Затемнённый

Улыбка широко и неестественно расползлась по его лицу. И Штольцу было достаточно этого, чтобы понять, что внутри не демон, а человек, добровольно согласившийся превратиться в помойку для чужих голосов.

— Ты опоздал… но она нет… она уже дышит в твоём сне…

И снова всхлип-пересмешка, проскользнувший по помещению мерзким шорохом. Он хихикал, задыхаясь, давясь собственной слюной, и в этом смехе звучало гадкое извращенное наслаждение, что мир можно ломать голыми руками, и никто не успеет его остановить.

Сола яростно и низко зарычала, протащив звук по коридору. У парней за её спиной невольно напряглись мышцы. Зрачки овчарки расширились, затянув радужку почти полностью.

Штольц поднял руку, заставляя группу замереть.

Сердце глухо стукнуло один раз, собирая кровь в висках и оставляя во рту металлический привкус.

И началось.

Сектанты завыли, сорвавшись с мест, как свора зомбаков, и их крики не были криками людей, которым страшно, это было ликование, истеричное, разболтанное, жадное. Команда Штольца вошла тихо, сработав на рефлексах, но воздух в помещении уже через секунду разорвался выстрелами и матом.

Прозвучал первый выстрел.

— Контакт! — рявкнул кто-то из своих.

— Блядь, работаем!

Сектанты бросались вперёд, не думая о том, что их разорвёт, что их пробьёт, что им оторвёт половину лица. Они не берегли кожу, не берегли кости, не берегли глаза, смерть для них была не угрозой, а наградой, вписанной в их грязную службу Матери Сияния. Их оказалось больше, чем говорили: не двенадцать — и близко нет. Тридцать? Сорок? Они выползали из проходов, из углов, из темноты, налетая плотной массой, и в этой массе мелькали белые ткани, потные лица, расширенные зрачки, открытые рты, из которых вылетали молитвы и слюна.

И Штольц наконец понял, откуда тянуло гнилью.

Этот уродец, стоящий на четвереньках у подножия, визжащий пророческий мусор, управлял ими не словами — он заражал их собственным безумием, бросая его в воздух, как плесень. Его смех бил в виски, и он умудрялся звучать даже сквозь выстрелы.

— Огонь на поражение! Всех, к чёртовой матери! — рявкнул Штольц и эхо съели визги сектантов.

Пули прошли по толпе, вырывая куски мяса, ломая плечи, разрывая животы. Люди падали на колени, не сразу понимая, что из них уже выходит жизнь, а затем валились на пол, дёргаясь, булькая кровью. Кто-то, лежа лицом в грязи, всё ещё пытался шептать: «Сияние… свет… мать…», захлёбываясь собственной красной пеной, и этот шёпот был самым отвратительным из всех звуков, потому что в нём оставалась вера.

Но носферату… выгнулся, сорвавшись с места и двинулся рывком, ломая суставы, переставляя конечности так, как переставляют лапы насекомые. Он летел, собираясь прыгнуть прямо в глотку Штольцу, уже заранее раскрывая рот, уже предвкушая, уже облизываясь.

Сола была рядом. Сука с яйцами побольше, чем у половины спецподразделений страны.

Штольц шагнул вперёд, поднял ствол, ловя его движение, удерживая прицел на этом перекошенном лице. Безумец летел на них, устремив когти вперёд и подкрашивая всё рваной улыбкой.

И вдруг он остановился.

Увидел Солу.

Его тело сжалось, будто в него ударили током, и вместо прыжка он отпрянул назад, отползая, забиваясь в собственные руки, заторопившись шептать, запинаясь, словно слова выстреливались из него сами, не проходя через разум:

— Когда… когда пророк свяжет свою жизнь с чистым созданием… свет обрушится… власть падёт… падёт… падёт…

Он дрожал весь, до костей. Зубы стучали так громко, что их было слышно даже сквозь выстрелы и крики.

Штольц моргнул.

— Чего, блядь?

Носферату перекосило. Он забился на земле, извиваясь, как червь на соли, продолжая лепетать, захлёбываясь слюной и смехом:

— Чистая… белая… та, что отнимает силу… ах-ха… ха… пророк… пророк…

Штольц не стал играть в расшифровщика.

— Сола. Фас.

Овчарка сорвалась с места, врезавшись в него всей тяжестью, и сомкнула челюсти на плече. Под зубами с влажным хрустом подались мышцы и сухожилия. Безумец издал тонкий, нечеловеческий визг, способный вывернуть желудок. Он вслепую полоснул когтями, однако зацепил лишь воздух: Сола уже дёрнула его в сторону и продолжала рвать, не разжимая челюстей.

На землю летели ошмётки ткани, клочья кожи, влажные, липкие куски, и кровь стекала по её морде, смешиваясь со слюной.

Он бился под ней, пытаясь отползти, пытаясь вывернуться, но она удерживала, вгрызаясь глубже, вытаскивая из него то, что он сам давно отдал Матери Сияния.

И в этот момент Штольц понял одну вещь, простую и неприятную: Сола не просто слушалась. Она знала, кого рвать.

Штольц медленно подступил, когда после пиршества Сола отошла назад, навёл ствол на голову и присел рядом, не торопясь, будто делал рутинную работу, которую всё равно придётся закончить. Запах, забивающий горло, заполнил весь подвал.

Носферату, захлёбываясь чёрной слюной и кровью, ещё пытался говорить, судорожно открывая рот, выплёвывая слова вместе с пузырями:

— Свет… тьма… чистая… пророк… вы… вы не понимаете…

Штольц посмотрел на него сверху вниз, задержав взгляд на перекошенных губах, на дёргающемся горле, на глазах, в которых всё ещё плясало безумие, и уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Понимаю достаточно.

И, не меняя выражения лица, нажал спуск.

Глава 16

Пуля вошла в череп безумца почти бесшумно, с коротким глухим хлопком. Кость на мгновение поддалась, уступив, и в помещении дрогнуло ощущение, что сама реальность сжалась, проглотив смерть.

Алые глаза метнулись к Штольцу.

От рваного отверстия по коже расползались чёрные прожилки, ветвясь, разламываясь на тонкие нити, уходя под ключицы и по рукам. Тьма, разлитая по венам, бежала вниз, стремительно, жадно, превращая тело в нечто пустое и чужое. Внутри ещё шевельнулся остаток упрямой, проклятой воли, цепляющейся за плоть.

— Вы… связаны… связаны… связаны… цепью… которую не разорвать… пока она вас не разорвёт…

Фраза рассыпалась на хрип и слюну.

Штольц даже не успел выругаться.

Труп дёрнулся раз, другой и начал оседать. Кожа, потеряв натяжение, сползала складками, серела, трескалась, обнажая под собой сухие тёмные узоры, напоминавшие корни, проросшие изнутри наружу. Всё происходило стремительно, не останавливаясь, будто сила, державшая его здесь, отозвала руку и отвернулась.

По горлу ударила едкая гарь, оставив привкус свечного копчения и чего-то гнилого, человеческого.

Через мгновение от тела осталось только вытянутое пятно на плитах. Оно дрогнуло, потянулось по камню, как живая грязь, и растворилось, оставив после себя лишь запах и мерзкое чувство, что здесь только что прошёл кто-то невидимый. Как тени, оставшиеся после взрыва в Хиросиме.

Сола отпустила остатки этой дряни раньше, чем они успели окончательно рассыпаться.

Шерсть на её загривке поблёскивала серебряными всполохами. Отпрыгнув, она мотнула головой, стряхивая кровь, и на миг её глаза вспыхнули чем-то странно древним, что понял только один из отряда. По коже Штольца прошла дрожь, на секунду он увидел происходящее её взглядом — чужим, перекрученным, собранным не из привычных очертаний, а из запахов, движения, тепла и звука.

По коже Штольца прошла дрожь, и пространство перед ним на миг потеряло привычный порядок. Запах крови оказался ближе каменных стен, движение — важнее формы, а люди за спиной вдруг обозначились не лицами и силуэтами, а теплом, дыханием, знакомыми следами.

Через секунду всё исчезло.

— Твою ж мать… — выдохнул он, не отводя от неё глаз.

Сола была не просто дрессированной собакой. Не просто оружием.

Она была его проводником.

Позади зашуршали шаги.

— Капитан… — Вирнер стоял, зажимая плечо. Держался он на ногах чисто из принципа, а не по состоянию. — Всё чисто. Но…

Он оглянулся туда, где минуту назад валялось тело. Губы его дрогнули.

— Оно… исчезло?

Штольц не ответил. Просто не знал, что сказать.

Опустив взгляд, он сжал челюсти, внезапно до боли захотев, чтобы всё происходящее оказалось сном, чтобы он проснулся на больничной койке в 1918, весь перемотанный бинтами, живой, а над ним склонилась бы красивая медсестра и сказала спокойным голосом, что война закончилась.

Но у него шла другая война.

И с врагом посерьезней нескольких дядек с раздутым самомнением, не поделивших территории.

Штольц ещё раз бросил взгляд на тело, распростёртое на алтаре. Голова молодого человека безвольно свисала вниз, а грудная клетка была вскрыта диагональным разрезом. Рёбра разворочены, внутренности обнажены, кровь продолжала стекать в ритуальные углубления, впитываясь в камень так, как впитывается вода в сухую землю.

Лицо застыло в таком ужасе, что Штольц даже не представлял, что нужно увидеть перед смертью, чтобы замереть именно так.

И от этого становилось только мерзотнее.

Заложник, ради которого всё и затевалось, сидел привязанный к старому деревянному стулу, пропитанному чужой кровью. Глаза распахнуты до болезненного блеска, отражая редкие отсветы свечей. Веки дрожали. Скулы отливали синевой. Сухие губы были разорваны — следы того, как он пытался говорить, кричать или молиться, ломая рот о кляп и страх.

Он судорожно дышал, выплёвывая жизнь наружу по кускам.

— Жив, — выдохнул Гельднер, удерживая его ледяное запястье и нащупывая слабый пульс. Он уже не верил собственным глазам, ему требовалось физическое доказательство, живой ритм. — Но долго бы не протянул.

Кальтенбах уже склонился рядом, сдирая верёвки быстрыми, уверенными движениями, боясь, что они снова затянутся на его горле.

— Дружище, слышишь меня? — голос Кальтенбаха прозвучал мягче обычного, почти без привычной дерзости. — Мы свои. Всё, конец этому аду.

Связанный попытался поднять голову. Из горла вырвался рваный, сырой сип, больше похожий на треск мокрой ткани. Он захлебнулся новым хриплым вдохом, глаза закатились, но, собрав остатки сил, он мотнул подбородком в сторону алтаря.

— Не… я… он… они… под полом…

Кашель прервал слова, вырываясь из груди с болью, словно острые когти терзали лёгкие изнутри.

Сола зарычала.

От горла до кончика хвоста по ней прошла волна напряжения: шерсть пригнулась и тут же встала дыбом, пробиваясь наружу живым электричеством. Глаза налились серебром, не отражая свет, а излучая его изнутри.

Штольца прошиб холод, когда через мгновение он увидел всё не своими глазами, а каскадом чужого зрения.

Мир раскрылся тепловыми вспышками: тёплые силуэты под камнем, горячие пятна недавней крови, тонкие нити жара, ползущие по перекрытиям. Плиты под лапами Солы перестали быть мёртвым камнем — в её восприятии они дышали, отдаваясь глухим пульсом.

По полу прокатывались волны, будто подземный хребет двигался, скрывая тех, кто ещё тёплый… или тех, чья смерть никак не желала остывать.

За толстой кладкой мерцали скопления тепла. Штольц сразу понял: там люди. Но не все из них способны встать.

Не все… цельные?

Связь оборвалась.

Он снова ощутил вес собственного тела. В глазах резануло, пальцы автоматически сжали рукоять автомата.

Штольц сухо щёлкнул предохранителем и поднял взгляд на Солу. Та стояла настороженно, шерсть снова гребнем поднялась по спине, а глаза ещё держали остаточное внутреннее мерцание.

— Так, мальчики, — произнёс он, разворачиваясь к своим парням, удерживая на лице выражение, по которому хрен поймёшь, шутит он или уже собирается убивать. — Мы только начали.

Он мельком глянул на Солу.

— Веди. Глубже.

Собака, поняв команду без единого лишнего движения, поставила лапу на одну из плит. Камень ответил глубоким ударом, прошедшим через подошвы, будто шевельнулась сама земля.

Штольц не удивился. После того, как он вернул овчарку из мёртвых, удивление стало слишком дорогой роскошью.

Кальтенбах уже поднёс где-то найденный лом к стыкам, но он не понадобился.

— Волк… — начал он и осёкся.

Плита отошла сама, открыв зияющий квадрат провала. Он уходил вниз на несколько метров, раскрываясь чёрным ртом древнего могильника.

И в тот же миг въедливый, насыщенный старой тленью запах ударил в лицо. Хотелось закрыться рукавом, но рука не поднималась: тело отказывалось признать, что этот запах вообще может существовать. Он пробирался под кожу, разжижая мысли.

Хартман включил фонарь, рука подрагивала, хотя он всеми силами пытался этого не показать.

Свет рухнул в бездну.

На гору тел.

Сваленных небрежно, как мусор. Старые, высохшие, почти мумифицированные — с провалившимися ртами, в которых застыло беззвучное рычание. Среди них попадались и относительно свежие: плоть ещё держала форму, кровь темнела неподалёку, расползаясь в тлеющую корку.

Некоторые были разрезаны.

У кого-то не хватало рук.

У кого-то — ног.

Самыми жуткими оказались те, кто сохранил лицо. На них так и застыла мольба о помощи — чистая, немая, вырезанная в мышцах.

— Матерь… твою… Сияния… — пробормотал Кальтенбах.

И впервые за всё время с его лица исчезла привычная беззаботная ухмылка. Он сглотнул так шумно, что даже Вирнер мельком посмотрел на него.

Сола шагнула вперёд резким, отточенным движением хищницы. Мышцы под шерстью натянулись. Морда вытянулась, губы приподнялись, обнажая зубы, и низкое рычание, поднявшееся из самой грудной клетки, прокатилось по сводам, пробирая до затылка.

Серебристый свет в её глазах вспыхнул сильнее, расползаясь тонкими нитями металла по радужке.

Гельднер, сжав челюсть, поправил автомат на ремне. Рука двигалась механически, отточенно, но взгляд оставался прикован к провалу.

Хартман с чувством, но тихо выругался, глухо выдохнув сквозь зубы.

Даже Вирнер, обычно собранный до каменной неподвижности, сдвинул брови чуть ближе, чем позволяла его «статуя».

Штольц обвёл всех спокойным взглядом — удивительно живым на фоне происходящего. Перехватив автомат, он уверенно уложил пальцы на ствольную накладку.

— Спускаемся.

Каменный колодец уходил метра на четыре. Ступени оказались скользкими, припорошёнными пылью, которая годами не знала ни света, ни шагов. Под ботинками она собиралась в мокрые комки, липла к подошвам, будто сама не желала отпускать живых.

Запах усиливался по мере спуска. Он не просто забивал ноздри — он влезал внутрь, оседал на языке, вязал горло, оставляя привкус ржавчины и гниющего жира, который невозможно было сплюнуть.

Хартман шёл последним, удерживая фонарь и контролируя отход. Луч дрожал, выхватывая из мрака то сухую кисть, то ботинок, так и оставшийся на ноге, то череп, упёршийся в стену, будто его хозяин умер, пытаясь выцарапать себе выход.

Внизу их встретил длинный коридор, тянущийся в такую непроглядную темноту, что конец казался выдумкой. Потолок висел низко, давя, заставляя инстинктивно втягивать голову в плечи.

Сола шла впереди, сдержанно посапывая. Она не суетилась, только взгляд её метался по тьме, цепляясь за то, чего человеческий глаз не различал.

Штольц наклонился к груде тел.

Высохшие, с растрескавшейся кожей. Некоторые — в белых рясах культистов. У других лица застыло в крике, будто смерть не закрыла им рот, а просто выключила звук.

— Проверяйте пульс… если вообще есть куда приложить, — бросил он глухо.

Кальтенбах осторожно перевернул один из свежих трупов. Мужчина лет двадцати. Кожа ещё не успела посереть, мышцы держали форму.

— Этот… недавно, — выдохнул он.

Гельднер, пригнувшись, протянул руку к плечу другого тела — и резко шикнул, когда пальцы провалились в рассечённую грудную клетку, уходя в мокрую пустоту.

— Здесь их… десятки. Ёбаный рот… да они слоями, — прошептал он, отдёргивая руку и вытирая ладонь о штанины, надеясь стереть с себя это ощущение.

Они шли глубже.

Каждый шаг отзывался липким звуком, пол был покрыт затвердевшими годами выделениями, кровью и распадом плоти. Под подошвами что-то хрустело — то ли кости, то ли высохшие связки, превратившиеся в грязный мусор.

Стены были заляпаны пятнами. Неравномерными. Рвано размазанными, будто десятки ладоней, в кровь стирая пальцы, месяцами пытались найти опору и выбраться.

Парни переглядывались, молча сверяя друг друга по лицам. Ни один не произнёс ни слова. В такой тишине голос становился лишним риском. Всё читалось в мелочах: в дрогнувшем уголке рта, в приподнятой брови, в том, как рука чуть крепче сжала цевьё.

Сола резко остановилась и подняла морду. Низкое предупредительное рычание поднялось из груди с такой злостью, будто она узнала запах врага.

Штольц ощутил, как её зрение снова на секунду скользнуло в его голову.

И увидел, как один из трупов шевельнулся. Настолько медленно, что можно было списать на игру теней, на усталость глаз, на воображение, которому здесь слишком легко сорваться с цепи.

Но нет.

Высохшая рука, обтянутая кожей, приподнялась. Сухожилия натянулись. Пальцы чуть сжались, будто человек пытался найти опору и оттолкнуться от пола. Если это ещё можно было назвать человеком.

Штольц сузил глаза, включая вампирское зрение, убеждаясь окончательно: в этом теле не осталось ничего человеческого, кроме формы.

Он вскинул автомат. Щёлкнул предохранителем. Тело дёрнулось .

Штольц выстрелил.

Пуля прошила грудную клетку, разорвав сухой хрящ. Звук получился хрустящий, мерзкий, как ломающееся дерево, пропитанное кровью.

И мертвец… затрещал сквозь зубы. Это совершенно не было похоже на стон или вой. Это был именно треск, будто внутри него ломалось что-то старое, давно прогнившее, но всё ещё живущее.

Эхо прокатилось по коридору, и в ответ задышал весь подвал.

Под грудами тел зашевелились тени.

Что-то начало двигаться, ползти, протискиваться наружу, вытягивая конечности из темноты, выдавливая себя из общей массы мёртвых, как черви из раздавленного мяса.

Вставали не все. Некоторые, казалось, забыли, что когда-то умели стоять, но всё равно тянулись, цеплялись пальцами, ползли, сгибаясь под немыслимыми углами, выворачивая позвоночники так, будто в них больше не было костей — одна мокрая, упругая мерзость.

Сола сорвалась с места первой.

Прыгнула, ударив в шевелящуюся тушу всем весом, и вцепилась в плечо. Или то, что было им когда-то. Челюсти сомкнулись с противным хрустом. Кость треснула, поддалась, рассыпалась, и труп взвыл сухим скрежетом, похожим на слом старых гвоздей.

Штольц дал короткую очередь по правому флангу. Три тела разом отбросило назад, но они продолжили ползти, ломая себе колени, выворачивая стопы, подтягивая себя по камню так, используя боль как топливо.

— Назад! В арку! — рявкнул он.

Позади, метрах в семи, тянулся узкий проход — единственная точка, где можно было держать оборону. Но не все успели.

Первым схлопотал Вирнер.

Разворачиваясь, он не заметил, как одно из тел — свежее, плотное, ещё не потерявшее мышечную силу — метнулось на него с бешеной скоростью. Когти, бывшие когда-то пальцами, вспороли руку от плеча до предплечья, оставив широкую алую борозду.

Кровь ударила в стену, брызнула по камню.

— Мать твою! — Вирнер едва не уронил винтовку, на секунду растерявшись от неожиданной боли.

Хартман рванул его в сторону, сам попадая под удар другого мертвеца. Они столкнулись и рухнули на пол. Хартман с хрустом ударился кистью о камень.

Рука повисла.

Он взвыл сквозь зубы, но продолжал отбиваться локтем и коленом, ломая нападавшему челюсть одним сухим, яростным ударом.

Кальтенбах, пятясь, споткнулся о торчащий череп, провалился ногой в щель между плитами — и нога хрустнула так громко, что этот звук резанул даже сквозь стрельбу.

Он рухнул на бок, тормозя себя локтем.

— Блядь! — взревел он, побледнев от боли.

Гельднер рванулся к нему — и сразу же почувствовал, как что-то полоснуло по шее.

Не глубоко. Не смертельно.

Но достаточно, чтобы тёплая кровь мгновенно потекла за воротник, липко заливая кожу. Кость или лезвие скользнуло, оставив длинную рваную линию, зацепив ключицу и распоров форму.

Это же какой, сука, силой надо обладать?

Гельднер, сжав зубы, ударил мертвеца прикладом. Того отбросило, но он уже поднимался, выгибаясь, ломая себе позвоночник и вытягивая шею так, хватая челюстями саму темноту.

Команда дышала рывками.

Фонарь Хартмана валялся на полу. Луч крутился, выхватывая куски происходящего: тела, ползущие по камню, пустые глазницы, из которых свисали засохшие жилы, рты, раскрывающиеся, чтобы издавать эти мерзкие, клокочущие звуки.

Сон? Нет.

Слишком много крови. Слишком много запаха. Слишком много реальности.

Штольц стоял впереди, стреляя короткими, точными очередями, покрытый чужой кровью до локтей.

Сола металась между ними, показывая врагу животное бешенство и белые клыки. Она рвала, ломала, прижимала трупы к полу, удерживая, пока их добивали. На морде уже виднелась длинная царапина, из которой текла кровь, смешиваясь с кровью мертвецов.

И почти сразу затягивалась.

Команда едва удерживала оборону. Казалось, что эти твари не кончаются, потому что тьма продолжала выбрасывать всё новых. Они лезли из-под плит, из ниш, из щелей, стекались на звук, на запах, на свет.

Штольц стиснул зубы.

— Ещё шаг — и мы ляжем тут же. Хартман, закрой угол! Гельднер — Кальтенбаху ногу, утащить назад! Сола… держи центр!

Он едва успел договорить, как подвал разрезал звук, который нельзя было спутать ни с чем живым.

Завывание, поднявшееся из самой трещины под полом.

Глубокое, протяжное, гулкое. Оно врезалось в голову, заставив желудок сжаться.

Бойцы инстинктивно пригнули головы. Сола вскинула морду, шерсть на спине встала дыбом. Штольц ощутил, как звук проходит через зубы и корни волос, опускаясь в кости тяжёлой вибрацией, от которой хотелось сжать челюсть до треска.

Трупы остановились.

А потом — одновременно, до последнего — все головы повернулись на Штольца.

Те, у кого ещё держались шеи, провернулись со скрипом, выворачивая позвонки. Те, у кого шеи уже не было, развернули корпус рывком, ломаясь, дёргаясь, как тряпичные куклы, собранные из чужих частей. В пустых глазницах блеснула чёрная глубина. У тех, у кого сохранились глаза, взгляд стоял стеклянный, требовательный, тяжёлый, будто они ждали приказа.

Отряд замер.

Кальтенбах даже перестал стонать от боли, опираясь на плечо Гельднера. Вирнер судорожно перехватил автомат одной рукой. Хартман, зажимая сломанную кисть, держал оружие на ремне и смотрел так, пытаясь осознать, жив ли ещё или это всё мерещится.

Сола рычала, но не бросалась. Сделав шаг, она встала ближе к Штольцу и прижалась плечом к его ноге — не ища защиты, а обозначая принадлежность.

Тишина накрыла подвал.

Слышно было, как где-то в кладке потрескивает камень, как капля крови, сорвавшись с потолка, падает на плиту.

И тогда трупы опустились на колени.

Все сразу.

Не как стая,и не как хаос — как идеально выстроенная армия. Они склонились, уронив головы к полу: кому-то удалось сделать это плавно, по-человечески, кто-то ломался пополам под собственным весом, кто-то оседал, распадаясь позвоночником. Но каждый — вниз.

Перед ним.

Хартман прошептал, едва шевеля губами:

— Волк… у меня галлюцинации… или это…

— Это, мать его, поклон, — прохрипел Гельднер. — Поклон… кому?..

Штольц стоял, тяжело дыша, прижимая автомат к груди. Кровь липла к рукам, одежда тянула сыростью и чужим запахом, но, глядя на армию мертвецов, он понимал, что они не собираются нападать.

Уверенности особой не было, но текущего знания было достаточно.

Он поднял руку, показывая «стоп», выбивая себе секунды на то, чтобы понять, что вообще происходит. Парни послушно затихли. Даже дыхание стало осторожным.