.

Ушедшие от телаВольфгана французы, думавшие, что тот мертв, внезапно обернулись. Один из нихрезко вздернул винтовку и направил прямиком в, оказавшуюся перед Вольфганом, девушку.

Она ленивообернулась, почувствовав направленное на себя дуло. Встретившись с ней глазами,француз неожиданно замер и упал, как марионетка с перерезанными нитями. Алаярадужка, секунду назад голубых глаз превратила мозг солдата в кашу, лишив еговоли к жизни. В этом последнем жесте и блеснула золотая брошка у нее на платье,напоминавшая солнце с двенадцатью лучами.

Оставшийся в живыхфранцуз, не теряя ни минуты, пустился прочь со всех ног, игнорируя втягивающуюего сапоги грязь, и бросая товарища, заботясь о целостности своей жизни. Он непонял, что именнопроизошло, но он прочувствовал кожей, что, если онзадержится здесь еще на мгновение, — будет лежать рядом.

Когда помех неосталось, дева снова посмотрела на Вольфгана.

— Дыши, воин. Язабираю тебя.

Губы её чуть тронулаулыбка печальная, но прекрасная, почти святая.

— Ты станешьсильнее.

Она наклоняетсяближе, так что её волосы касаются его лба, будто шёлк. Он попытался оттолкнутьеё слабой рукой, да инстинкт солдата, последний рефлекс живого человека, но онатолько прошептала:

— Ergebe dich… ich gebe dir Leben zurück.

Подчинись… я вернутебе жизнь.

Её губы коснулисьего шеи и мир порвался, как старая брезентовая палатка под шквалом.

Боль смениласьхолодом.

Холод — тьмой.

Тьма — тягучим,липким светом, неясным и бесформенным.

Свет ударил по глазам,прожигая зрачки. Ангар тот же, но уже другой, как будто прошёл не миг, а целая вечностьс отключения света.

Все тридцатьсектантов стоят ровным строем с вытянутыми вперёд руками, протягивая их длянаручников. Глаза пустые, а рты едва шепчут, складываясь в одно и то же слово:

— Матерь… сияния…

Кальтенбах сипловыдохнул:

— Что за херня…Волк, ты это видел?..

Но Волк услышалтолько далёкий звон в ушах. И будто шаги. Онабудто ходила по его черепуизнутри — лёгкие, уверенные, почти ласковые.

Ну конечно.

Кто же ещё.

Штольц рыкнул,встряхивая головой, как зверь, которого пытались взять на цепь.

— Вяжите их! —приказал он, голосом, от которого бетон бы треснул. — Живыми. Всех, блядь,живыми!

— Волк?.. — тихоспросил Хартман. — Ты… нормально?

Он даже неповернулся.

— Нормально я буду,когда пойму, кто лезет в мою ебучую голову.

И когда найду эту«матерь», —мысленно добавил он, смотря на парня-пророка, что стоял всё так же, улыбаясь.

— А если она правдапришла… — Штольц сделал шаг ближе, наклонился, его взгляд стал хищным,угрожающим. — То я ей горло перегрызу, если сунется.

Глава 2

Раздевалка встретилаего запахом металла, моющих средств и усталых мужских тел. Штольц стянулбронежилет, кинул на скамью и начал было снимать перчатки, но замер.

На правой перчатке красовалсядлинный тонкий надрез. Почти ровный. Кто-то походу полоснул лезвием, а он даже незаметил. Аккуратно стянув её, он посмотрел на ладонь с разных сторон.

Перед глазами была чистая кожа. Ницарапины. Ни следа.

Даже того едвазаметного розового шрама, что должен бы быть, если бы зажило слишком быстро.

Вздохнув, он провёл большим пальцем по линии, где должно было болеть, надавил, надеясь, что это вернёт воспоминания о произошедшем, но нет. Сука, как же он это ненавидел, это напоминание о том, что он давно не солдат из плоти и крови.

Вернее, из крови… нокак будто не принадлежащей ему.

Он медленно прикрыл глаза и почувствовал жжение под рёбрами.

Голод.

Не человеческий, вроде «съел бы пять котлет», а глубокий, будто изнутри кто-то когтямипроводит по желудку, по венам, по самим нервам. Голод, что делает зрениеострее, слух — громче, мир — ярче, подключаясь к резервным силам ради охоты.

И это всё заставляетязык шершаво слушать каждый запах, особенно один — железный, горячий.

Кровь.

— Прекрасно, — зловыдохнул он себе под нос. — Ещё и это.

— Отличнопоработали, завтра не опаздывай, — уходящий первым из раздевалки Тобиас Кальтенбаххлопнул его по плечу так, что у обычного человека точно бы хрустнула кость.

— Тебе врач нужен? —надев одну штанину джинс, пробурчал Бьорн Вирнер, уставившись на его руку. — У тебяперчатка разодрана, будто ты в мясорубку её сунул.

— Не ной, —отозвался Штольц, откидывая испорченную перчатку в корзину. — Просто порвалась.

— Ага, «просто», —фыркнул Эрих Гельднер, стоя у соседнего шкафчика и разминая спину. — Я видел, как по тебе этот хренметнулся с самодельным клинком. Ты даже не дернулся, Волк. У нормального мужикабыл бы шов на полпредплечья.

Штольц бросил нанего короткий, тяжёлый взгляд. Такой, от которого даже псы перестают лаять. Внимательность Гельднера всегда поражала Вольфа, даже пугала. Иногда ему казалось, что Эрих знает больше, чем говорит или пытается показать.

— Значит, я ненормальный мужик, — сухо бросил Штольц, намеренно отводя плечо в сторону, будто мог физически закрыться от темы.

Гельднер поднял руки в открытом жесте, почти примирительном, но в нём не было слабости:

— Да ради бога, я просто говорю, как есть.

— Как есть, —усмехнулся Кальтенбах, всё ещё топчась у дверей. — «Как есть» — это что Волк из титана сделан. Или вообщене человек.

— Заткнись, — сказалШтольц, без угрозы, но так, что оба умолкли.

Тишина повисла. Все понимали, что все на нервах и никто друг на друга не обижался. Обычный рабочий процесс, который имеет свойство рассасываться.

Штольц чувствовал,как голод поднимается выше, как зуд под кожей превращается в жёсткое,настойчивое пение крови.

Проклятье.

Подошёл Лукас Хартман,самый тихий в их вечно шумной группе, застёгивая молнию на гражданке.

— Если что… — онкивнул на руку. — У нас всё записывают на камеру. Я в рапорте напишу, что невидел ничего, чтобы не тащили тебя по служебным проверкам.

Штольц короткокивнул. Это была его версия «спасибо».

— А ты, Волк, —вставил Кальтенбах, натягивая на голову капюшон, потому что ненавидел шапки и портить ими свои мелкие кудри, — не забудь завтра привезти нам кофе.Если опять опоздаешь, я тебе лично ноги выдерну.

— Попробуй, —хмыкнул Штольц, шумно закрывая шкафчик, как бы бросая вызов.

Парни разомулыбнулись, возможно, чуть нервно, но по-своему тепло. Они его уважали. Боялись,но уважали сильнее.

Один за другим каждый ушел, хлопая дверью, и раздевалка снова звенела тишиной, тогда как голод всё сильнее вгрызался под рёбра, толкая его к единственному месту, где он мог утолить жажду, не разорвав кого-то пополам.

Ботинки громкостучали по кафелю коридора, хотя он шёл тихо. Видимо, усталость и давний прием«пищи» сильно сказывался на его навыках хищника. Штольцу казалось, что он слышит даже то, как маленький паук в углу вентиляционной шахты плетет себе паутину.

Он уверенно свернул в левое крыло, миновал комнату персонала и толкнул стеклянную дверь с табличкой «Медицинский блок». Каждое действие настолько было отточено привычкой за последние года, что иногда, задумавшись, он не замечал, как ноги сами приносили его в это место.

Внутри помещения глаза сразу же ослепили неоновые лампы, которые ярко освещали пространство. Волна запахов спирта и хлора мгновенно достигла ноздрей, и даже Штольц, привыкший к трупам, крови и гари войны, невольно вздрогнул.

Нужный холодильник стоял у дальней стены хранилища — там держали экстренные донорские пакеты, предназначенные для реанимаций и тяжёлых операций. Доступ к нему имели единицы, но у Штольца код был давно – служебный, заслуженный, никто уже не вспоминал, кто и когда его согласовывал.

За пять лет в системе никто так и не сложил картину странных пропаж. Списания всегда выглядели чисто: «испорчен при транспортировке», «повреждение упаковки», «нарушение температурного режима». Иногда — «утилизировано по сроку годности». Бумаги сходились, подписи стояли, печати — тоже.

Это было удобно.

Кровь действительно часто выдавали под задачи: учения, штурмы, выезды — на случай ранений. Часть возвращали, часть «терялась» по дороге, часть зависала между складом и фактическим подразделением. Он просто аккуратно вносил данные в журнал — группа, объём, дата, номер партии — и система принимала это как должное.

Формально всё было правильно.

По факту — он питался.

Штольц ненавидел это чувство, будто внутри него поселилось что-то чужое. Ведь это не он хотел крови, не его это была жажда. Что-то другое требовало тепла, металлического вкуса, давления под пальцами, горячей кожи на шее живого человека.

И это было хуже любого голода, потому что это было уже не про выживание.

Это было про то, что он больше не полностьюпринадлежал себе.

Вольфган огляделся, убедился, что помещение пусто, и потянул тяжёлую дверцу на себя. Холодный туман вывалился наружу — пахнущий металлом и пластиком — обволакивая ботинки и ткань формы. За мутной завесой ровными рядами лежали пакеты.

Кому-то они могли быспасти жизнь.

А он… он просто нехотел убивать, чтобы напиться.

— Извините, господадоноры, — хмыкнул он, чуть криво. — Ваш подвиг пойдет... в личное пользование.

Он взял пакет O(I)+ — первой положительной — самой нейтральной, порвав сразу же зубами уголок, не став искать ножницы или что-то ещё.

Капля тёплой темноты скатилась на язык, и его собственный мир вздохнул от облегчения, что как минимум одна жизнь сегодня спасена.

Голод отступил,свобода накрыла, как волна, вены перестали вибрировать, а зрение успокоилось,переставая потихоньку мелькать мушками, которые уже начали появляться по дорогесюда.

Он прислонился лбом к холодной стенке холодильника и ненавидел себя чуть меньше, чем минуту назад.

Когда пакет опустелнаполовину, он выдохнул и уперся бедром в стол за его спиной, позволив себе наконецрасслабиться, ощущая, как тепло крови разливается по телу, обновляя каждуюклеточку.

Чёрный туман в голове отступал неохотно. Мысли снова становились чёткими, выстраивались в цепочки. Привычный Штольцу анализ возвращался.

Эти фанатики…Они стояли с вытянутыми руками, не сопротивляясь, не прося. Готовые. можно было подумать, что им заранее объяснили правила игры и они их приняли. Они знали, что их ждёт смерть.И всё равно шагнули вперёд.

Что это за божество, которое заставляет людей добровольно рваться к гибели? Не в страхе, а с этим странным… светом в глазах. Не отражением жизни в них, а отражением чего-то чужого, нечеловеческого. Тусклого, святого и пустого одновременно.

Это было неправильно.И притягательно. Грань оказалась слишком тонкой.

Как же близко человек может быть к божественному безумству, где смерть может казаться подарком, а не наказанием.

Штольц провёлладонью по лицу, чувствуя гладкость кожи, и вспомнил разрыв на перчатке —маленькую деталь, уже зажившую сама по себе.

Невозможно былопонять, что в нём осталось от человека, а что уже было от хищника. И кто тотновый он, что смотрит на мир со стороны, и не испытывает привычного страха. Это напомнило, чтодаже здесь, в этой стерильной медчасти, он не свободен от себя, от своейсущности, от желания, которое всегда должно быть удовлетворено.

Он выпрямился, потянулся и по привычке аккуратно сложил пополам пустые пакеты. Пластик сухо зашуршал в пальцах. Он сунул их в карман брюк, предпочитая не оставлять следов.

Волк вышел измедчасти и на мгновение остановился в пустом коридоре, прислушиваясь к блуждающемэху от своих шагов, к отголоскам собственной жизни и… прошлому.

— Обер-офицер,блядь, серьёзно? — он скривился от этой мысли, будто кто-то подсунул ему поднос вонючую тряпку. — А капитана не хочешь?

Уголок губ дёрнулся без особой радости, и он продолжил обратный путь.

— Бюрократии, конечно, больше, ногрязи меньше. Ах да, — он посмотрел на себя в отражения стеклянной двери, чтовела обратно в раздевалки. — И ещё вампирская жажда крови — бонусом.

Штольц прошёлся по подбородку тыльной стороной ладони, стирая фантомный запах пороха. Воспоминание не хотело уходить,цеплялось: как он падал в ту французскую грязь, как ребро пронзила боль… азатем — тьма, мягкая и горячая, и чьи‑то тонкие пальцы на его щеке. Девушка слицом ангела. Или демона — тогда он ещё не знал разницы.

Он коротко фыркнул.

— Ну да, вот теперья вообще подозрительно романтичный ветеран, — пробубнил Волк, уже доставая изсвоего шкафчика сумку, в которую из карманов скинул пакеты, параллельно отгоняяот себя туман вековой давности. — Ещё дневничок начни вести…

Внутренний холод ужеотступал, кровь делала своё дело. Зрение вновь стало чётким, слух — спокойным,голова — ясной. И самое важное: хищник внутри улёгся, довольный, приглушённый.

Он чуть замедлил шаг,выходя из здания перед самым рассветом и задумчиво глядя куда-то вдаль:

Тогда он выжилслучайно. Сейчас выживает системно.

Тогда его спаслакровь таинственной женщины, а сейчас пакет донорской крови, учтённый,подписанный, аккуратно сложенный, чтобы никто не спросил лишнего.

— Прогресс, чёртвозьми, — усмехнулся он, поднимая воротник куртки. — Эволюция, мать её.

И пошёл дальше,словно тень, что давно перестала быть просто человеком, но ещё не стала богом.

Глава 3

Допросная была изтех комнат, где всё вокруг стояло по стойке «смирно». Холодные стены,металлический стол, два стула. За стеклом тёмная комната наблюдения, кудавпустили Штольца, кивнув без вопросов: ночная смена, свои лица, свои демоны.

Он вошёл и закрыл засобой дверь, придержав её стопой ноги, чтобы не хлопала. Одним нехитрым движением стянул с головы капюшон от гражданской одежды, ещё не успев переодеться в форму. Свет от тусклой лампы отражался в его глазах, чутькрасноватых после кошмарного дневного сна. В самой комнате пахло железом, той самойпримечательной ноткой, которую он всегда улавливал одним из первых. Чёртовнюх. Иногда хотелось вырвать его к чертям.

За стеклом сидел практически мальчишка — лет двадцать, не больше. Худое лицо, синяк под глазом, руки стянутыремнями к стулу. Не сказать, что избитый, но потрёпанный — точно. Он тот самый, когоони вчера извлекли из «святилища» пророка. На удивление, целым, а не частями.

Дверь позади снова щёлкнула.

Вошёл мужчина летпятидесяти, сутуловатый, с мощной шеей, седыми висками и лицом, которое жизнь хорошенько потёрла наждачкой. Бежевый плащ, который он видимо только снял и держал в руках, небрежно полетел на диван у стены.

Старший лейтенант КонрадМайер.

Тот самый, кто однажды вытащил его из-под трибунала, сунув в кабинет начальства кипу бумажек, в которых почему-то оказалось ровно столько медицинских заключений о «непредсказуемых посттравматических приступах», что комиссия предпочла закрыть дело, а не влезать глубже.

— Волк, — проворчалМайер, прикрывая дверь. — Ну и хрен ты тут делаешь среди ночи?

Но в голосе не было ничегопохожего на недовольство. Скорее, привычное ворчливое тепло старого пса, которыйзнает: если этот ублюдок здесь — значит, нужно.

— Прогулялся, —лениво бросил Штольц, держа скрещенными руки друг на друге и не отрывая взгляда от мальчонки. — Воздухом подышать. Посмотреть, как вы работаете.

— Ага, щас, — Майерхмыкнул, подходя ближе. Штольц уловил запах табака и мятной жвачки. — Ты воздухом дышишь ровно с тех пор, как я салатом на закускупитаюсь. Тебя сюда пустили только потому, что я расписался.

Двое следователейуже были внутри. Один мужчина что-то спрашивал спокойным голосом, сидя напротив допрашиваемого и сцепив руки в замок перед ним. Второй стоял устены, перелистывая папку с материалами и морщился, как будто пазлы в его голове не складывались.