Затемнённый

И только убедившись, что никто не двигается, никто не ползёт, никто не тянется к ним когтями, Штольц достал рацию, щёлкнул переключателем и сказал сорванным, хриплым голосом:

— «Альфа-три» на связи… срочно нужна подмога в секторе «Падение». Живыми, желательно… множественно. И… — он выдержал паузу, глядя на колено-павших тварей, — если найдёте огнемёт — принесите. Два. На всякий случай.

— Принято… что у вас там? — раздалось в динамике.

Штольц устало и зло усмехнулся, ощущая привкус крови во рту.

— Церковный хор, мать его… и я тут, походу, дирижёр.

Сзади кто-то тихо, нервно хмыкнул. Не от веселья, скорее от шока, от того, что мозг цеплялся за любой звук, лишь бы не утонуть в этой тишине.

Штольц убрал рацию, медленно обвёл взглядом подвал и произнёс вслух, почти спокойно:

— Не стрелять. Пока не поднимутся.

Сола тихо зарычала. Серебристый свет в её глазах не гас, она не моргала, продолжая смотреть в темноту, внимательно следя за этой коленопреклонённой армией.

И в тишине, густой, натянутой до предела, из глубины снова донеслось…

Не слово. Не звук. Не шорох.

Обращение.

Чужое присутствие, протянувшееся к нему невидимой рукой.

И звали именно Штольца.

Глава 17

— Это какой-то пиздец… — выругался Кальтенбах, затягивая потуже жгут на бедре уже сидя в машине. — Я в ахуе…

Он повторял это будто заклинание, но пацаны не реагировали.

Вирнер, бледный как мел, сидел, привалившись к Гельднеру, глаза закрыты, дыхание частое. Гельднер всё проверял пульс, боялся.

Сидевший на лавке Хартман, облокотился на колени и держал перебитую кисть, уткнув взгляд в пол. Он даже не моргал, всё прожёвывал заново, секунду за секундой то, что видел в подвале.

Штольц молча сидел в углу, почти нервно оттирая корочки крови с лица, а она была даже не его. На него смотрели. Он чувствовал, как созревают вопросы в их головах, как придумываются различные оправдания тому, что произошло, но ничего не спрашивали.

Он сам не понимал, как связать его «избранность» с тем, что произошло. Как он мог чувствовать, как взгляды — пустые, вывалившиеся, впавшие, немигающие — прицепились к нему ржавыми крючьями?

Почему, когда он сказал всем встать, совершенно не веря в результативность, — все мертвецы поднялись, как один. Хруст разломанных суставов, шлепки плоти по камню — будто кто-то заставил двигаться старые манекены — всё разнеслось эхом по темноте подвала. Некоторые вставали неправильно, извернувшись под неестественным углом, стоя на переломах, но всё равно вставали в строй.

Волк заставил их собраться в одну кучу в центре, и десятки тел, цепляясь, волоча внутренности, начали медленно сгружаться в один гигантский, дрожащий от посмертных спазмов, вал, как мусор, который метлой гонят в угол.

Как раз к этому моменту подоспела подмога: фонари хлестнули по мраку, рождая вопросы — много вопросов, — потому что вся вторая штурмовая группа застыла как вкопанная.

Никто не произнес ни слова. Звенела оглушительная тишина, помимо хрипов мертвецов. Потому что никто не мог дать объяснения, почему часть трупов стоит на коленях, а вторая — свалена в аккуратную, будто подготовленную для кремации, груду.

И все смотрят в одну точку. На одного человека.

На Штольца.

Пока бойцы помогали раненому отряду выбраться на свет, никто не говорил. Даже новой шутки не прозвучало, у ребят был такой вид, будто они впервые в жизни не знают, как можно попытаться осмыслить происходящее.

Штольца подняли под локоть — он держался, хотя шатало так, что мир сворачивался в коридор.

Солу увели за ошейник, она продолжала коситься на мертвецов, но молчала.

Кто-то из подмоги процедил:

— Сжечь всех.

— Всех, — повторил Штольц без выражения, как будто голос у него тоже умер.

Огнемёты загудели. Пламя рвануло вверх, слизнув закоснелую плоть. Никто из трупов не закричал. Они горели молча, послушно, недвижимо, будто ждали этого очень долго, и смотрели в одну точку до тех пор, пока глаза не полопались.

***

Коридор базы казался слишком тихим пристанищем после произошедшего на вызове.

Привезенный в медблок Кальтенбах ругался, его «блядь» звучало с завидной регулярностью, пока дежурные врачи стягивали жгут и вкалывали обезбол в бедро. Хартман устроился у стены с наложенной шиной; лицо у него стало плоским, выжженным, взгляд — пустым и упрямым. Он смотрел в одну точку, не реагируя на суету вокруг, словно всё ещё находился в подвале, а Вирнера уже подключали к капельнице, почему-то Сола, положив ему морду на колени, не отступала ни на шаг.

А Штольц стоял рядом и успокаивающе гладил Солу по загривку, словно пытаясь убедить самого себя в существовании чего-то живого. Его движения были размеренными и уверенными, но Гельднер, стоявший чуть позади, не мог избавиться от чувства подозрительности. С того момента, как они вернулись, он держал дистанцию, наблюдая за Штольцем с холодной внимательностью.

Кто-то из дежурных окликнул Вольфа и сообщил, что его вызывает начальник. Он кивнул и провел ещё раз взглядом по своим ребятам, ощущая, как колотится его сердце, как оно болит за каждого парня в своем отряде.

Он чувствовал, как внутри него поднимается волна ярости и бессилия. Эти ребята не должны были страдать, не должны были оказаться в этой ситуации. Он должен был быть сильнее, должен был предусмотреть все, ведь они не заслуживают этого кошмара так, как заслуживает он...

— Сидите. Лечитесь. Никто не умирает без разрешения, — привычно сурово бросил он, не без тени юмора.

Кальтенбах хмыкнул сквозь боль.

— Волк, ты сам-то жив? — тихо пробормотал Гельднер из угла, держа руки скрещенными на груди.

— Живее всех живых, — «к сожалению» хотел добавить, но последний раз погладил овчарку и проследовал к дверям. — Сола за старшую.

В подтверждение принятого приказа, собака коротко гавкнула.

Кабинет начальства находился на третьем этаже здания, в самом дальнем углу коридора. Формально — кабинет, где удобно прятаться от подчинённых. По факту — крепость, откуда всё было видно. Огромные окна открывали обзор на территорию базы: кто куда идёт, кто курит, кто тащит контрабандный кофе, а также кто снова забыл застегнуть форму.

Полковник Йоханнес Марик обожал контроль так, как другие любят алкоголь: всё, что попадало в его поле зрения, он смачивал подозрением. Разветвлённую систему камер он лелеял почти как детей — каждая смотрела, фиксировала, докладывала. Он знал, кто чихнул в казарме и кто задержался в гараже на три минуты дольше положенного.

И именно потому, что медблок подчинялся другому управлению, Штольц так часто там ошивался. Там Марик не мог его достать, не мог выть в рацию, не мог докопаться до каждой мелочи.

И, что особенно бесило полковника — все операции Штольца были успешными, даже если он нарушал половину уставов и треть прямых приказов.

Марик ждал его, сидя за массивным столом из тёмного дерева, который больше подходил судье, чем человеку в погонах. Морщины на лице лежали так глубоко, будто в них кто-то держал гравий. Глаза — холодные и яростные одновременно, словно свинец, на который подули огнём.

Крупные и жилистые руки, привычные к оружию, сейчас держали только ручку, которой он выбивал нервный ритм по столешнице.

Когда в дверях показался Штольц, Марик криво улыбнулся. Улыбка была скорее как огрызание, вытянутое уважение, перемешанное с раздражением.

Он указал на стул:

— Садись, Штольц.

Капитан даже не дёрнулся, стоял, будто столб, ладонь всё ещё чуть дрожала от адреналина, который шёл за ним по пятам. Он спрятал руку за спину.

— Я постою, — сухо ответил он.

Марик едва заметно дёрнул щекой. Он ненавидел, когда этот упёртый ублюдок не выполнял даже простейших распоряжений. Ненавидел, что никогда не мог реально прижать его — слишком ценен, слишком результативен. И ненавидел, что каждый раз, когда Штольц делал что-то «по-своему», штаб потом праздновал ещё одну идеально закрытую операцию.

Полковник тяжело вздохнул. Он давно мечтает поставить строптивого пса на поводок, но знает: этот пёс кусает за руку.

Марик едва заметно сжал пальцами ручку, стараясь в этом жесте скрыть свои эмоции.

— Тогда стой. И объясняй.

Вместо тишины, кабинет охватило ощутимое давление.

— Мне уже доложили, что в подвале вместо зачистки вы устроили… представление.

Штольц даже не моргнул.

— Зачистка проведена. Объект ликвидирован.

— Не прикидывайся идиотом, — голос Марика стал ниже. — Вторая группа видела тела. Организованно сложенные, как по команде.

Пауза. Марик проверяет реакцию Штольца, надеясь зацепиться даже за микроэмоцию, но ещё не понял, что не с тем связался.

— Мне нужно понять, капитан, это совпадение... или ты что-то недоговариваешь?

Штольц чувствовал, как внутри снова поднимается тот же холод, что в подвале. Взгляды. Колени, ударившиеся о камень.

Он выдержал взгляд полковника.

— Если бы я знал, что это было, я бы доложил первым.

Это была практически правда правда. И Марик проглотил эту наживку, вот только легче от этого не стало.

Полковник медленно откинулся в кресле.

— Они поклонились тебе, Штольц?

Вопрос прозвучал спокойно. Слишком спокойно.

Он наклонился вперёд:

— Не делай вид, будто ты неприкасаемый, Штольц.

Вольф сцепил руки за спиной и стоял неподвижно в ожидании того, что решил поведать Марик. Этими нелепыми и бесполезными попытками заставить его признать власть полковника он был сыт по горло. И если раньше ему доставляло удовольствие раздражать его, то сейчас это превратилось в нудную рутину, от которой он старался скорее избавиться.

Марик наконец откинулся в кресле и выпустил несчастную ручку из пальцев. Та откатилась к краю стола и замерла.

Наступила плотная, масляная тишина, в которой было слышно, как за стенкой кто-то хлопает дверью. Штольц стоял, не двигаясь, руки за спиной, взгляд слегка расфокусирован, чувствуя ещё запах крови под ногтями.

— Ты знаешь, — начал он, переплетая пальцы и медленно, почти ласково сжимая их, — что дело 47-С было закрыто не просто так.

Штольц коснулся взглядом его рук, отмечая бледность кожи, но продолжал молчать.

Марик продолжил:

— Когда я начинал службу, тогда… всё выглядело иначе. Я тогда верил, что истина где-то есть, что кто-то просто недоглядел, что всё дело можно раскрыть, если попробовать ещё раз.

Он улыбнулся холодной и пустой улыбкой, кинув взгляд на окно.

— Никто не понимал, что происходит, пока наверху… — он поднял глаза к потолку, что несколько смутило Штольца, — …нам не объяснили природу пророков.

Пальцы старика дрогнули, а челюсть Вольфа сжалась, глаза превратились в узкие щелки. Кабинет, хоть и просторный, вдруг стал тесным, словно перекрыли кислород.

— Истинный пророк должен питать Матерь. Это старая схема, древнее всех наших архивов. Ритуал прост: пророк дышит — Матерь спит. Пророк молчит — Матерь голодна. Пророк умирает — Матерь просыпается, чтобы создать нового.

Штольц почувствовал, как внутри всё стало каменным, сердце ускорило свою работу, совершенно отказываясь верить в услышанное. Слишком большая осведомленность у Марика по этому делу. Сам Штольц начал разбираться в этом буквально недавно, а полковник был слишком «в курсе», будто он знал это уже слишком много лет для смертного. Не к добру это.

Йоханнес постучал пальцем по столу.

— Они не выбирают своё существование добровольно. Их выбирают.

В кабинете стало тихо настолько, что слышно было, как работает вентиляция.

— И каждый раз, когда появляется новый, — продолжил Марик, — вокруг него начинает меняться поведение… объектов.

Слово «объектов» он произнёс подчёркнуто сухо.

— Они слушаются. Они собираются. Они ждут приказа, — он упёр взгляд на Штольца, не теряя надежду спровоцировать его хоть на что-то. — А потом за этим пророком приходят.

Полковник приподнял брови, и без этого морщинистый лоб, съехался складками.

— Ты понимаешь, о чём я, капитан?

Штольц не ответил сразу. Он вспомнил десятки тел, замерших в ожидании его слова.

И ощущение, что в тот момент он не один принимал решение.

— Я понимаю, что зачистка завершена, — произнёс он наконец. — И что мои люди живы.

Марик смотрел на него долго.

— Тот тогдашний пророк исчез… как твои предшественники говорили… «испарился». И Матерь начала темнеть. Трупы, тела, пропавшие люди. Система рухнула, чтобы закрыть дело, требовались… жертвы. Их отдавали ей, чтобы она насытилась и снова легла спать.

Он чуть наклонился вперёд, продолжая поддерживать зрительный контакт. Его глаз дернулся, Штольцу показалось, что там проскочило даже что-то безумное, но одернул себя. На первое время.

— Похоже, ты сейчас её… последняя надежда, Штольц. И если ты перестанешь…

Он осёкся, когда увидел, как взгляд Штольца ещё больше сузился. Слева, на шее Марика, под воротником, где тот неловко почесал кожу, блеснул полукруглый след. Нечёткий, местами слегка припухший, уже начавший синеть, но определенно — укус.

Кровь в венах Штольца перестала циркулировать, но он не шелохнулся, только внутри что-то взвилось, как ярость животного. Лёгкий, но чёткий инстинкт: опасность.

Опасность, которая сидит прямо перед ним, ровно дышит и говорит о вещах, о которых не должен знать.

Марик не заметил, что его выдало, или заметил, но не придал значения. Он продолжал говорить самым странным, бесцветным голосом, смотря будто сквозь Штольца:

— Пророк должен был вести. Должен был указывать дорогу, но он исчез. Тогда Матерь сказала: раз нет пророка, будет другое, — он поднял глаза — тусклые, затуманенные, как у умирающего зверя.

И именно в этот миг Штольц ясно понял: разум Марика не был ему подконтролен. Это был уже не разговор начальника и подчинённого. Это — послание.

Переданное через него.

Ладонь, будто сама по себе, потянулась к кобуре. Медленно, бесшумно. Это всего лишь привычное движение, сделанное сотни раз.

Марик заметил движение и его взгляд резко сфокусировался:

— Ты что делаешь, капитан? — спросил он хрипло, будто его поймали на чём-то непристойном.

Штольц не спешил отвечать, его пальцы соскользнули на рукоять пистолета, обхватывая его всей ладонью. Он чуть наклонил голову, изучая начальника, словно определяя — сколько в нём человека, а сколько отдано… ей.

— Небольшая проверка, полковник, — произнёс он медленно, с хищной спокойной наглостью, которая всегда бесила Марика. — Кажется, у вас... вот тут что-то.

Волк показал на шее у себя. Марик не двинулся. Не удивился и не поднял руку, чтобы проверить, о чём говорит капитан в его кабинете, потому что тот, кто говорил его ртом, понял, что его так глупо и нелепо раскрыли.

По крайней мере, так думал, Штольц, пока Йоханнес не усмехнулся с неприятной снисходительностью.

Руки Марика потянулись к воротнику и принялись развязать галстук. Оголив кожу шеи, его пальцы прошлись по шрамам, покрывающим всю закрытую от людского взора площадь тела, будто по знакам отличия, полученным за преданность.

— Это… — он провёл костлявым пальцем по свежему укусу, который начал чернеть по краям, — не то, что выдумывает твоя боевитая голова, Штольц, — он вскинул взгляд. — Это честь. Это сделает меня бессмертным.

Штольц мягко хмыкнул, сильнее сжав пальцы на пистолете. Реальность всё же оказалась нечто иной: Марик добровольно согласился стать посыльным.

— Почётные грамоты у вас, полковник. Всегда любил людей с богатым послужным списком… — он кивнул на шрамы. — Но знаете… для бессмертия уже, по-моему, поздновато.

Голос его был почти ласковым, любой нормальный человек после такого тона пошёл бы проверить, не целится ли капитан ему в колено, но Марик взревел, ударив кулаком по столу, поднимаясь с кресла, которое тут же, скрипя, укатилось и ударилось в шкаф за ним. Его глаза вспыхнули чем-то совершенно нечеловеческим, под старой плотью дрогнул горячий, слепой фанатизм.

— Ты!.. — он указал пальцем на Штольца, челюсти его были сжаты, он выплевывал слова. — Ты смеешь… смеяться над ЕЁ даром?

Голос рвался и срывался.

Штольц стоял спокойно. Как всегда, когда кто-то орал ему в лицо, будь то террорист, начальник или озверевший, запуганный мужик с кухонным ножом. Он понимал, что оказался лицом к лицу к неожиданному повороту судьбы, но он был не из тех, кто поджимает хвост или подчиняется так легко.

Если Матерь Сияния его не сломала, какой-то вшивый полковнишка с бьющимся от страха сердцем его точно не остановит.

— Смеюсь над вами, полковник. Вы же про это спрашивали, — Штольц старался говорить не вызывающе, чтобы не дай бог не спровоцировать, хотя было крайне тяжело. Для завершения картины умиротворения не хватало только зубочистки между зубов.

Марик схватился за край стола, будто хотел перевернуть его, но дубовый стол не поддался ему, что, походу, вывело его ещё больше из себя.

— Ты уклоняешься! Всегда уклонялся! Оспаривал приказы, ломал планирование, делал всё по-своему!

Он снова ткнул пальцем в Штольца:

— И у тебя получалось! Успешные операции! «Интуиция»! «Чуткость»! — голос сорвался на карканье. — Да ты просто не знал, что СЛУЖИШЬ ЕЙ! Подсознательно! Неосознанно! Но ты ВСЕГДА был её!

Ноги Штольца напряглись, колени чуть подогнулись, чтобы быть готовым отразить что угодно, что могло прилететь в него от новой непредсказуемой стороны начальника. Ему не нравилось, когда ему указывали на принадлежность к кому-либо. Особенно, когда говорили о принадлежности к Матери Сияния.

— Спасибо за диагноз, полковник. Психиатры будут в восторге.

Марик зашипел, как старый кот, хвост которого прижали дверью.

— Я понял это только недавно… — продолжил он, заходя кругами вокруг стола, будто зверь, который выбирает, с какой стороны кинуться. — Когда нам принесли тот рапорт, рапорт сектанта, того безумца из ангара пару дней назад, что вышел из подвала весь в крови и говорил о Пророке.

Он резко наклонился к столу.

— И он указал на тебя. На тебя, Штольц!

Сам Штольц молчал, ведь он понимал, о каком рапорте речь, он лично присутствовал на допросе тогда, вспомнив о деле тридцатитрехлетней давности, но именно это молчание Марик воспринял как признание.

Полковник величаво и медленно выпрямился, полный мелкой самоуверенности, которой бывает полон человек, выбравший тьму добровольно.

— Матерь Сияния слишком сильна, — гортанно прошептал Марик. — Её волна накрыла город, и остановить её — бессмысленно. Но я… — пальцы его провели по шрамам на груди, — я подчинился.

Он умиротворённо улыбнулся, словно держал в руке фотографию своей малышки-дочери и вспоминал, как она сделала первые шаги.

— И она обещала мне бессмертие.

Штольц покачал головой, услышав это во второй раз. Видимо, желание жить вечно слишком сильно вцепилось в голову Марика.

— Полковник… — он чуть наклонил голову, как будто с сочувствием. — По-моему, вас уже начали есть задолго до того, как пообещали оставить живым.

Марик взвыл.

— Ты! Ты виноват! — он ударил кулаком по груди, по шрамам, что виднелись за расстёгнутой рубашкой: — Пророк ходил по моей базе, дышал моим воздухом, выполнял мои приказы — и НИ-ЧЕ-ГО НЕ ДЕЛАЛ!

Он шагнул вперёд, глаза горели, словно его подожгли изнутри.

— Именно поэтому хаос разросся! Именно потому что ты — НЕ служишь ей! Потому что ты сопротивляешься!

Он подошёл к Штольцу вплотную — так близко, что их взгляды сцепились, как ножи, но выглядело всё равно чуть нелепо ввиду высокого роста Штольца.

— Матерь Сияния — сила, которой нельзя противостоять. Я понял. Я принял. Мне… легче подчиниться.

Штольц смотрел на него долго. Очень долго. Сочувствия в его глазах было больше, чем какой-либо злости, ведь он смотрел на труп, который ещё не понял, что умер.

— Знаете, полковник…

Он медленно поднял руку с пистолетом.

— А мне легче стрелять.

Глава 18

Марик зарычал.

Низко, надсадно, будто внутри него что-то скреблось о рёбра, пытаясь найти щель. Горло дёрнулось, кадык съехал в сторону, и следующий вдох прозвучал уже не человечески — с пузырящимся присвистом.

Его тело выгнулось назад резкой, неестественной дугой. Позвоночник натянул кожу так, что под рубашкой проступили острые выступы позвонков. Пальцы вцепились в край стола, ногти с хрустом пошли трещинами, один сорвался, оставив на лакированной поверхности кровавую полосу.

И стало ясно — человек в этой оболочке больше не жил.

Лицо не менялось. Оно расползалось.

Кожа потемнела, натянулась, истончаясь до полупрозрачной плёнки. Под ней зашевелились тёмные жилы, перекатываясь, как черви в сырой земле. Что-то изнутри давило на скулы, раздвигая кость. Челюсть перекосило — сначала едва заметно, потом рывком, с сухим щелчком, будто её провернули в суставе.

Глаза провалились глубже, утонув в тени. Белки покрылись мутной сеткой. Из зрачков проступил янтарный свет — гнилой, вязкий, как жир на остывшем бульоне.

Позвоночник треснул. Один позвонок за другим, с влажным, приглушённым хлюпаньем, словно их вытаскивали из мясной массы. Плечи дёрнулись, грудная клетка расширилась, потом сжалась, и под рёбрами отчётливо обозначилось движение — что-то толкалось изнутри, раздвигая кости.

Рубашка разошлась по шву.

Зубы полезли вперёд. Дёсны лопнули, выпуская густую тёмную кровь. Из них, как шипы, выдвинулись тонкие игольчатые клыки, цепляясь друг за друга, скрежеща.

Марик — или то, что от него осталось, — запрокинул голову, и кожа на шее пошла трещинами.

Она больше не держалась.

По линии скул и под ушами побежали разрывы. Лоскуты отслаивались, медленно сползая вниз, цепляясь за воротник, за пуговицы. Под ними открывалась серая, жилистая плоть — плотная, влажная, лишённая человеческого рисунка. Мышцы там двигались иначе, перекатываясь волнами, не совпадая с привычной анатомией.

Старые морщины исчезли не потому, что существо стало моложе. Просто это больше не было лицом. То, что выбиралось наружу, носило человеческое тело как форму. Как временную оболочку. Как кожу, снятую с кого-то другого.

И служило Матери Сияния задолго до того, как получило имя, звание и кабинет с дубовым столом.

Штольц смотрел, не моргая.

Такая же тварь сидела перед алтарём. Такой же череп он размозжил несколько часов назад.

Существо сорвалось с места рывком, слишком быстрым для человеческих сухожилий. Ноги сработали с запозданием, корпус ушёл вперёд, будто его толкнули изнутри. Стол опрокинулся, по полу прокатилась ручка, оставляя тонкий след в чёрной жиже.

Штольц выстрелил, не доводя руку до полной вытяжки.

Дважды.

Пули вошли в грудь: одна чуть ниже ключицы, вторая ближе к солнечному сплетению. Тело дёрнулось, но скорее от инерции, чем от боли. Из отверстий хлынуло нечто густое, почти маслянистое, чёрное, и потекло тяжёлыми каплями, липкими, тянущимися, пахнущими старым мясом, забытым в тепле.

На долю секунды существо замерло, будто прислушиваясь к тому, как внутри него перекатывается разрушенное.

За дверью уже поднимался шум — крики, мат, лязг оружия. Кто-то бил плечом в замок.

Носферату повернул голову к окну.

Штольц перезарядил оружие, не сводя глаз. Пустой магазин выпал, новый щёлкнул на место.

— Только попробуй, мразь, — произнёс он тихо.

Оно не попробовало.

Оно прыгнуло.

Стекло разлетелось наружу, осколки впились в его кожу, но не замедлили. Тело вытянулось в воздухе, суставы распрямились под невозможным углом. На мгновение оно зависло, распластанное, как выброшенная кожа.

И исчезло за кромкой третьего этажа.

Штольц шагнул к окну.