Затемнённый

Хвост Солы, ударяя по воздуху, выбивал тёплый, живой ритм встречи, а Кальтенбах, который сразу принял её присутствие, усмехаясь, позволял ей виться вокруг.

Кальтенбах, дав Соле ещё пару секунд внимания, поднялся и отряхнул ладони о шорты, будто стряхивал с пальцев её прилипчивую радость.

— Так что, командир, — он прищурился, — пацанам в зале тебя ждать или списывать в пропавшие?

Штольц выдохнул медленно, с усилием возвращая себе собранность.

— Может, позже зайду, — отозвался он, поправляя ремень на поясе. — Присмотри за ней. Мне нужно в медблок.

Кальтенбах вскинул брови, окинув его взглядом с головы до ног.

— Опять? Ты там что, по карте постоянного гостя ходишь? Или Клара тебе индивидуальную скидку делает?

Штольц сурово глянул на него, и в этом взгляде было слишком много усталости, чтобы это можно было списать на обычное раздражение.

Кальтенбах уже хотел добавить ещё одну тупую шутку — и вдруг притормозил, уловив эту пустоту в глазах. На секунду он стал тише. Настороженнее.

Штольц ничего не объяснял. Ему и не хотелось. Объяснять означало заново прожить.

Клара сегодня не дежурит — значит, можно спокойно взять всё, что нужно. Пара пакетов крови — для него… и теперь для неё. Он даже не знал, какая плоть наполняет новые, острые зубы Солы, но предпочитал не ждать, пока голод заставит её объяснить это на деле.

Ещё после вчерашнего столкновения ему потребовалось слишком много крови для восстановления, и Штольц почти физически ощущал, как тело, привыкшее к обычному режиму существования, сопротивляется этому провалу в голод. Он уже не помнил, когда в последний раз переходил в эту форму своего проклятия — ту, что вытаскивает наружу всё звериное, что выжигает остатки человеческого, оставляя после себя только сухую усталость, липкую слабость и мерзкое чувство, будто внутри тебя кто-то выскребает стенки.

Кальтенбах между тем продолжил, не замечая, насколько чужим Штольц стал сам себе:

— Ты только скажи, если она жрать начнёт кого-нибудь из наших. Я так-то вообще маленький, меня первой возьмёт.

Сола, услышав его голос, ткнулась мордой в его колено, и Кальтенбах тут же театрально отшатнулся, подняв руки, будто сдавался.

— Всё, всё, беру слова обратно, — пробормотал он, глядя на неё с притворным ужасом. — Я признал власть Альфы.

Штольц качнул головой, и уголки губ едва заметно дрогнули, но даже это движение вышло тяжёлым, будто улыбка требовала усилия.

— Я ненадолго.

— Да не вопрос. Если она сожрёт Хартмана — так даже спасибо скажешь, — Кальтенбах развёл руками. — А если Вирнера… ну, тут я сам ей хвост подержу, чтоб не подавилась.

Сола тихо тявкнула, почти деловито, словно подтверждая сделку.

Оставляя товарищей, Штольц развернулся к двери медблока, чувствуя, как за ним тянется собственная тень — не метафорически, а буквально ощущаемая кожей.

Сегодня всё должно пройти спокойно. Без Клары, без её привычной внимательности, без вопросов, которые она задаёт одним взглядом.

Дорога к медблоку была изучена настолько, что он мог бы пройти её с закрытыми глазами, не ошибившись ни на шаг, но радости в этом знании не было: ботинки глухо били по кафелю, и эхо разносило звук по коридору так, будто каждый шаг подчёркивал его усталость, делая её невыносимо реальной. Мысли вязли в одной линии, в центре которой снова и снова всплывало лицо Герхарда — морщинистое, прожившее долгую жизнь, привыкшее к боли настолько, что даже смерть не смогла стереть с него выражение упрямой выдержки; затем его стеклянные глаза, последние слова, вопрос, брошенный почти буднично, будто речь шла не о жизни и смерти, а о статистике:

«Когда следующая жертва?»

И сердце, вырванное из груди старика, горячее, ещё бьющееся, пульсирующее в темноте памяти, разрывалось на куски вместе с его собственным сердцем с каждым вдохом, оставляя внутри не только отвращение, но и злую, тянущую ярость, которую невозможно было выжечь даже огнем.

Память не забывала проскальзывать к Лерманну, словно к занозе, которую невозможно вытащить. О, эта его ухмылка! Самодовольная, ледяная, пропитанная презрением к миру. Штольц с удовольствием бы превратил её в фарш снова.

Как же иронична жизнь… Люди тратят полвека, истошно крича на перекрёстках времени, доказывая всем и каждому — и прежде всего себе — что изменились. Они наряжаются в новые маски, репетируют новые роли, старательно переписывают собственные биографии. Но стоит лишь чуть копнуть глубже — и под позолотой «нового я» проступает всё та же извечная сущность.

Люди не меняются. Никогда.

Ни в 1917-м, ни в 2025-м. Меняются декорации: улицы обрастают новыми фасадами, вывески мерцают иными обещаниями, оружие становится технологичнее. Но лица — о, эти лица! — остаются прежними. Те же алчные глаза, те же жадные рты, те же руки, вечно тянущиеся к рычагам власти.

И от этой мысли у Штольца снова заныло под рёбрами — не болью, а старым, правильным, яростным огнём, что горит в груди уже столько лет. Это не просто боль — это компас. Это напоминание. Это зов крови и долга.

Ему есть за что бороться.

Есть что защищать.

Есть кого ненавидеть.

И эти три пальца, три дня — идиотская попытка поставить Штольца в рамки. «Иначе — уничтожу всё, что тебе дорого», — произнес он глупой беззубой угрозой, и в ушах снова прозвенело эхо.

Только вот у Штольца действительно не было ничего, что можно было бы назвать дорогим. Ни семьи. Ни любимого человека. Ни дома, к которому хотелось возвращаться. Единственное, что оставалось — его команда, четыре оболтуса, без которых он уже не представлял своей работы, и теперь ещё Сола. Но с ней еще предстояло разобраться — кто она, какая часть его, и как будет жить рядом с ним в этом мире.

В тот момент, когда тягучие воспоминания начали давить с новой силой, с побочного коридора, что вел в морг, вылетела Клара. Она шла слишком быстро, не успела притормозить на скользком кафеле и ударилась носом в его плечо. Штольц мгновенно среагировал, руками опоясав её за талию, чтобы удержать от падения, и почувствовал тепло её тела, мягкое и неожиданное после холодной ночи, и на долю секунды поймал себя на том, что держит чуть крепче, чем нужно.

Клара замерла. Не потому что не могла вырваться — могла, конечно. А потому что заметила, как её дыхание сбилось.

Штольц опустил взгляд.

Сколько бы Штольц ни пытался, Клара всё равно упрямо связывалась в памяти с белым халатом, стерильным светом и запахом антисептика, поэтому каждый раз видеть её без всего этого было странно: в простом коричневом свитере и широких джинсах, с распущенными волосами, волнистыми, влажными от улицы или от спешки, цепляющимися за её шею и скулы. Свет потолочных ламп скользил по прядям, делая их почти серебристыми.

Она казалась уже не врачом из медблока, а просто живой женщиной, близкой к миру, где ему давно не полагалось быть.

Серо-голубые глаза, затянутые чёрным зрачком, удивленно хлопали, смотря в его синий глубокий океан.

Клара чуть закашлялась, опираясь на него грудь своими тонкими длинными пальчиками, и в этот момент мир вокруг Штольца сжался до пары шагов — до её дыхания, до дрожи под его ладонью, до почти нелепого понимания, что удержать её ему ничего не стоит, а вот не сжать слишком крепко — уже требует усилия.

Штольц хищно усмехнулся, наклоняясь чуть ниже, так что тень от его плеч легла ей на шею.

Его дыхание коснулось её виска.

— Фройляйн Бергер… — протянул он лениво, с мягкой насмешкой, но голос прозвучал ниже обычного. — Вы так крепко прижались, что я даже растерялся.

Он выдержал паузу, короткую, идеально выверенную, и посмотрел на неё сверху вниз так, будто не видел ни коридора, ни дверей, ни ночи за стенами — только её.

— Неужто вам не хватает мужского тепла?

Голос зазвучал мягко, вкрадчиво, а глаза всё ещё оставались изучающе холодными. Он прекрасно знал, как это действует на неё. Ему нравилось раздражатьеё.

Клара дёрнулась так, будто по ней прошёл ток. Щёки вспыхнули, а нос сморщился, и Штольц отметил это с каким-то почти хищным удовлетворением. Она резко попыталась оттолкнуться, ладонь сильнее надавила ему на грудь, но толку от этого было примерно столько же, сколько от попытки сдвинуть локтем бетонную стену.

— Ты… идиот, Штольц, — отрезала она, делая вид, что случайно не смотрит ему на губы и не вспоминает то, что не хотела видеть пару дней назад в архиве. — И руки убери.

Но она не сразу отступила. И это было заметно.

На долю секунды её пальцы задержались на его груди, а взгляд метнулся вниз — туда, где у него начиналась линия воротника, где под тканью угадывались мышцы и тепло, и она тут же заставила себя посмотреть обратно ему в глаза, словно поймала себя на преступлении.

Штольц едва заметно усмехнулся и медленно убрал руки.

Слишком спокойно. Слишком аккуратно, будто специально давал ей время почувствовать, что он действительно отпускает, будто давал ей шанс передумать. Хотя всё это была лишь игра.

Клара выскользнула из пространства, где его запах и его дыхание ещё держали её в невидимой ловушке, и поспешно поправила свитер, который задрался под его ладонями, открывая тонкую полоску кожи на талии.

Она поспешно дёрнула ткань вниз, но движение выдало куда больше смущения, чем она хотела.

Штольц склонил голову набок, губы растянулись в не спешащую исчезнуть улыбку, от которой у Клары дергался уголок глаза.

— Расслабьтесь, Бергер, — его голос прошёлся низкой вибрацией, затаившись где-то под её рёбрами. — Я же не кусаюсь… без предупреждения.

Клара вскинула на него острый, раздражённый взгляд, но зрачки успели выдать короткую горячую вспышку, прежде чем она задавила её привычным холодом.

Глаза Клары скользнули по его лицу: по сильной линии скул, по уголку рта, и зависли на его шее там, где под кожей стучала артерия. Её пальцы едва заметно дрогнули прямо на свитере. Она резко выдохнула, будто пытаясь выкурить из груди ту реакцию, которая совсем не подходила её образу профессионала.

— Ты невыносим, — он прикрыла глаза, стараясь облечь голос в сталь, но металл вышел горячим.

Он чуть наклонился, не касаясь, просто сокращая расстояние на половину шага. Тень его тела накрыла её, и воздух стал плотнее.

— Это часть обаяния, — тихо бросил он, чувствуя, как её дыхание застряло у самого горла.

Лишь спустя пару затянувшихся секунд Клара отступила. Выпрямилась, откинула волосы за плечо, снова натянула на лицо профессиональную маску.

Но уши у неё оставались розовыми.

И он это видел.

— Ладно, теперь по делу, — Клара ещё раз выдохнула, возвращая себе свой обычный ледяной порядок и откидывая за ухо непослушную прядь, которая постоянно выбивалась вперёд, как будто тоже пыталась что-то сказать. — У нас труп пожилого мужчины с… дырой в груди.

Клара произнесла это ровно, но голос споткнулся на середине фразы. Губы дрогнули, брови на миг сдвинулись, она сама, похоже, не верила в то, что говорит.

У Штольца мгновенно напряглись плечи, челюсть скрипнула, внутри его прошило горячим, болезненным разрядом. Перед глазами тут же встал выцветший взгляд Герхарда. Холодные мурашки протянулись по позвоночнику, оставляя за собой кислый след вины.

Он бросил старика.

Оставил одного.

Как последняя тварь.

Клара продолжила, не замечая, как он побледнел на полтона.

— И… — она моргнула, перехватывая волнение, будто боялась запнуться, — поступил звонок. Группа сектантов захватила заложника. Подняли тревогу, всех собирают.

Штольц цыкнул и чуть качнул головой, оценивая её голос и то, как дрожала рука, которой она дёргала рукав свитера. Волнуется?

— Прекрасно, — хмыкнул он и пожал плечам. — Не придется идти в зал.

Клара бросила на него острый взгляд.

— Ты можешь хотя бы раз отнестись к заданию без своих шуточек?

— Могу, — он прищурился, не разрывая зрительного контакта. — Но тогда ты будешь скучать.

Она дёрнулась, непривыкшая к такой дерзости со стороны мужчин.

— Никто по тебе скучать не будет, Штольц.

— О… — уголок его рта лениво дрогнул, брови приподнялись в притворной обиде, и он положил ладонь на грудь, туда, где было сердце, делая это слишком медленно, слишком театрально. — Вот это сейчас прозвучало жестоко.

Клара вдохнула резко — слишком резко, — и отвела взгляд в сторону, словно там, на серой стене коридора, было что-то более безопасное, чем его глаза.

Штольц сделал один короткий шаг и расстояние между ними стало таким, что их дыхания почти смешались.

— Что, Бергер? — произнёс он тише, не повышая голос, наоборот, опуская его, заставляя слова скользить по нервам. — Боюсь… ты переживаешь. За меня.

Она вскинула голову, едва не уткнувшись ему в подбородок.

— Я переживаю за операцию, — отрезала она, стараясь звучать холодно, но голос подвёл её, сорвавшись на полтона. — А ты ведёшь себя как…

— Как кто? — он мягко перебил, чуть наклонившись.

Клара стиснула зубы.

Он видел, как она сдерживает слово, которое вертится на языке, и это доставило ему почти злое удовольствие.

— …как человек, которому пора идти, — сказала она наконец, выговаривая каждую букву, будто вырезая её ножом. — Просто… не дай мне потом тебя собирать по кускам.

Пауза повисла между ними тяжёлой плитой.

Он кивнул ей медленно, и на этот раз без ухмылки — очередная редкость, от которой внутри как будто щёлкнул какой-то невидимый триггер, потому что эта её неожиданная забота, спрятанная за колючками, была вкуснее любого адреналина.

— Приказ принят, фройляйн.

Клара будто споткнулась взглядом о его глаза, задержавшись на них лишнюю долю секунды, и этого было достаточно, чтобы он понял, что её злость — не броня, а повод не признаться себе в реакции, которая слишком быстро становится привычкой.

В следующее мгновение она резко отступила, будто он был раскалённым железом, стремительно развернулась, выпрямив спину, и пошла к лестнице, делая шаги ровными, правильными, но уже на второй ступеньке ускорилась, а на третьей почти побежала.

Хотя ни один мускул на лице не выдал смущения.

Штольц задержал взгляд на её спине, на тонкой линии шеи, на светлых волосах, впервые не собранных в хвост, и усмехнулся уже не ей — себе, потому что это было глупо, неправильно и слишком приятно.

— Бергер, Бергер… — пробормотал он под нос.

Глава 15

Ночь тянулась разлитым дёгтем. Двор заброшенного кирпичного склада дышал плесенью и холодом, а окна второго этажа светились ровным, больнично-жёлтым светом — слишком спокойным для происходящего внутри. Почему эти сектанты предпочитали мрачные, промёрзшие здания уютным домам — оставалось загадкой.

Штольц выскочил из машины первым. Сола мягко прыгнула следом, лишь хруст камня под лапами выдал её присутствие. Овчарка держалась настороженно: уши подняты, взгляд цепкий, шерсть на загривке приподнялась.

— Капитан! — один из дежурных подбежал к нему, переводя дыхание. — Там внутри заложник — Михаэль Гирднес… честное слово, святой человек какой-то, — он почесал затылок, подбирая слова. — Такого чистого и правильного досье я в жизни не видел: благотворительность, безвозмездность, пацифизм…

Штольц сжал губы, отводя взгляд к раздражающе красному кирпичу стен.

— Значит, нашли себе идеальную жертву, — мрачно бросил он.

Позади тяжело хлопнула дверца.

— О, капитан уже вещает философию, — хохотнул Кальтенбах, поправляя наушник. — Сейчас ещё о бренности бытия начнёт разглагольствовать.

— Бренность — это твоя стрижка, — буркнул Вирнер и серые глаза блеснули угрозой, но в голосе слышалась привычная братская язвительность.

Хартман подтянул ремень тактического жилета и фыркнул:

— Да он сегодня проснулся слишком радостным. Нервирует.

Гельднер лишь мельком оглядел каждого, проверяя, что все на месте, и отрывисто кивнул Штольцу:

— Внутри их минимум двенадцать. Окна заколочены. Свет — в глубине. Вероятно, ритуальная комната.

Пауза повисла плотная.

— Капитан, тот запах… вы почувствовали?

Штольц почувствовал ещё до того, как мозг обработал информацию.

Соленый, тягучий, странно тёплый, как будто старые иконы вместе с кровью обещали что-то за пределом человеческого понимания.

— Почувствовал, — отозвался он тихо. — Эта Матерь Сияния опять пытается показать зубы.

— Уверен, что хочешь брать Солу? — уточнил Хартман, почесав нос и оттягивая бафф. — Как бы она не испугалась всей этой дряни.

Сола в этот момент подняла морду и уставилась в окно второго этажа, будто видела сквозь кирпич и доски. Штольц провёл ладонью между её ушей, встретив тёплую шерсть и лёгкую дрожь под пальцами.

— Она идёт, — сказал он твёрдо, обрубая разговор на корню. Он верил в Солу. И в то, что она его не подведёт. — Если что-то не так — она первая это ощутит.

— Ладно, капитан, — Кальтенбах вздохнул, разминая шею. — Если она станет одной из них и нас всех прикончит Собака Сияния — я напишу жалобу. Посмертную.

— Не сомневаюсь, — хмыкнул Штольц, и в ответ раздались сдержанные усмешки, полными памяти о бессонных ночах, разрушенных планах и спасённых спинах.

Они приблизились к боковой двери, где ржавчина на сломанном замке ещё поблёскивала свежим изломом, не успевшим потемнеть под ночной сыростью. Воздух у порога стоял неподвижный, пропитанный чем-то старым, похожим на забытый погреб с мокрыми стенами.

Сола бесшумно выдвинулась вперёд, прижимаясь к ноге Штольца. Её тело едва заметно дрожало — не страхом, а тем звериным напряжением, в котором угадывалась тревога иной природы. Пасть была плотно закрыта, но лёгкая вибрация по корпусу выдавала: она улавливала не только звуки.

Штольц остановился, вслушиваясь.

Глухое бормотание из глубины здания нарастало. Казалось, стены пропускали наружу лишь отголоски, но не сам голос. Монотонный речитатив, разбитый на рваные фразы, перескакивающие с хрипа на визг.

Безумие, размазанное по звуку.

— По точкам, — произнёс он негромко. Голоса не поднял — но тон отсёк любые сомнения.

Вирнер занял позицию первым, скользнув в тень с оружием наготове. Его сухой кивок был коротким, как приказ самому себе.

Кальтенбах метнул взгляд на Штольца, подмигнул и толкнул дверь плечом. Разбитый замок жалобно звякнул, будто сопротивлялся по привычке.

Повисла тяжёлая тишина.

Штольц вдохнул ровно и глубоко — словно на секунду отодвинул от себя всё лишнее, оставив только предстоящий вход.

— Пошли.

Дверь резко ушла внутрь.

Запах крови, густой, насыщенный железом и чем-то сладковато-тухлым, сорвался в коридор стремительным ударом. С таким запахом сталкивались только те, кто видел трупы, пролежавшие не один час, но здесь он был… свежим.

В глубине тянули ноту.

Не пение в привычном понимании, а натужное извлечение звука, который прерывался хрипом и резкими выкриками, словно чьи-то лёгкие боролись за каждый глоток воздуха на пределе своих возможностей. Голоса наслаивались друг на друга, сбивались, возвращались, превращаясь в один длинный речитатив, от которого сводило челюсть.

Сола выдвинулась вперёд первой, подняв шерсть на загривке. Она напряглась всем корпусом, прижимая лапы к полу так, будто любой шорох мог сорвать хрупкое равновесие. Её глаза потемнели, зрачки расширились, и в тот же миг сознание Штольца резануло чужим восприятием, мгновенно вытеснившим реальность.

Мрак.

Колеблющийся свет свечей.

Тени, разрывающиеся на стенах, ползущие по кирпичу, цепляющиеся за углы и балки.

Штольц моргнул, вырываясь обратно, втянул воздух, сдерживая дрожь, прошедшую по позвоночнику, и, не опуская руки с оружия, наклонился к Солe, проведя ладонью по её шее, успокаивая не столько её, сколько себя.

— Спокойно, — выдохнул он, удерживая голос.

Они двинулись дальше.

Коридор, расширяясь у поворота, выводил в низкое помещение, стены которого были покрыты копотью, разводами и подсохшими подтёками крови, оставшимися не от одного удара, а от многократного, методичного действия. Пол был усыпан свечами, переплавленными в уродливые комки, расползшимися в воск, застывший слоями; чёрные фитили торчали из них, торопливо догоревшие и оборванные.

Белые фигуры стояли кругом.

Платья висели на них, пропитанные дымом и потом, подолы были испачканы чем-то тёмным, липким, впитавшимся в ткань. Некоторые качались, продолжая бормотать, другие, запрокинув головы, шептали в потолок, удерживая ладони над грудью, будто слушали собственные рёбра.

И только двое в помещении были не в ритуальной одежде.

Первый заложник сидел на стуле, привязанный так туго, что верёвки впились в кожу, разрезая запястья и лодыжки, оставляя красные, мокрые полосы. Лицо у него было серым, губы пересохшими, глаза полузакрытыми, но грудь всё ещё поднималась, выдавая слабое, рваное дыхание. Он был жив, удерживаемый на грани, не из жалости, а по необходимости.

Второй лежал у дальней стены.

На каменной плите, исцарапанной и покрытой вырезанными желобами, залитой бурой коркой. Тело было разложено так, будто его укладывали сознательно, придавая позе правильность, требуемую ритуалом. Голова свисала с края, удерживаемая только узкой полосой кожи и мясом, уже начавшим отходить; кровь, не успевшая свернуться до конца, стекала по шее густыми струйками, собираясь в вырезанных канавках и уходя вниз, к основанию плиты.

Глаза мужчины оставались открытыми.

Взгляд застыл, распахнутый и стеклянный, рот был приоткрыт, губы растянуты в немой попытке вдохнуть, язык чуть выступал наружу. Тело ещё не успело остыть полностью, и от него поднимался едва заметный тёплый пар, смешиваясь с запахом крови, усиливая сладкую, тухлую ноту.

У подножия плиты стояло существо.

Оно дышало, хрипло втягивая воздух и выдыхая с коротким смешком, не похожим на человеческий. Тело было вытянутое, иссушенное, покрытое пепельной кожей, местами облезающей, местами натянутой так плотно, что под ней проступали костные дуги. Спина была согнута, плечи торчали углами, шея казалась слишком длинной, удерживающей голову в неправильном наклоне.

Руки свисали ниже нормы.

Пальцы были длинными, суставы искривлёнными, ногти — тёмными, острыми, неровными, покрытыми засохшими следами. Черты лица читались плохо, будто оно формировалось не до конца: впалые щёки, натянутые губы, провалы глазниц, в которых свет не задерживался.

Существо медленно повернуло голову.

И Штольц понял, что оно услышало их ещё до того, как дверь открылась.

Он широко распахивал глаза, не мигая, и время от времени дёргал головой, прислушиваясь к чему-то, что происходило не в помещении — в его собственной черепной коробке. Казалось, он ловил чужие голоса, проходящие сквозь него, как сквозь пустую трубу, и всякий раз, когда звук становился громче, его губы начинали двигаться быстрее, выплёвывая слова, не складывающиеся в смысл, но цепляющие внутренности тем, что в этом бреду ощущалась настоящая, вонючая истина:

— Свет идёт по кругу… круг не знает света… Мать вернётся через кости… кровь помнит… кровь плачет… ахах—ха—ха—ха…

Раздался сухой и ломкий смех, в нём слышалось не веселье, а звук изнутри разрушающегося человека, у которого уже не осталось границ между разумом и гнилью. Он смеялся так, что казалось, ещё секунда, и с зубов посыплется эмаль, перемолотая собственным экстазом.

Волосы на его черепе висели клочьями, спутанные, жирные от пота и грязи, как будто их вырывали и бросали обратно, не заботясь о том, как это будет выглядеть. Скулы выпирали острыми гранями, губы были растрескавшимися, а в уголках рта густо засела кровь — старая, уже запёкшаяся, смешанная со свежей, которую он лениво слизывал с шеи несчастного, лежавшего рядом, который уже ничему не сопротивлялся. Движения языка были медленными, уверенными, почти бытовыми. Ему определенно доставляло это удовольствие.

Грудная клетка ходила рваными толчками — не дыхание, а пародия на жизнь. Организм работал по инерции, не понимая, зачем ещё держится. Он стоял на четвереньках у подножия ступеней, облокотившись на ладони, запачканные в крови, и, заметив Штольца, резко поднял голову, и поднял так быстро, что шея хрустнула, достигнув слуха отряда. В бездонных глазницах вспыхнули алые огоньки.