Затемнённый

Затемнённый

Глава 1

Склад стоял на окраине города, где никто не думал, что могут происходить непривычные обществу вещи. Заброшенный ангар, бетонные стены, щели вместо окон — разве здесь может жить Бог? Изнутри тянуло сыростью, гарью и чем-то сладким, приторным, осевшим на языке вместе с металлическим привкусом крови.

Группа бесшумно двигалась вдоль стены. Пятеро в броне и бафах держали автоматы наготове, цепляя взглядами тёмные проёмы, мусор под ногами и пустые окна верхнего яруса. Со стороны они вполне могли сойти за нарушителей, вторгающихся на чужую священную землю и мешающих людям познавать истину. Только к утру здесь могли остаться одни тела, аккуратно уложенные лицами к восходу.

И никто потом не узнает, зачем они умерли, кому молились и почему улыбались, перерезая себе горло.

Поэтому они и были здесь, эти пятеро, что давно знали цену человеческой жизни и были хорошо знакомы с человеческой глупостью.

Первым шел Штольц, Вольфган Штольц. Опытный боец, в движениях которого не было бессмысленного героизма, только холодный расчет и годы, многие годы практики. Хищная осторожность автоматически просыпалась в нём, когда запах крови становился раздражающе близким.

Перед входом Штольц поднял сжатый кулак. Четверо одновременно остановились за его спиной. Несколько секунд никто не двигался, прислушиваясь к тонкому гулу за металлической дверью.

Оттуда доносились голоса. Один человек тянул низкую ноту, второй сбивался, где-то дальше кто-то заходился почти в вое. Общего текста, похоже, никто не придерживался. Звуки ударялись о стены ангара, накладывались друг на друга, затем внезапно оборвались.

Гельднер, стоявший слева от Штольца, чуть наклонил голову к двери и подтянул автомат выше на грудь.

— Слышь, Волк… это они молятся?

Штольц повёл подбородком, требуя тишины, и ещё несколько секунд вслушивался в голоса за стеной.

— Не похоже, — прошептал Штольц. — Они что-то считают.

И правда. Ритмичный, одинаковый, холодный, как обратный отсчет перед подрывом.

Пять…

Четыре…

Три…

Вольф рыкнул:

— Вперед! Сейчас!

Дверь легко поддалась под удар, будто её никто и не закрывал. Будто ждали. Но кого? Вряд ли группу вооруженных до зубов мужчин, которые явно не в восторге от происходящего.

Последние цифры сектанты так и не договорили, Штольц прыгнул вперед с помоста, а остальные ворвались следом, рассыпаясь веером, как заучено годами: двое направо, двое налево, Волк — напролом через центр. Секта замерла лишь на секунду, и этого хватило, чтобы выхватить из полумрака босые ноги, серые от пыли лица, мокрые волосы, прилипшие ко лбам. У дальней стены горели свечи, поставленные в банки и дешёвые стеклянные стаканы. Жёлтый свет дрожал на ржавых балках, трубах и знаках, выведенных на бетоне тёмной засохшей массой.

Потом хаос разорвал помещение.

Первым сорвался мужчина возле колонны. Он выдернул нож из-за пояса и вскинул руку к горлу.

— Нож! — рявкнул Гельднер, уже перехватывая его запястье.

Мужчина выгнулся всем телом, пытаясь протолкнуть лезвие к шее, и захрипел, когда Гельднер заломил ему руку за спину. Почти одновременно второй сектант кинулся к бойцу справа, широко раскинув руки.

— Убей меня! — заорал он, подставляя грудь под ствол и пытаясь схватиться за оружие. — Давай! Убей!

Боец ударил его прикладом в плечо и сбил на колени.

У стены засмеялась женщина. Она стояла на коленях возле бетонной колонны и раз за разом била ладонь о пол. После очередного удара один из пальцев ушёл в сторону, затем второй, третий… Кожа на костяшках лопнула, кровь потекла по запястью, пачкая рукав. Женщина запрокинула голову, зажмурилась и продолжила смеяться.

Штольц шагнул к ней, однако справа мелькнуло движение. Ещё один мужчина уже тянулся к разбитому стеклу под ногами. Штольц схватил его за шиворот, дёрнул назад и впечатал спиной в колонну.

— Только попробуй, — процедил он, выбивая осколок носком ботинка подальше.

Мужчина посмотрел на него почти с обидой. Вокруг продолжали кричать, кто-то просил выстрелить, кто-то пытался добраться до ножа на полу, женщина возле стены ломала уже вторую руку, истекая кровью.

Штольц медленно оглядел помещение.

Смерть была только началом, ведь им требовалась жертва, принесённая собственными руками: боль, кровь, искалеченное тело. Чем страшнее окажется конец, тем ценнее, станет подношение.

Одним быстрым движением он выбил прикладом нож из рук фанатика, тот сразу же упал на колени и принялся биться головой о бетонный пол, даже не обратив внимание, как звонко лезвие ушло под ближайший стол.

Штольц успел ухватить его за ворот и дёрнуть назад перед вторым ударом.

— Они, блядь, ёбнутые! — рявкнул Кальтенбах откуда-то справа.

Штольц уже разворачивался на движение возле помоста. Один из сектантов карабкался наверх, цепляясь окровавленными пальцами за металлический край. Добравшись до возвышения, он развернулся лицом вниз, явно собираясь броситься на бетон.

Волк перехватил его поперёк корпуса и сдёрнул обратно.

— Оставь комментарии на потом, — бросил он, прижимая мужчину коленом к полу. — Трое нужны живыми. Остальных кладите и фиксируйте. Не дайте им закончить.

По ангару уже тянулся густой запах крови. Он забивал сырость, гарь, воск от свечей и ржавчину старого металла, оставляя на языке тёплый сладковатый привкус.

Штольц сделал глубокий вдох и сразу пожалел.

Обычная кровь давно перестала сбивать его с мысли. Он научился отделять голод от работы ещё много лет назад и теперь реагировал на запах прежде всего, как на информацию: свежая рана, артерия, несколько пострадавших, направление.

Здесь всё было иначе. Сладость становилась гуще с каждым вдохом. Она цеплялась за сознание, тянула куда-то вглубь ангара, заставляла снова и снова искать источник среди десятков, движущихся тел.

Кто-то звал его.

Штольц резко мотнул головой, прогоняя короткое помутнение, и рванул вперёд.

Справа раздался грохот. Кальтенбах пнул очередного фанатика в грудь, и тот отлетел к стойке со свечами. Металл зазвенел, несколько стаканов разбились, огонь погас под сапогами.

— Да нахера они себе глаза-то выкололи?! — заорал Кальтенбах, перехватывая за плечо мужчину с окровавленным лицом. — Волк, ты это видел?!

— Видел, — отрезал Штольц.

Перед ним девушка обеими руками ухватилась за подбородок и затылок и дёргала голову в сторону, пытаясь выворачивать шею рывками. Он схватил её за запястья, развёл руки и резко опустил лицом к полу, удерживая между лопаток.

— Да блядь, я уже второй раз за ночь хочу уволиться! — Кальтенбах отмахнулся от мужика, который пытался перегрызть ему бронепластину на плече. — Эти пизданутые хуже зомби!

— Зомби хотя бы пытались нас съесть, а тут мы, блядь, спасаем от смерти, — пробурчал Штольц, заламывая очередному фанатику локоть так, что тот рухнул, захлёбываясь собственными воплями.

Сектанты продолжали ломать себя, рвать, царапать, пытаться умереть всеми возможными способами. Их тела были как пустые оболочки — в глазах ни страха, ни боли, ни сомнений.

— Волк! — крикнул Вирнер из дальней части ангара, тяжело переводя дыхание. — Один из трёх ушёл!

Штольц вскинул голову.

— Не ушёл.

Он указал в дальний угол.

Там, возле бетонной стены, стоял парень лет двадцати пяти. Босой, в длинной белой рубахе, насквозь пропитанной кровью. В отличие от остальных он не пытался причинить себе вред и не метался по помещению. Просто стоял, опустив руки вдоль тела.

И смотрел на Штольца крайне внимательно и терпеливо.

Волк замер на полушаге, чувствуя, что сладковатый запах усилился. Теперь направление чувствовалось отчётливо. Он шёл от того угла, хотя кровь на рубахе парня уже подсохла и сама по себе пахнуть так сильно не могла.

Штольц медленно выпрямился.

— Этот нужен живым, — сказал он, не сводя глаз с незнакомца. — Любой ценой.

Бьёрн вытер тыльной стороной перчатки кровь с подбородка и зло усмехнулся.

— Та ну, блядь, наконец-то хоть один не орёт. Щас повяжем.

Но стоило им шагнуть, парень тихо заговорил:

— Она идёт, — голос заглушали крики вокруг.

— Кто идёт? — отрезал Штольц, вскидывая руку, вынуждая товарищей остановиться.

На лице парня появилась мягкая улыбка. Почти детская, странно спокойная среди крови, разбитого стекла и людей, которых прижимали к полу.

— Та, кто дала нам свет. Мать Сияния идёт. Мы — её дорога. Каждая смерть — шаг к ней.

Он поднял руку — кожа в центре была свежо обожжена. Круг, от которого расходились двенадцать неровных лучей, ещё блестел от сукровицы.

Штольц смотрел на знак, стараясь понять, где уже видел похожую форму.

Парень перевёл взгляд прямо ему в глаза.

— И она ищет тебя, — сладкий запах ударил сильнее. — Она зовёт тебя.

В висках вспыхнула тупая боль. На мгновение перед глазами потемнело, а где-то на краю сознания мелькнуло нечто знакомое — обрывок ощущения, памяти или сна, который исчез, так и не дав Штольцу за него ухватиться.

Волк скрипнул зубами, отгоняя наваждение, холод пронесся по позвоночнику ледяным гвоздем.

Он не знал никакой Матери Сияния. Никогда не слышал этого имени и понятия не имел, кто мог звать его таким способом. Однако короткое липкое касание сознания было настоящим. Оно исчезло почти сразу, оставив после себя неприятное ощущение чужого присутствия, которое продолжало шевелиться где-то на краю мыслей.

И он отмахнулся от него только наполовину, как от назойливой мухи, а муха оказалась пульсирующей сетью, которая пытается проникнуть глубже.

Штольц шагнул к парню, чуть опуская автомат.

— Слушай сюда, пряник, — произнёс он низко, удерживая его взгляд. — Если твоя «мать» хочет меня найти — пусть сама приходит. А ты сейчас поедешь с нами живой, понял?

Улыбка на лице сектанта стала шире. Зрачки расползлись почти на всю радужку, взгляд ушёл куда-то за плечо Штольца, хотя парень продолжал смотреть прямо перед собой.

— Она уже здесь.

Лампы под потолком умерли одновременно, вместе с ними исчез гул старой проводки. Ещё секунду назад ангар был заполнен криками, ударами сапог о бетон, звоном металла и руганью бойцов, а теперь Штольц слышал только собственное дыхание.

Даже сверчков и цикад за стенами не было слышно, будто кто-то сорвал рубильник реальности и погрузил в беспроглядную тьму.

Холодное, осторожное движение прошло по памяти, перебирая её слой за слоем. Штольц дёрнулся, пытаясь удержаться за настоящее, но под ногами уже не было бетонного пола…

Была грязь.

Сырая французская земля вязла под ладонями и забивалась под ногти. Она пахла глиной, порохом, кровью и человеческим дерьмом. Справа кто-то стонал одним и тем же сиплым звуком. Слева кричали по-французски.

И он — Вольфган Штольц, старший обер-офицер немецкой армии посреди ноября 1918 года, всего каких-то тридцать два года от роду, но уставший до хруста в костях. Трое французов идут на него с штыками — один слева, два прямо. Он уже ранен, кровь заливает глаз, винтовка тяжелеет, сил не остается, ведь он только что положил двоих в рукопашную, до этого еще столько же.

Но он всё равно идёт вперёд.

— Scheiße… — прошипел он, стиснув зубы. Дерьмо.

Вольфган уже не стремился напасть первым. Он скользил взглядом по фигурам врагов, ощущая, как каждая мышца тянется к действию, как старые травмы и новая усталость грызли тело изнутри. Он ждал момента — мгновения, когда один из противников ошибётся, выставит шею, откроет грудь — и тогда нож, его единственный союзник сейчас, сделает дело.

Первый солдат рванулся вперёд, и обер-офицер мгновенно наклонился, уворачиваясь, его движение было почти инстинктом, и нож вонзился точно в горло, блестящее лезвие прорезало жизнь, горячая кровь залепила ладонь. Второй, чуть проворнее, успел подскочить сбоку, и Волк почувствовал удар в спину, земля сорвалась из-под ног, грязь шлёпнулась на лицо, стучала по зубам. Он упал на колени, руки впились в холодную землю, вдыхая глинистый запах войны.

Третий уже поднял винтовку, прицелился, и время будто замедлилось.

Боль, разрезающая тебя напополам, лишающая шанса на жизнь. Воздух дерётся за место в лёгких. Мир сужается до точки. Сердце бьётся — один удар, второй… и всё.

Он слышит собственную кровь, текущую по шее. Слышит, как третий француз выдыхает после выстрела. Слышит, как грязь под ним хлюпает, затягивая.

— Вольфган… — голос ласкает слух, как до войны ласкал бы женский шёпот перед рассветом. — Ты держался дольше, чем любой смертный смог бы. Но этого мало.

Штольц пытается выдохнуть, но только выхватывает лишь дергающий хрип. Он не может пошевелиться, видимо, пуля задела нерв.

Она касается его щёк холодными пальцами, как вода из горного источника, что сразу отрезвляет тебя, приводит в чувства.

— Я не позволю тебе умереть здесь, — шепчет голос, проводя большим пальцем по крови на его щеке. — Ты слишком упорно цепляешься за жизнь. Слишком яростно сражаешься.

Ушедшие от тела Вольфгана французы, думавшие, что тот мертв, внезапно обернулись. Один из них резко вздернул винтовку и направил прямиком в, оказавшуюся перед Вольфганом, девушку.

Она лениво обернулась, почувствовав направленное на себя дуло. Встретившись с ней глазами, француз неожиданно замер и упал, как марионетка с перерезанными нитями. Алая радужка, секунду назад голубых глаз превратила мозг солдата в кашу, лишив его воли к жизни. В этом последнем жесте и блеснула золотая брошка у нее на платье, напоминавшая солнце с двенадцатью лучами.

Оставшийся в живых француз, не теряя ни минуты, пустился прочь со всех ног, игнорируя втягивающую его сапоги грязь, и бросая товарища, заботясь о целостности своей жизни. Он не понял, что именно произошло, но он прочувствовал кожей, что, если он задержится здесь еще на мгновение, — будет лежать рядом.

Когда помех не осталось, дева снова посмотрела на Вольфгана.

— Дыши, воин, — произнесла она, поддерживая его голову ладонью. — Я забираю тебя отсюда.

Губы её чуть тронула улыбка печальная, но прекрасная, почти святая.

— Ты станешь сильнее.

Она наклоняется ближе, так что её волосы касаются его лба, будто шёлк. Он попытался оттолкнуть её слабой рукой, да инстинкт солдата, последний рефлекс живого человека, но она только прошептала:

— Šuknu ramānka… — прошептала она возле самого уха. — Balāṭam ana kâša lutēr.

Подчинись… я верну тебе жизнь.

Её губы коснулись его шеи и мир порвался, как старая брезентовая палатка под шквалом.

Боль сменилась холодом.

Холод — тьмой.

Тьма — тягучим, липким светом, неясным и бесформенным.

Свет ударил по глазам, прожигая зрачки. Штольц зажмурился, пережидая резь, затем медленно поднял веки.

Ангар остался прежним: те же бетонные стены, ржавые балки, опрокинутые свечи, кровь на полу. Только всё внутри него теперь выглядело так, словно между темнотой и этим мгновением прошло гораздо больше времени, чем позволяли часы.

Тридцать сектантов стояли ровными рядами.

Ещё несколько секунд назад их приходилось удерживать силой, оттаскивать от осколков, выбивать ножи и прижимать к бетону. Теперь они молча вытягивали руки вперёд, подставляя запястья под наручники. У кого-то кровь стекала по лицу, у кого-то были вывернуты пальцы, у нескольких зияли свежие порезы, однако никто больше не сопротивлялся.

Губы двигались почти синхронно.

— Матерь Сияния…

Шёпот прошёл по строю и слился в один голос.

Кальтенбах медленно выпрямился возле связанного мужчины и провёл тыльной стороной перчатки по разбитой губе.

— Что за херня… — сипло выдохнул он, оглядывая неподвижные ряды. Затем повернул голову к Штольцу. — Волк. Ты это видел?

Но Волк услышал только далёкий звон в ушах. И будто шаги. Будто она ходила по его черепу изнутри.

Ну конечно.

Кто же ещё.

Штольц рыкнул, встряхивая головой, как зверь, которого пытались взять на цепь.

— Вяжите их! — бросил он, проходя вдоль первого ряда. — Живыми. Всех, блядь, живыми!

Бойцы несколько секунд смотрели на него, затем Гельднер первым достал стяжки и шагнул к ближайшему сектанту. Остальные последовали за ним.

Хартман задержался.

— Волк, — позвал он тише остальных и внимательно посмотрел на капитана. — Ты… в порядке?

Он даже не повернулся. Его взгляд уже нашёл парня в белой рубахе. Тот стоял на прежнем месте.

И улыбался.

— Нормально я буду, когда пойму, кто лезет в мою ебучую голову, — процедил Штольц.

Он двинулся к нему через ангар. Под сапогами хрустело стекло, где-то за спиной щёлкнули первые наручники. Сектанты продолжали шептать одно и то же имя.

Матерь Сияния.

Штольц остановился в нескольких шагах от пророка. Парень сразу же чуть поднял подбородок. Штольц сократил расстояние ещё на шаг и наклонился к нему так близко, что между ними осталось меньше ладони.

— Передай своей Матери одну вещь, — тихо сказал он.

Улыбка напротив дрогнула.

— Если она и правда пришла… — его взгляд стал хищным, угрожающим. — То я ей горло перегрызу, если сунется.

Глава 2

Раздевалка встретила его запахом металла, моющих средств и усталых мужских тел. Штольц стянул бронежилет, кинул на скамью и начал было снимать перчатки, но замер.

На правой перчатке красовался длинный тонкий надрез. Почти ровный. Кто-то походу полоснул лезвием, а он даже не заметил. Аккуратно стянув её, он посмотрел на ладонь с разных сторон.

Перед глазами была чистая кожа. Ни царапины. Ни следа.

Даже того едва заметного розового шрама, что должен бы быть, если бы зажило слишком быстро.

Вздохнув, он провёл большим пальцем по линии, где должно было болеть, надавил, надеясь, что это вернёт воспоминания о произошедшем, но нет. Сука, как же он это ненавидел, это напоминание о том, что он давно не солдат из плоти и крови.

Вернее, из крови… но как будто не принадлежащей ему.

Он медленно прикрыл глаза и почувствовал жжение под рёбрами.

Голод.

Не человеческий, вроде «съел бы пять котлет», а глубокий, будто изнутри кто-то когтями проводит по желудку, по венам, по самим нервам. Голод, что делает зрение острее, слух — громче, мир — ярче, подключаясь к резервным силам ради охоты.

И это всё заставляет язык шершаво слушать каждый запах, особенно один — железный, горячий.

Кровь.

— Прекрасно, — зло выдохнул он себе под нос. — Ещё и это.

— Отлично поработали, завтра не опаздывай, — уходящий первым из раздевалки Тобиас Кальтенбах хлопнул его по плечу так, что у обычного человека точно бы хрустнула кость.

— Тебе врач нужен? — надев одну штанину джинс, пробурчал Бьёрн Вирнер, уставившись на его руку. — У тебя перчатка разодрана, будто ты в мясорубку её сунул.

— Не ной, — отозвался Штольц, откидывая испорченную перчатку в корзину. — Просто порвалась.

— Ага, «просто», — фыркнул Эрих Гельднер, стоя у соседнего шкафчика и разминая спину. — Я видел, как по тебе этот хрен метнулся с самодельным клинком. Ты даже не дернулся, Волк. У нормального мужика был бы шов на полпредплечья.

Штольц бросил на него короткий, тяжёлый взгляд. Такой, от которого даже псы перестают лаять. Внимательность Гельднера всегда поражала Вольфа, даже пугала. Иногда ему казалось, что Эрих знает больше, чем говорит или пытается показать.

— Значит, я не нормальный мужик, — сухо бросил Штольц, намеренно отводя плечо в сторону, будто мог физически закрыться от темы.

Гельднер поднял руки в открытом жесте, почти примирительном, но в нём не было слабости:

— Да ради бога, я просто говорю, как есть.

— Как есть, — усмехнулся Кальтенбах, всё ещё топчась у дверей. — «Как есть» — это что Волк из титана сделан. Или вообще не человек.

— Заткнись, — сказал Штольц, без угрозы, но так, что оба умолкли.

Тишина повисла. Все понимали, что все на нервах и никто друг на друга не обижался. Обычный рабочий процесс, который имеет свойство рассасываться.

Штольц чувствовал, как голод поднимается выше, как зуд под кожей превращается в жёсткое, настойчивое пение крови.

Проклятье.

Подошёл Лукас Хартман, самый тихий в их вечно шумной группе, застёгивая молнию на гражданке.

— Если что… — он кивнул на руку. — У нас всё записывают на камеру. Я в рапорте напишу, что не видел ничего, чтобы не тащили тебя по служебным проверкам.

Штольц коротко кивнул. Это была его версия «спасибо».

— А ты, Волк, — вставил Кальтенбах, натягивая на голову капюшон, потому что ненавидел шапки и портить ими свои мелкие кудри, — не забудь завтра привезти нам кофе. Если опять опоздаешь, я тебе лично ноги выдерну.

— Попробуй, — хмыкнул Штольц, шумно закрывая шкафчик, как бы бросая вызов.

Парни разом улыбнулись, возможно, чуть нервно, но по-своему тепло. Они его уважали. Боялись, но уважали сильнее.

Один за другим каждый ушел, хлопая дверью, и раздевалка снова звенела тишиной, тогда как голод всё сильнее вгрызался под рёбра, толкая его к единственному месту, где он мог утолить жажду, не разорвав кого-то пополам.

Ботинки громко стучали по кафелю коридора, хотя он шёл тихо. Видимо, усталость и давний прием «пищи» сильно сказывался на его навыках хищника. Штольцу казалось, что он слышит даже то, как маленький паук в углу вентиляционной шахты плетет себе паутину.

Он уверенно свернул в левое крыло, миновал комнату персонала и толкнул стеклянную дверь с табличкой «Медицинский блок». Каждое действие настолько было отточено привычкой за последние года, что иногда, задумавшись, он не замечал, как ноги сами приносили его в это место.

Внутри помещения глаза сразу же ослепили неоновые лампы, которые ярко освещали пространство. Волна запахов спирта и хлора мгновенно достигла ноздрей, и даже Штольц, привыкший к трупам, крови и гари войны, невольно вздрогнул.

Нужный холодильник стоял у дальней стены хранилища — там держали экстренные донорские пакеты, предназначенные для реанимаций и тяжёлых операций. Доступ к нему имели единицы, но у Штольца код был давно – служебный, заслуженный, никто уже не вспоминал, кто и когда его согласовывал.

За пять лет в системе никто так и не сложил картину странных пропаж. Списания всегда выглядели чисто: «испорчен при транспортировке», «повреждение упаковки», «нарушение температурного режима». Иногда — «утилизировано по сроку годности». Бумаги сходились, подписи стояли, печати — тоже.

Это было удобно.

Кровь действительно часто выдавали под задачи: учения, штурмы, выезды — на случай ранений. Часть возвращали, часть «терялась» по дороге, часть зависала между складом и фактическим подразделением. Он просто аккуратно вносил данные в журнал — группа, объём, дата, номер партии — и система принимала это как должное.

Формально всё было правильно.

По факту — он питался.

Штольц ненавидел это чувство, будто внутри него поселилось что-то чужое. Ведь это не он хотел крови, не его это была жажда. Что-то другое требовало тепла, металлического вкуса, давления под пальцами, горячей кожи на шее живого человека.

И это было хуже любого голода, потому что это было уже не про выживание.

Это было про то, что он больше не полностью принадлежал себе.

Вольфган огляделся, убедился, что помещение пусто, и потянул тяжёлую дверцу на себя. Холодный туман вывалился наружу — пахнущий металлом и пластиком — обволакивая ботинки и ткань формы. За мутной завесой ровными рядами лежали пакеты.

Кому-то они могли бы спасти жизнь.

А он… он просто не хотел убивать, чтобы напиться.