Затемнённый

— Сначала, — начал он немного по-заговорщицки, — я думал, что эта секта, как все другие, — просто сумасшедшие фанатики. Богом забытые идиоты, — он усмехнулся, но в усмешке не было ни капли злобы, только усталость. — А потом в деле пошли совпадения. Слишком много совпадений.

Он потянулся к стопке бумаг рядом с ним, давно испачканных от пальцев.

— Кстати, именно поэтому я и закрыл к чёртовой матери все окна и укрепил дверь, — Герхард с шуршанием отодвинул стопку пожелтевших папок и аккуратно вытащил один лист с вытертыми до прозрачности краями. Бумага шелестела, словно сухая листва под ногами.

Штольц молча наблюдал, как старик разглаживает документ дрожащими пальцами. В воздухе витал запах старины — смесь воска, пыли и едва уловимой кислинки времени.

— После того как я подал в отставку, возле моего дома кружили эти припизднутые «сияющие», — продолжил Герхард, бросая косой взгляд в сторону забаррикадированного окна. — Кидались на окна и двери, будто голодные псы на кость. А я-то думал, что наконец?то отдохну…

Штольц нахмурился, вспоминая, как он со своими ребятами накрыли тот ангар и как эти уроды сами на них бросались. С ними-то понятно, но почему они бросались на дом Вайсса? Матерь пыталась запугать его? Может, из-за неё ему пришлось подать в отставку?

Герхард осторожно развернул лист перед Штольцем, текст на котором был едва различим — выцветшие чернила, местами стёртые до нечитаемости, но в центре страницы выделялся рисунок: стилизованный зиккурат, увенчанный сияющим шаром.

— А, вот. Первое упоминание о ней, которое мне удалось найти. Вавилон, мать его. Пять тысяч лет назад.

Нахмурившись, явно думая, что это полная хрень, Штольц наклонился ближе. Он догадывался, что возраст Матери значительно, но отличается от его прожитых лет, но чтобы настолько? Точно полная хрень.

Под рисунком шла строка клинописи, а рядом — карандашная транскрипция и перевод:

«Она приходит с востока, когда приходит час жатвы.

Её тень длиннее жизни, её голос тише смерти.

Они — врата, и она — ключ».

Штольц замер, и между бровями пролегла глубокая морщина, не ожидая такого резкого погружения в историю, но Герхард продолжил, не обратив на это внимания, он был в своей стихии:

— Я писал коллегам по всему миру, — он ткнул указательным пальцем в другую вытащенную из стопки, бумагу. — Турция, Израиль, Греция, Франция. Все молчали. А один… один историк из Ирака прислал мне фото таблички.

Он протянул Штольцу фотографию каменной таблицы, на которой были незнакомые ему знаки, но Вайсс перевел их за него, очевидно, давно заучив каждую наизусть:

— «Жена света спускается к людям. Двенадцать идут следом за Пророком. Они растворяются в ней. Так продлевается жизнь Жены».

Штольц медленно выдохнул через нос.

— Тогда я думал, что это просто древняя сказка, как про всех этих многочисленных божков из Египта или Греции, — начал он медленно, отмахнувшись от своих слов, как от назойливой мухи, — но потом нашёл румынские упоминания XV века, аравийские — XVII. И везде одна и та же схема. Меняется эпоха, меняются лица, имена, а ритуал остаётся — те же двенадцать трупов по всей стране.

Подтверждая жестикуляцией каждую фразу, он на мгновение остановился и вздохнул, устало опуская взгляд на кружку. В его старой голове гудели даты, имена, архивы, века, всё складывалось в единую, ужасающе логичную картину.

— Ты хочешь сказать, — произнёс Штольц низко, — что эта Матерь… одна и та же?

Он уже знал ответ, и всё же не мог произнести его вслух.

Старик слишком уязвим, слишком человечен. Он бы не понял, не смог принять эту правду. Вольф ощущал, как тяжесть знания давит на плечи. Каждый вдох отдавался холодом: он был и охотником, и жертвой, и одновременно единственным, кто способен остановить то, что уже перешагнуло века.

— Я хочу сказать, что она не умирает, — тихо ответил Герхард, затем зашевелил пальцами, вспоминая слово. — Не в нашем понимании, не так, как мы, — он наклонился вперёд, всматриваясь в лицо Штольца. — И каждый раз, когда она появляется, рядом возникает некий «пророк». Один-единственный. Мужчина в возрасте примерно от тридцати. Это создаёт… некую библейскую ауру вокруг неё, — Герхард обвел рукой пространство, будто пытался показать невидимое сияние, — он, как сын Божий, как Иисус, — не исключено, что он тоже был её пророком, — собирает для неё двенадцать человек… их всегда ровно двенадцать рядом с ней перед её… — он замолчал, на секунду прикрыв глаза. — Перед растворением.

Тишина опустилась внезапно.

— Растворением? — удивился Штольц, наконец-то услышав что-то, чего он не знал.

— Да, — подтвердил Герхард. — Он снова пропадает, словно насытившись.

Штольц сжал кружку пальцами, пытаясь удержать тепло, которое уплывало из комнаты. Он понимал, что и он — часть этой цепи, что его судьба уже написана, и что никто не сможет освободить его от роли, назначенной Матерью. Но сказать это вслух старому детективу он не мог.

— Почему дело закрыли? — спросил он наконец, откинувшись на спинку кресла. Ладонь уперлась в бедро. — Почему засекретили? Ты уже знал, что раскопал слишком много?

Герхард горько усмехнулся. Улыбка старика, который всю жизнь охотился за чудовищем, но в конце понял, что чудовище — не там.

— Они не хотели, чтобы это всплыло. Не хотели, чтобы это вышло наружу, — он подался ближе и заговорил шёпотом: — Понимаешь, Вольф… когда наверху узнают о такой вещи, они не думают, как её остановить. Они думают, как это использовать.

Штольц поднял взгляд, лёд в котором стал острее.

— Ты говоришь так, будто знаешь, что кто-то уже пытался.

— Пытались, — подтвердил Герхард. — И не раз, дело-то забрали БНД, а они явно не по доброте душевной это сделали. Она же инструмент. Живой, независимый, древний, как сама человеческая вера. Кто-то хотел ею управлять. Но… — он покачал головой. — Этой силой нельзя управлять. Её можно только ждать.

— Ждать? — Штольц нахмурился.

— Пока она снова появится и снизойдет до тебя, — старик поднял глаза. — А она всегда появляется. Раз в тридцать-сорок лет. И знаешь, что самое страшное?

Он посмотрел на кружку в руках Штольца, словно на якорь из прошлого.

— Она пришла снова.

Штольц медленно выдохнул. Спина напряглась, плечи чуть поднялись, словно он готовился принять на себя удар невидимой волны. В воздухе повисла тяжесть, от которой сжималось сердце: не страх, а знание, то самое, что годами гнало его сквозь ночи и города, сквозь ложь и полуправду.

— Откуда знаешь?

Герхард протянул руку к конверту, что принёс сегодня Штольц.

— Потому что… — он вытащил из конверта фото, которое за остальными бумагами Штольц упустил из внимания. — …ты пришел ко мне.

Старик дрожащими, морщинистыми руками развернул перед Вольфганом пожелтевшую фотографию. Снимку явно было больше одного десятка лет: края обтрепались, в углах проступили бурые пятна времени, в глаза бросался мутный фокус и видимая желтоватая зернистость. Его палец, потрескавшийся, с пожелтевшим ногтем, ткнулся в самый непримечательный уголок кадра, в полутёмный сектор автостоянки, где произошло одно из первых убийств, скрытый за массивным бетонным столбом.

Штольц прищурился. Сначала он не разобрал, что именно показывает старик. Затем, присмотревшись, уловил едва заметную тень среди других теней, размытую фигуру, почти слившуюся с сумраком.

Но стоило сфокусироваться, и всё встало на свои места.

Это был он.

Точно такой же, какой сидел сейчас перед стариком. Не внешне. На нём была другая одежда, другая причёска, даже осанка иная — более напряжённая, настороженная. Но внутри… внутри это был тот же человек. Штольц едва заметно дернулся, но молчал. Его губы сжались, а глаза, привычно холодные, теперь блестели от напряжения и осознания: Герхард увидел его насквозь с самого начала.

— Ты… — голос старика дрогнул, но в нем была смесь из ужаса и удивления, — …это ты. Я не сразу признал, бог свидетель, не сразу, но твои движения, твоя речь — её не скроешь. Так говорил некогда мой отец, отдавший всю жизнь армии: коротко, чётко, ничего не объясняя, потому что приказы не оспаривают.

Штольц не ответил. Каждое его движение всегда было выверено, спокойное, но сейчас внутри всё кипело. Он знал, что любая фраза может разрушить невидимую границу, которую так тщательно возводил все эти годы. Он мог рассмеяться, сказать, что старик совсем из ума выжил, но это могло помешать добраться ему до истины.

Да и старику всё равно не долго осталось, и кто ему поверит.

— Ты молчишь, — кивая самому себе, продолжил Герхард, наклоняясь ближе, словно пытаясь проникнуть сквозь толщу времени. — И всё равно… я не знаю, Пророк ли ты, но твое бессмертие и связь с Матерью Сияния… очевидны.

Штольц медленно отпил уже холодный чай, выигрывая себе время на раздумья, а затем тихо сказал:

— Ты прав, Герхард.

Тяжело вздохнув, старик откинулся в кресле, мысленно скидывая с себя многолетний груз ожидания, что кто-то наконец скажет, что его старания не напрасны. Для человека, привыкшего жить рядом с чужим, скрытым миром, он оказался достаточно упрям, чтобы сложить воедино все кусочки этой головоломки, и теперь мог позволить себе редкое, почти запретное удовлетворение.

— Чёрт возьми… — пробормотал он, глядя в окно, где между щелок, забитых досками, начинала вторгаться ночь. — Тридцать три года прошло, и снова ты здесь. И что теперь? Сколько времени осталось до следующей жертвы?

Штольц опустил взгляд на фотографию.

— Я не тот Пророк, которого она ожидала заполучить, старик. Я хочу покончить с ней, и мне кажется, что я знаю, как. Именно поэтому она ищет меня. Потому что я не следую её плану. Я — овца, выбившаяся из стаи.

Герхард смотрел на него так, словно перед ним сидел не человек, а живой разлом в реальности, некая трещина, через которую можно заглянуть в самый древний, первобытный страх человечества.

— Овца… — повторил он глухо, растягивая тонкие губы в улыбке. — Нет, Вольфган. Овцы так не смотрят.

Штольц поднял взгляд. В его глазах не было смирения, как у тех, о ком он говорил. Ни капли.

Но зрительный контакт разорвал глухой удар, раздавшийся где-то снаружи, что-то тяжёлое упало на крышу. Оба замерли. Штольц медленно потянулся к пистолету на поясе и посмотрел на Герхарда.

Глава 13

За окном вновь раздался удар, но на этот раз он не был один. Следом пришёл второй, затем третий — и каждый отдавался в стенах тяжёлой тупой вибрацией, заставляя стекло в раме дрожать, а воздух в комнате — густеть, становясь липким и неприятным.

Потом сверху потянулся скрип.

Не обычный скрип старого дома, который живёт своей жизнью и трещит от сырости, а глубокий, медленный, натянутый, как если бы дерево ломалось, сопротивляясь давлению. От неестественности того, что доносилось с крыши, возникало отчётливое ощущение, что там наверху двигалось нечто огромное, имеющее неправильные конечности и проверяло на прочность каждую доску, каждую балку, выбирая слабое место.

Шаги — если это вообще можно было назвать шагами — не совпадали ни с человеческой тяжестью, ни с человеческой логикой. И самое мерзкое заключалось в том, что ритм обрывался, тянулся, снова начинался, оставляя после себя ощущение хаоса, который почему-то подчинялся чужому расчёту.

Скрип усиливался, приближаясь.

Штольц быстро вскочил, от чего кресло под ним прочертило полосы на и так покоцанном паркете. Тело сработало быстрее мысли, мышцы напряглись одним сухим, точным рывком. Пальцы рванули застёжку кобуры, и ремешок разошёлся без щелчка, будто даже металл понял, что сейчас не время издавать лишние звуки. Пистолет лёг в ладонь тяжело и правильно, холодя кожу, возвращая ощущение контроля, которого в комнате уже не было.

Страх склизкими лианами заполнял пространство.

Герхард судорожно поднял взгляд на окно. Его худые пальцы дрожали мелко и беспомощно, видимо, в какой-то момент его тело внезапно решило, что он слишком долго держался и теперь держаться незачем.

— Они здесь… — прошептал старик, втягивая голову в плечи и сжимаясь в комок, желая стать меньше, спрятаться внутри собственной одежды. — Они… уже здесь…

Он не смотрел на Штольца. Он смотрел наверх, туда, где потолок отделял их от крыши всего несколькими досками, и эти доски внезапно казались тоньше бумаги.

Штольц уже аккуратно двигался к окну. Привычка, выработанная годами, когда секунды решают больше, чем приказы, заставила его оценить пространство, расстояние, углы, прикидывая, куда ляжет линия выстрела и где можно укрыться, если оно решит не действовать по правилам этикета, постучав или позвонив в дверь.

— Это должно было случиться… — продолжал Герхард, и голос его стал хрипло низким. — Рано или поздно…

Лунный свет пробивался сквозь щели в досках на заколоченных окнах, и падал на пол узкими полосами. Он резал темноту, вытаскивая из неё пыль, грязь, неровности дерева, старые пятна, делая комнату ещё более мёртвой и бесприютной.

И там, за щелями, двигались фигуры.

Они появлялись и исчезали. И чем дольше Штольц наблюдал за ними, тем яснее понимал, что человеческое тело так не перемещается. Тени на облупленном заборе и ржавой и мокрой траве вырастали внезапно, вытягивались, ломались под углами, которые не должны существовать у живого существа, превращаясь в острые, рваные клинки.

Одна тень задержалась на мгновение, и Штольц увидел достаточно, чтобы внутри всё неприятно похолодело.

Герхард поднялся из кресла, и, отступив к камину, на ощупь вытащил из-под футболки массивный крест. Металл был холодным, тяжёлым, с острыми краями, врезавшимися в кожу. Старик сжал его так, что костяшки побелели, поднёс к губам, оставляя на серебре влажный след дыхания, и начал быстро, торопливо произносить слова молитвы, сбиваясь, проглатывая слоги, повторяя их, словно цеплялся за последнюю доску в ледяной воде.

Штольц, не отрывая взгляда от провалов тьмы за окнами, саркастически бросил в сторону, почти без презрения к ситуации:

— Сейчас бы нам пригодился заряженный дробовик, дед.

Он успел отметить, как у Герхарда испарилась вся показная смелость, как плечи старика ссутулились, как рот дрогнул, вытягивая молитву в шепот. Но на страхе никто не успел задержаться.

Пол кухни взлетел.

Не треснул и не прогнулся — именно взлетел, будто снизу в дом ударили кулаком. Половицы разлетелись с сухим хлопком, брызнув щепками, гвоздями и комками грязи. В воздухе сразу же поднялась древесная пыль, смешавшись с чем-то влажным и затхлым, пахнущим подвалом, какой-то гнилью и холодной землёй. Из разлома в полу рванулся голодный мрак, плотный, тяжёлый, который можно было потрогать рукой.

Он не имел формы, пока не решил её принять.

Тьма, ворочаясь, начала собираться в очертания, вытягивая себя вверх, уплотняясь, утолщаясь, становясь телами. Костлявыми. Изломанными. Слишком высокими, слишком худыми, с плечами, вывернутыми под неправильным углом. Руки вытягивались длиннее человеческих, покрытые шипами, напоминающими осколки чёрного стекла. Пальцы сжимались и разжимались, скребя воздух, и этот звук был не просто неприятным — он вызывал тошноту, как скрежет зубов по металлу.

Глаза вспыхнули угольным светом.

В них не было ничего похожего на жизнь или разум.

Жажда.

Штольц вскинул пистолет, уходя корпусом в сторону, чтобы не оказаться на линии атаки, и почти автоматически прижал локоть к ребрам, стабилизируя руку. В голове щёлкнули привычные расчёты: расстояние, угол, траектория, что за спиной, куда уйдёт пуля, если пройдёт насквозь. Он успел увидеть, как одна из тварей дернулась к нему, скользнув по полу быстрее, чем должен двигаться любой живой организм, и нажал на спуск.

Выстрел оглушил кухню.

Грохот ударил по ушам, отразился от стен и вцепился в грудь, отдаваясь вибрацией в костях. Пламя из дула вспыхнуло коротким горячим языком, осветив на долю секунды перекошенные морды и черные, мокрые провалы ртов. Пуля вошла в тело твари, но не так, как вошла бы в человека. Не было крови, не было плоти. Только резкий хлопок, как по мешку с углём, и существо дёрнулось, отлетев назад, распадаясь на рваную тень.

Только оно не умерло.

Оно лишь потеряло форму, растеклось по полу чернильной кляксой, мгновенно собираясь снова, и от этого по спине Штольца прошёл холодный пот. Это были не звери, которых можно остановить пулей. Это была ненависть, которая просто меняла оболочку.

Штольц рванулся вперёд, но Герхард оказался быстрее.

И это было настолько неестественно, что на долю секунды Штольц даже не поверил. Старик, который мгновение назад дрожал, молился и втягивал голову в плечи, внезапно ожил, будто в него влили кипящую ярость. Он метнулся к камину быстрее, чем любой здравомыслящий мог бы ожидать от человека его возраста. Сорвался, почти скользнул по полу, не замечая щепок и торчащих гвоздей.

Тяжёлая железная кочерга с облупившейся чёрной гарью на конце, пахнущая дымом и старым огнём, оказалась в его руках. Он держал её так уверенно, так привычно, что становилось ясно, что это не импровизация. Он готовился к этому добрую часть жизни.

Герхард издал хриплый, рваный звук, больше похожий на рычание зверя, чем на голос человека, и ударил ближайшую тварь по голове.

Железо вошло в череп с мерзким глухим стуком, и в ту же секунду из камина эхом разлетелись искры. Кочерга хрустнула, выгнувшись, не выдержав того, во что ударили. Тварь, пойманная врасплох, издала свистящий звук, от которого у Штольца свело зубы, и начала терять очертания, как грязь, на которую вылили кипяток. Чёрные куски плоти стекали вниз, испаряясь ещё в воздухе, превращаясь в липкий дым, который мгновенно впитался в комнату. В нос ударил запах палёной пыли и чего-то кислого, жгучего, похожего на горелую кровь, оставленную на железе.

Второй следом кинулся на старика.

Шипастые руки распахнулись, целясь в грудь, в горло, в лицо.

Штольц увидел это и выстрелил почти не целясь, на инстинкте, на рефлексе защитить.

Пуля прошла по твари, разорвав бок, сбив её траекторию. Существо взвыло сухим шипением и ударилось о стол, разметав немногочисленную посуду. Керамика взорвалась о пол, и осколки хрустнули под ботинком Штольца, когда он шагнул вперёд, пытаясь закрыть Герхарда собой.

Но старик уже сделал шаг навстречу.

Чёртов старик!

Прямой удар в грудь: точный и быстрый. Тварь затрепетала, как порванный флаг, и разошлась рваными клочьями чёрного дыма. Воздух заполнился мерзкой взвесью, щекочущей горло, заставляющей кашлять. На языке снова появилась кислота, едкая, будто кто-то плеснул в рот уксусом.

Герхард тяжело выдохнул, и в этом выдохе было не облегчение, а ярость, которая не желала гаснуть.

— Сука, я ещё не мёртв! — рявкнул он, размахиваясь на третий удар.

Последняя тварь — та, что всё это время держалась в тени, прячась за спинами остальных, терпеливо выжидая, как выжидает самый умный хищник в стае, — метнулась вперёд ровно в тот миг, когда предыдущая уже растворялась в воздухе, распадаясь клочьями дыма.

Штольц, покончив с очередной тенью, уловил новое движение раньше, чем оно стало движением. В воздухе что-то изменилось: сдвиг давления, короткий холодный толчок по коже, микровибрация пола, едва заметное дрожание досок, когда по ним скользнул вес, не принадлежащий человеку. Вольфган даже не успел подумать. Мозг остался позади. Вперёд рвануло тело.

Он бросился к Герхарду, вкладывая в этот рывок всё, что осталось от контроля, от дисциплины и здравого смысла. Его пальцы уже коснулись плеча старика, уже вцепились в ткань, и намерение перетянуть его к себе было заложено в мышцах, в сухожилиях, в самой крови. Ещё мгновение — и он бы вырвал его из траектории удара.

Тварь напала в ту же секунду.

На долю этой секунды Вольфган даже поверил, что успел.

Эта доля секунды стала для него вечностью, потому что в ней он ощутил пальцами человеческое тепло, живое, упрямое, ещё не сдавшееся. И тут же — влажный, короткий звук.

Не удар.

Звук, которому не место в человеческом теле. Вязкий хруст, с которым ломается сама идея того, что человек может быть цельным. Этот хруст прошёл через кухню, и Штольца внутри скрутило, не оставив места дыханию.

Он замер.

Губы приоткрылись, взгляд застыл на лице Герхарда, и мозг, защищаясь, попытался не принять происходящее, предпринимая попытки натянуть на реальность старую привычную форму. Но обоняние оказалось быстрее любых иллюзий. Запах крови ворвался в нос свежим и пахнущим железом страхом. Ещё пульсирующим. Ещё живым.

Герхард уже падал.

Его тело осело разом, как мешок. Тень выдернула руку из его груди таким будничным движением, что от него становило по-настоящему мерзко.

В пальцах у твари билось то, что секунду назад держало старика на этом свете.

Живое, тёплое, тяжёлое. Оно дёргалось, сокращалось, продолжая выполнять свою работу даже после того, как смысл этой работы исчез. Капли крови стекали по чёрным когтям, падали на пол, расплываясь тёмными пятнами, и в каждом этом пятне была последняя жизнь Герхарда, разлитая по доскам кухни, где он прожил большую часть жизни.

Штольц почувствовал, как пальцы на плече старика соскальзывают, хватая пустоту.

Почти успел.

Почти… блядь… успел!

И это «почти» оказалось хуже смерти, потому что оно оставляло место для мысли, что можно было иначе. Оно оставляло место для вины. Оно оставляло место для того самого проклятого человеческого: «если бы».

Герхард даже не закричал.

Он лишь дёрнулся один раз. Глаза его расширились, затем стали мутнеть, но он всё равно смотрел на Вольфгана, будто хотел удержать его взглядом.

— За…кон…ч…и...

Слова не вышли полностью. Они рассыпались в горле вместе с кровавым дыханием, и изо рта вырвался только хрип — тонкий, бессмысленный, жалкий звук, который не подходил человеку, только что дерущемуся, как воин.

И в этот момент Штольца прорвало.

Мир сузился до точки.

Зрачки вытянулись, превращаясь в узкие вертикальные щели. Из глубины глазниц вспыхнул холодный синий хищный свет, не имеющий ничего общего с жизнью. Слух развернул пространство целиком, раскрыв его, как раскрывают грудную клетку: малейший скрип доски, перелёт капли дождя за окном, дрожание воздуха у окна, влажный треск чужих конечностей — всё звучало так отчётливо, что реальность начала казаться натянутой кожей, которую можно порвать одним движением.

Запах крови стал оглушающим.

Он заполнил голову, ударил в виски, в горло, в язык, разбудив голод, о котором Штольц не имел права думать. Дёсны взорвались болью. Клыки рвались наружу, раздвигая плоть, царапая нёбо, оставляя во рту вкус собственной крови.

Он почувствовал, как ломаются ногти, превращаясь в когти. Как под кожей по рукам проходит судорога, выкручивая мышцы, делая их плотнее. Как плечи налились тяжестью, позвоночник отозвался глухим хрустом, перестраивая тело в забытый для него режим убийцы, не спрашивая разрешения.

Тварь сделала шаг назад, всё ещё держа сердце в ладони, и в этом шаге впервые появилось что-то, напоминающее осторожность.

Но было поздно.

Штольц поднял голову.

И в его лице уже не было человека, который сдерживает себя. Там был зверь, которому наконец-то разрешили быть зверем. Вся боль, весь страх, вся вина за это «почти» собрались в одну точку и превратились в чистую, концентрированную ярость.

Он взревел так, что задрожали стены, так, что с потолка посыпалась пыль, так, что огонь в камине дернулся и вспыхнул выше, будто сам испугался.

Это был рёв существа, которое не просит и не торгуется. Существа, которое не знает жалости, потому что жалость — роскошь живых.

И тварь поняла, что охота закончилась.

Теперь охотились на неё.

Первая тень не успела даже осознать, что он исчез с места. Штольц сорвался, оставив после себя пустоту и вихрь холодного воздуха. Глаза монстра только начали расширяться, пытаясь поймать его движение, когда удар, вложенный до костей, уже настиг.