Затемнённый

Собака подняла голову. Морда вытянулась, уши встали торчком. Она сделала резкий выпад вперёд, словно предупреждая: «Ещё шаг — и проверю твое нутро на соответствие местным правилам».

Штольц замер и не отводил от животины взгляда, в ожидании её действий.

И вместо ожидаемого рычания овчарка подошла ближе, втянула воздух у его ладони, у штанов и ботинок. Несколько секунд внимательного изучения, и будто что-то в нём признала. Сняла напряжение с плеч, расслабила хвост и спокойно развернулась, шагая обратно в будку.

Этот странный жест только усилил тревогу в груди Штольца. Животные чувствовали бессмертных, но редко реагировали дружелюбно, словно видели тёмный шлейф, тянущийся за ними. Но что это такое? Он не первый бессмертный на её памяти? Были хуже?

Но раз ему так несказанно повезло пробраться к двери без боя с собакой, теперь дело остается за малым. Старик был его единственным шансом выудить правду из прошлого, а времени на сомнения оставалось всё меньше.

Вольфган поднял голову, всмотрелся в заколоченные окна, в тяжёлую железную дверь… и сделал шаг вперед, чувствуя, что с каждой секундой становится тише — не снаружи, а внутри него.

Деревянное крыльцо недовольно скрипнуло под весом, будто давно не видело человеческих шагов. Он отметил, что под навесом было суше, но ни разу не теплее — ветер, казалось, просачивался даже сквозь дом.

Кнопка звонка оказалась ржавой и облупленной. Вольфган нажал на неё без доверия, почти ожидая подвоха, ведь кто знает, что в голове у старика, который заколачивает все окна и ставит железную входную дверь.

Звонок внутри дома протяжно завыл, неприятный металлический дребезг. Он уже ненавидел этот звук, потому что он напомнил ему звук того, как кто-то пытается пилой провести по стеклу.

Он ждал.

Прошла минута.

Потом еще одна.

Дом молчал, вымерший и упрямый, будто принципиально не признавал существование людей по эту сторону двери. Штольц не двигался, позволяя тишине вылежаться, настояться, показывая, что он никуда не торопится. Потом, нахмурившись, нажал на звонок снова. Дольше. Сильнее, желая победить в этой выдуманной схватке выдержкой.

И ещё раз.

Где?то внутри что?то глухо стукнуло, будто по неструганным половицам тащили старый деревянный стул с рассохшимися ножками и скрипучим сиденьем. Звук разнёсся по дому эхом, которое можно было бы заметить и без вампирского слуха, отскакивая от стен, и на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь шуршанием ветра по крыше.

Потом шаги. Неровные, шаркающие, с тяжёлым переступом. Старик явно тянул время, волоча ноги к двери. Каждый шаг сопровождался тихим, противным скрипом старых подошв по многовековому дереву. Ритм был сбивчивым: два медленных, один чуть быстрее, потом долгая пауза — словно идущему приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Это были шаги человека, которого грубо выдернули из единственного спокойного часа за много дней, или человека, чьё терпение уже на исходе.

За дверью что-то клацнуло — не звонкий щелчок замка, как ожидалось, а глухой металлический звук, тут либо сдвинули ржавую цепочку, либо провернули заржавевшую задвижку. Металл скрежетал неохотно, его явно заставляли работать через силу после долгого забвения.

И наконец раздался хриплый, прокуренный голос, показалось, что говоривший давно разучился произносить слова. Он резанул слух, как ржавой проволокой по нервам:

— Проваливай.

Пауза.

— К чёртовой матери. Я никого не жду. Никого не звал. Иди… — старик сипло закашлялся, — …пока я колени тебе не прострелил.

Штольц стянул губы в полоску и приподнял брови, оценивая манеру хозяина встречать гостей. Тело даже никак не отреагировало, он стоял, словно слушал прогноз погоды по радио, расслабленно, но собранно: ноги чуть расставлены, руки пока лежат в карманах.

Дождь тихо щёлкал по козырьку крыши, ветер гулял между досками, пробираясь в щели, и в этих звуках слышалось что?то жалобное, дом сам стонал от старости. Пахло сыростью, древесной трухой и отдалённо — дымом, где?то за стеной тлели угли в давно забытом камине.

— Приятное гостеприимство, — пробурчал Вольф себе под нос, — старый ещё держит форму.

Но уходить он, конечно же, не собирался.

Штольц наклонился чуть ближе к железной двери, словно пытаясь разглядеть сквозь неё старика, и лениво бросил:

— Откройте, херр Вайсс. Я по делу пришел.

За дверью что-то глухо брякнуло, воображение Штольца представило, как старик уронил кружку или ударился о косяк своим костлявым плечом. Потом послышался новый кашель, уже злой и раздирающий.

— Я сказал: проваливай, сукин ты сын! — хрип сорвался почти на визг. — Думаешь, я шутки шучу? У меня ружьё. Старое, но стреляет отлично. Последний мудак, что сюда припёрся, неделю без жопы сидел!

Штольц фыркнул, едва заметно усмехнувшись:

— Так это был не я. Я, старик, аккуратный и направо-налево задницу не подставляю.

Снова тишина. Немецкая овчарка во дворе коротко гавкнула, словно поддержала хозяина – мол, да, уходи, незнакомец, пока цел. В окне по-прежнему не удавалось рассмотреть ничего, кроме тёмной, непроглядной пустоты: заколоченные доски исправно выполняли свою работу, не пропуская ни света, ни намёка на жизнь.

Металл двери дрогнул, когда изнутри по ней чем-то ткнули, наверняка стволом, проверяя дистанцию и нервы гостя.

— Я тебя знаю? — голос стал ниже, но в нём слышалось дрожащее напряжение, тревога, будто под полом у старика не просто прошлое шевелилось, а нечто, от чего бегут даже самые смелые. — Если ты из этих… из тех… этих, блядь… сияющих… то я тебе прям тут кишки намотаю на решётку.

Штольц выдохнул, опустил плечи и наконец вынул руки из карманов, показывая ладони — жест усталого, но опасного мужика, который пришёл не просить, а добиться.

— Если бы я был из «сияющих», дед, — спокойно произнёс он, чуть наклоняясь вперёд, — ты бы уже лежал с перерезанным горлом и не вёл со мной такие душевные беседы. Поговорим нормально? Или мне снять тебе дверь, пока твой пёс не пострадал?

В этот миг ветер взвыл особенно злобно, подчёркивая сказанное. Его порывы перебирали черепицу, заставляя дрожать старые доски, а где-то вдали трещали ветви, ломаясь под дождём. Начавшийся было мелкий дождь превратился в ливень. Овчарка тихо зарычала, уползая внутрь конуры. То ли от дождя, то ли поняла слова.

Штольц напоминал недвижимый горный хребет. Ни страха, ни раздражения, просто терпеливое упрямство, застывшее в линии плеч и в неподвижности взгляда. Естественно, собаку он бы не тронул, но отказаться от дешёвого давления не смог. Как бы не хотелось признаваться, иногда оно работало быстрее любых аргументов.

За дверью тяжело вздохнули, затем снова закашлялись, уже более смиренно.

— …Сука ты настырная, — наконец пророкотал Герхард, и в его голосе уже не было прежней резкости, только усталая покорность перед неизбежностью. — Подожди.

Последовала череда звуков: щёлкнули несколько замков — один за другим, с разными интонациями: первый — звонкий, второй — глуховатый, третий — будто ржавый гвоздь проворачивали в старом дереве. Металл скребнул по металлу, затем раздался тихий скрип, дверь сопротивлялась, явно не радуясь гостям.

Она нехотя шевельнулась, вздохнула ржавыми петлями и медленно поползла внутрь.

Штольц чуть склонил голову, не ожидал, что старик так изощрённо охраняет свой порог. Пока этот древний механизм собирался разомкнуться, успело сложиться впечатление, будто миновала целая вечность.

Сначала появилась тёмная узкая щель. Потом шире, шире… В проёме мелькнул тусклый свет, падающий из комнаты, и тень — длинная и угловатая.

Старик стоял на пороге. Его фигура казалась одновременно огромной и хрупкой, широкие плечи в растянутой футболке, поверх которой не менее растянутый кардиган, местами даже дырявый, но сгорбленная спина, в руках он держал двухстволку, но дрожащие пальцы выдавали его страх. Лицо представляло собой сеть морщин, глубоких, как трещины в пересохшей земле, и глаза — тусклые, но всё ещё острые. Годы работы в полиции дают о себе знать.

Он не произнёс ни слова. Только долго, внимательно смотрел на Штольца, пытаясь разглядеть что?то, что никак не складывалось в простую, понятную для него картину. Не просто проверял, не просто узнавал, а сверял с какой?то старой памятью, эхо которой тревожило его уже давно.

Тянулась тяжёлая секунда, Штольц почти начал её ощущать. Старик явно взвешивал: пустить ли этого чёртова упрямца дальше или сразу пальнуть ему в ногу и закончить все вопросы самым простым способом. Он даже чуть сдвинул приклад, будто примериваясь… но так и не нажал на курок.

Штольц не без показного равнодушия выдержал его тяжёлый взгляд. Чуть повёл подбородком вверх — жест почти ленивый, но в нём сквозила твёрдость того, кто привык смотреть опасности прямо в глаза. Никакой бравады.

— Опусти ствол, — тихо, почти ласково сказал он. — Мне надо поговорить. Только поговорить.

Старик фыркнул, сплюнул нежданному гостю под ноги, высказывая глубочайшее уважение, и моргнул раз-другой. Штольц уже был на грани того, чтобы вырвать нахер из рук старика оружие и вытянуть необходимую информацию силой. Но чему учит ещё бессмертная жизнь, так это дьявольскому терпению и умению выжидать нужный момент.

На миг пальцы Герхарда крепче сжали ружьё, и Штольц снова заметил, как те дрожат от накопленного десятилетиями страха, который теперь держал старика за горло.

— Дёрнешься, и собака тебе яйца откусит, — мрачно буркнул старик, кивнув на двор.

Овчарка, как по команде, протянула морду из будки и тихо, угрожающе зарычала.

Актриса. Мы все поняли, что я не враг, — кинув короткий взгляд на собаку, подумал Штольц и усмехнулся краешком губ.

— Ну… по крайней мере, кто-то здесь честно обозначил свои намерения.

Старик вскинул взгляд, и в его тусклых глазах мелькнула тень усталого, плохо скрытого отчаяния.

— Ладно, — наконец выдохнул он, как будто сдавался не Штольцу, а собственным демонам. — Заходи. Но если врёшь… про этих, сияющих…

Он поднял ствол, ткнул им в грудь гостю.

— …я тебя, сука, на корм псу раздербаню. И даже не моргну.

— Услышал, — спокойно ответил Штольц и шагнул через порог.

Дом внутри был заполнен пылью, запахом лекарства и чем-то ещё сладковато-неприятным — запахом закрытых помещений, где давно не было нормальной жизни. Половицы жалобно скрипнули под его весом.

Старик закрыл дверь на все те же замки, вызывающе щёлкая ими.

— Говори быстро, — буркнул он, разворачиваясь. — Если ты действительно пришёл по делу… то, может, я ещё успею умереть спокойно.

Оптимист, — отметил про себя Штольц.

— У меня есть кое-что, — начал он спокойно, — думаю, вы это узнаете.

Он сунул руку в карман куртки и ровно в тот момент старик взвыл, как раненый волк, и вскинул уже опущенное ружьё с такой скоростью, что вся дряхлость вдруг испарилась, словно её и не было.

— Стоять, сука! — рявкнул он, ствол устремился прямиком в грудь Штольца. — Я сказал говорить, а не шуршать! Попробуешь достать хоть что-то — мозги твои по стенам размажу!

Голос у старика дрожал. Штольц замер, практически в удивлении приподняв брови. Руки плавно поднялись, ладони открыты, пальцы расслаблены, жест капитуляции, но контролируемой.

— Полегче, — сказал он низким ровным голосом. — Это бумага. Только бумага. Ни ножа, ни пистолета, ни чёрта с рогами. Всего лишь архивная бумажка.

Дыхание старика всё ещё напоминало проржавевший фильтр, но взгляд чуть смягчился, хотя и вместо желаемого доверия, там проступил осторожный интерес.

— Медленно, — выдавил старик. — Мед-ле-нно, мать твою.

Штольц подчинился, он знал, как играть в эту игру.

Не торопясь, он пошевелил пустой рукой, чтобы дед видел. Потом снова — очень плавно — залез внутрь и вытянул сложенное письмо, пожелтевшее от времени.

Удивлённые глаза Герхарда заставили Штольца почувствовать себя призраком и убедиться в правильности решения прийти сюда. Ружьё его дрогнуло, опустилось на пару сантиметров, но всё ещё оставалось направленным в грудь Штольца.

— Это… откуда? — прохрипел Герхард.

Едва слышно. Словно чужим голосом.

Штольц медленно, двумя пальцами протянул письмо ближе к деду, но тот повёл плечом, не желая дотрагиваться.

— Из полицейского архива. Дело 47-С. Последняя улика, которую туда положили. Я так понимаю, вашей рукой.

Тишина мгновенно заполнила пространство между ними. Старик сделал тяжёлый, неровный глоток, с трудом проглатывая страх, который поднялся у него внутри. И всё это время не отрывал взгляда от конверта, что был у Штольца в руках.

— Господи… — выдохнул старик, наконец убирая ружьё от незваного гостя и вцепляясь одной рукой в редкие седые волосы, будто хотел удержать голову на месте. — Я думал, они всё сожгли. Всё подчистили…

Он испуганно поднял глаза, и в них уже не было напускной злости, только усталость и что-то вроде смирения перед тем фактом, что прошлое всё равно нашло его.

— Ладно, парень, — выдохнул он и махнул на Штольца рукой. — Раз уж ты это притаранил…

Он развернулся, кряхтя. Половицы под ним скрипнули.

— Идём на кухню. Если уж говорить, то сидя.

Он сделал пару шагов и уже почти скрылся в проходе, когда заметил, что Штольц не двигается и только пристально смотрит на ружьё в руках Вайсса, которым тот пару минут назад грозил то прострелить колени, то «скормить псу». Старик поморщился и добавил почти шёпотом:

— Да не заряжен он.

Штольц вышел из оцепенения, его глаза нескрываемо округлились:

— Серьёзно?

— Ага.

— Ты дважды целился мне в грудь, один раз — в голову.

— Ну… — старик небрежно пожал плечами, вешая ружьё на гвоздь напротив входной двери, — привычка.

— Привычка угрожать людям пустым ружьём?

— Я старый! — буркнул тот, разворачиваясь корпусом уже почти на пороге кухни. — Память дырявая, характер херовый… хочешь, чтоб я ещё и по гостевому этикету сдавал экзамен?

Штольц шумно выдохнул и провёл ладонью по макушке, стаскивая влажный капюшон. Волосы липли к пальцам.

— Замечательно. А если бы я дёрнулся?

— А ты не дёрнулся. Молодец, кстати, — старик криво ухмыльнулся, и в этой ухмылке промелькнуло что?то отдалённо похожее на уважение. — Я бы в твоём возрасте уже на потолке висел.

Штольц, не веря, что с ним это произошло, вдавил пальцы в глазные яблоки.

— Потрясающе, — пробормотал он, следуя за стариком. — Пришёл к человеку за правдой, а его первое оружие — драматизм и пустая двустволка.

— Не выёбывайся, — фыркнул старик. — У меня там в кладовке два револьвера заряжены.

— Так бы с них и начинал.

Вайсс хмыкнул:

— Не. Это для серьёзных дел.

И, оставляя за собой запах лекарств и старости, он вошёл на кухню, а Штольц — за ним, качая головой, но уже не скрывая ироничной улыбки.

Кухня имела скромную, усталую отделку. Выцветшие шторы — вроде бы когда-то жёлтые, — висели неровно, одна петля держалась на честном слове. Посеревшая тюль выглядела так, словно её не стирали и не меняли очень давно, не из лени, а из отсутствия смысла. Здесь вообще многое существовало не потому, что было нужно, а потому что когда-то уже стояло на своём месте.

Возле камина лежала стопка бумаг и газет. Штольц отметил это почти машинально, скользнув взглядом, но тут же задержался: среди хаоса попадались аккуратно вырезанные фрагменты, наклеенные на тонкий картон. Даты, фамилии, подчёркнутые строки. Не ради хобби. Не ради скуки. Так работают люди, которые не умеют отпускать дело, даже когда официально оно давно закрыто.

Штольц едва заметно поджал губы, отмечая это про себя с одобрением.

— Садись, — кивнул он на кресло у кухонного камина. — Если, конечно, не боишься, что я тебя ядом травить начну.

— После ружья — уже не страшно, — Штольц опустился в кресло, всё ещё держа в руках письмо. — Но спасибо за заботу.

Старик усмехнулся и прошаркал к шкафу. Скрипнув дверцами, достал две кружки и неторопливо поставил их на стол.

— Чай? Или чего покрепче?

— Чай, — коротко ответил Штольц. — Пока что.

Старик кивнул, загремел посудой в небольшом ящичке над раковиной, безуспешно выуживая ложку среди вилок и старых крышек, и в комнате повисла тишина, но не напряжённая, как раньше, а задумчивая. Ветер за окном стих, и только редкие капли стучали по стеклу, отсчитывая секунды.

— Знаешь, — вдруг произнёс старик, не оборачиваясь, — ты первый, кто не побежал, когда я ружьё взял.

— Потому что ты не выстрелил бы, — спокойно ответил Штольц, рассматривая старые фотографии на полке камина.

— А вот это ты зря, — старик обернулся, и в его глазах мелькнул озорной блеск. — Я ещё тот сюрприз.

Штольц улыбнулся, и на этот раз искренне.

— В этом я ни капли не сомневаюсь.

Глава 12

Старик тяжело опустился в своё скрипучее кресло напротив гостя и поставил перед Штольцем кружку — с вылепленной рождественской ёлкой и надписью: «С Рождеством, папочка». От неё поднимался пар, тянуло чабрецом и ещё какими-то травами. Тёплое, домашнее. Почти неуместное в этом доме, где уют давно держался разве что на памяти.

Герхард заметил, как Штольц на секунду задержал взгляд на кружке. Старик сжал и без того узкие губы, повёл плечом, будто отмахиваясь от объяснений, которые всё равно не удержались внутри:

— Последний подарок дочери, — сказал он и, не оставляя пространства для вопросов, продолжил: — Тридцать три года прошло. А ощущение такое, будто я всё ещё стою в том дне, когда мне позвонила жена и сказала, что нашей малышки больше нет.

Он сглотнул.

— Рак, сука такая. Забрал её быстро.

Его голос осел, стал тише, взгляд померк и опустился куда-то в пол с лица гостя.

— Я был так поглощён расследованием… — он обхватил ладонью кружку, грея узловатые пальцы, — что перестал видеть людей рядом. Жена пыталась меня вразумить, называла меня безумцем, и… была права. Я бежал за истиной, как за миражом, и, пока бежал, не заметил, что остался один.

Штольц сделал глоток, чай обжёг кончик языка, не давая ему погрузиться в память Вайсса полноценно.

Герхард, кажется, так и не пил, просто держал кружку и всё еще смотрел в одну точку.

— Самое мерзкое, — произнёс он, глядя куда-то мимо Штольца, — понять, что правды в итоге никто не ждёт. Её цена слишком высока. А вот тепло дома… его не купишь и не вернёшь…

Штольц молчал. Он чувствовал, что старик не просто вспоминает, он наконец позволяет этому выйти наружу. Позволяет кому-то услышать то, что носил в себе много лет.

И его молчание было нужнее любых вопросов.

У самого Штольца тоже когда-то была семья. Когда он уходил на фронт, дома остались мать и младшая сестра. Те двое, ради которых он тогда считал себя обязанным вернуться любой ценой.

Отец их погиб задолго до Первой мировой, во время Тихоокеанской экспедиции, в тех самых странных и далеких конфликтах, о которых теперь пишут сухими строками в учебниках, будто речь идёт о погоде. Германия вмешивалась в местные разборки с другими странами, и в конце девяностых годов девятнадцатого века там хватало огня, чтобы пожрать не один десяток жизней. Среди них оказался и его отец.

Вольфу тогда едва исполнилось четырнадцать. Возраст, когда мальчишка ещё мечтает о том, как будет мужчиной, но уж точно не готов становиться им в тот же вечер. А пришлось. Чужие ботинки оказались велики, но выбора не было — семья смотрела на него, и он шагнул в них, цепляясь за каждый сантиметр, не позволяя себе оступиться.

И с тех пор он нес эту роль так же молча, как носил бы старый орден на гимнастёрке, без хвастовства, но и без права снять.

Штольц и сам не заметил, как смотрит в одну точку, совершенно забыв, зачем по итогу сюда пришел.

— Ну что это я… — Герхард потер переносицу пальцами, будто смахивая лишнее. — Представляться будем? Или так и будем сидеть, будто я тебя из пруда выловил?

Штольц кивнул, отгоняя непрошенные воспоминания.

— Вольфган Штольц. Отдел особых расследований.

— Ха, — старик хмыкнул, принимаясь размешивать в кружке сахар, скребя ложкой о керамику. — Особых… Если б я знал, насколько у вас там всё неособое… Ладно. — Он махнул рукой. — Я Герхард. Зови как хочешь. Всё равно внуков у меня нет — ругаться некому.

Штольц положил письмо на стол. Бумага была влажной по краям от дождя.

— Как я и сказал, я пришёл из-за этого. Дело 47-С. «Матерь Сияния».

На короткий миг в комнате стало тише, чем снаружи. Показалось, что даже дождь задержал дыхание. Герхард даже не дернулся, чтобы протянуть руку к письму. Только посмотрел, боясь увидеть тень, вернувшуюся из прошлого.

— Ты ведь понимаешь, — начал он сипло, поднимая на него свои серые, подёрнутые катарактой глаза, — что про это… лучше не говорить.

— Поздно. — Штольц невозмутимо сделал глоток чая, его кадык дернулся. — Накрыли новую группу. Прямо позавчера. Секта снова всплыла. Хотя… по документам она была уничтожена тридцать лет назад.

Вольфа посмотрел на Вайсса говорящим взглядом, ожидая развернутого ответа.

— Хм. Опять вылезли гады, — пробормотал старик, отворачиваясь и жуя собственные губы. — Как плесень под ванною…

— Никто не знал о них. Ни одной записи. Ни единого упоминания. А ведь вы тогда подняли целую операцию, но дело закрыли за меньше, чем за неделю. Засекретили и спрятали.

Герхард шумно кашлянул, что кружка на столе, которую опустил Штольц, дрогнула.

— Конечно, спрятали. Это ж не простая шайка фанатиков… — Он снова потер лицо, желая стереть с него воспоминания. — Ты думаешь, дело закрыли просто так? О, я тогда задавал слишком много вопросов. Дохрена лишних вопросов! Для начальства я был лишним зубом во рту и только мешал.

— Что именно ты нашёл? — спросил Штольц и подвинулся чуть вперёд, цепляясь за мимику Герхарда, будучи уверенным, что она скажет ему больше, чем слова.

— Нечто, — старик поднял палец, прося секунду, — чего не должно существовать, но… — он прикрыл глаза и закончил шепотом. — Оно существует. И оно умеет ждать.

Штольц отодвинул кружку, пальцы его слегка стукнули по столу.

— И поэтому дело закрыли? Потому что там было что-то… неуместное?

— Неуместное? — Герхард хрипло рассмеялся и хлопнул себя по колену. — Парень, там было такое, что начальство обосралось бы, даже если б им выдали двойные штаны!

Он покачал головой, будто снова видел перед собой те лица — напыщенные, растерянные, смертельно напуганные.

— И да, засекретили быстро. Я бы сказал, слишком быстро, чтобы никто не раскопал. Чтобы никто не связал…

— Связал что? — спокойно поинтересовался Штольц, глаза его сузились, челюсть дрогнула.

Герхард посмотрел на него пронзительно долго, словно взвешивая тяжесть того, что может лечь на плечи его гостя.

— Матерь Сияния… — проговорил он медленно, — это не просто секта. Это… заражение. И те, кого она трогает… меняются. Не по-человечески.

Повисла пауза, Герхард следил за реакцией Штольца, делая свои выводы. Тот же сидел ровно, почти не двигаясь, потому что прекрасно понимал, о чём речь.

— И ты, — старик ткнул в него пальцем, — зря сюда пришёл. Потому что теперь ты по уши в дерьме, сынок.

Штольц, не моргнув, ответил:

— Герхард, я уже по горло. Ещё пару сантиметров роли не сыграют.

Старик ухмыльнулся, явно восхищаясь настроем собеседника.

— Ну и хрен с тобой… — он откинулся в кресле, хрустнув спинкой. — Раз уж чай больше не пьёшь — слушай. Я тебе расскажу, как всё началось. И кого они звали своей Матерью.

Комната затихла, казалось, что стены навострили уши в ожидании. Чай остыл, чабрец стал горчить, но ни один из них не обратил на это внимания. Штольц сел на край кресла, ближе к Вайссу, локти на коленях, взгляд прямой. Он был готов внимать всему, что сейчас услышит.

Герхард провёл ладонью по лицу, по глубоким складкам морщин, прожжённым временем.