Сердце не просит

- А мама знает?

- Мама знает, - сказала Варя. - С февраля. Он ей показал. Она сказала: "Посмотрим". Это у неё значит "нет денег". А Матвей не знает.

- Почему?

Варя посмотрела на меня ещё раз. Тем же взглядом.

- Светлана Викторовна, - сказала она. - Вы его видели. Матвея. Как вы думаете, почему?

Я подумала.

Матвей, который выгнал меня через пять минут. Матвей, который назвал отца "вложением". Матвей, который ставит отметки роста Марка на косяке в мастерской с двух лет, Марк мне показывал.

- Потому что Лондон далеко, - сказала я.

- Потому что Лондон - это навсегда, - сказала Варя. - Если туда уехать в пятнадцать, обратно уже не вернёшься. Вы же не вернулись.

Я молчала.

Варя опустила голову к экрану. Застучала.

- Он не знает, как ему сказать, - сказала она, не поднимая головы. - Матвею. Он мне вчера написал: "Он меня вырастил. Как я ему скажу, что хочу уехать?" Я ответила: "Словами". Он ответил: "Ты не знаешь Матюшу". Я ответила: "Я знаю Олега. Это то же самое, только Олег шутит, а твой рычит". Он прислал смайлик. Злой.

Она помолчала. Застучала быстрее.

- Ему нужно видео до пятнадцатого апреля, - сказала она. - Нормальное. Не на телефон. В зале. С хорошим звуком. Это обязательное условие второго этапа. И рекомендация педагога. И деньги на дорогу. И где жить в Лондоне. У него двадцать три тысячи. Он копит с Нового года. На прослушивание.

- Двадцать три тысячи рублей?

- Рублей.

Билет в Лондон стоит больше. Вдвоём - втрое больше. Жить там неделю...

Я посмотрела на свою тетрадь. На кривые береговые опоры.

Я могу, подумала я. Я могу всё это. Квартира в Лондоне у меня есть, пустая, две спальни. Деньги у меня есть. Папины, по завещанию, и свои, лондонские. Зал для записи я найду. Я могу.

И увидела лицо Матвея. "Ледовские покупают".

- Варя, - сказала я. - Почему ты мне это рассказала?

Варя перестала стучать.

- Потому что вы можете, - сказала она. - А сами вы не предложите. Я же вижу. Вы никому ничего не предлагаете, пока вас не попросят. А он не попросит. Он такой же, как вы.

Она снова застучала. Громко, быстро, как будто ставила точку.

* * *

В воскресенье я вернула валенки.

Я везла их в большом пакете из "Пятёрочки", потому что другого не было. Огромные, серые, с подпалиной на левом заднике. Неделю они стояли у меня в комнате в Абрамцеве, у кровати. Я на них смотрела, когда просыпалась.

Это смешно. Это просто валенки.

Он открыл мне калитку сам. Не в фартуке. В свитере, тёмно-зелёном, с растянутым воротом. Посмотрел на пакет.

- Валенки, - сказала я.

- Вижу.

Он взял пакет. Посмотрел внутрь. Посмотрел на меня.

- Вы их чистили?

- Немного. Щёткой. Они были в лаке. С вашего сарая.

Он помолчал. Что-то случилось у него с углом рта, совсем мало, как будто он хотел что-то сказать и передумал.

- Проходите, - сказал он. - Лена ждёт. Ботинки снимайте в прихожей. Там тапки.

Тапки были новые. В пакете из магазина, ещё с этикеткой, женские, тридцать седьмого размера. Серые, войлочные. Я посмотрела на них. Потом на него. Он уже уходил по двору к сараю.

- Матвей Романович, - сказала я.

Он не обернулся.

- Это Лена купила, - сказал он через плечо. - Не я.

Я надела тапки. Они были впору. Тридцать седьмой. Мой размер. Я не помнила, чтобы кому-нибудь говорила свой размер.

Валенки он видел, подумала я. Как я в них утонула. Он слышит четверть тона. Размер по ноге, наверное, тоже слышит.

* * *

После обеда Марк позвал меня наверх.

- Покажу вам ноты, - сказал он громко. - Папины. В прошлый раз не успел.

Лена посмотрела на него. Потом на меня. Ничего не сказала. Матвей сидел у "Шрёдера" и подтягивал что-то внутри длинным ключом, повернувшись к нам спиной, и не обернулся.

Комната Марка была маленькая, под самой крышей, с косым потолком и окном на улицу. Узкая кровать, стол, на столе ноутбук, старый, с наклейкой. На стене плакат с каким-то пианистом. Полки с нотами. И карта. Большая, на всю стену над кроватью. Карта Лондона. С кружочками, нарисованными фломастером.

Я остановилась.

- Ты знаешь Лондон, - сказала я.

- Я знаю карту Лондона, - сказал Марк. - Это не одно и то же. Это мне папа привёз. В прошлом году. В мае. Последний раз, когда он... Сказал: "Посмотри. Город. Может, когда-нибудь". Я обвёл.

Я подошла к карте. Кружочки были на концертных залах. Уигмор-холл. Барбикан. Королевский фестивальный зал. Альберт-холл. И один, большой, вне города, на северо-западе, на краю карты. Подписанный мелко, аккуратно, по-английски, но русскими печатными буквами, как пишут дети, которые знают, как звучит, но не уверены, как пишется: "ХАРРИНГТОН".

- Варя сказала, - сказал Марк у меня за спиной.

Я обернулась.

Он стоял у двери. Высокий, худой, в Матвеевом свитере с рукавами до пальцев. Смотрел на меня папиными глазами. Не мигая.

- Варя сказала, - согласилась я.

- Я её убью.

- Не убьёшь. Она тебе нужна. Она тебе видео смонтирует.

Он моргнул. Первый раз за весь день, по-моему.

- Вы... - начал он. - Вы не скажете Матюше?

- Это не мне говорить, Марк.

- Я знаю. Я скажу. Сам. Я просто не знаю как. - Он сел на кровать. Под картой. - Он меня вырастил. Понимаете? Мама работала. Она в трёх местах работала, когда я маленький был. А он... Он со мной сидел. В мастерской. Я там под роялем спал, в коробке из-под молоточков. Он меня научил, как настраивать. Он меня научил, как держать спину за инструментом. Он мне на косяке рост отмечает. С двух лет. Сорок девять отметок. А я ему скажу: "Матюша, я уезжаю в Англию"?

Я села рядом с ним на кровать. Не близко. На краешек.

- Ты хочешь поехать? - спросила я.

- Хочу.

- Почему?

Он долго молчал. Смотрел на свои руки. Длинные пальцы, тонкие, с коротко остриженными ногтями. Пианистские.

- Папа говорил, - сказал Марк, - что у него есть сын, который научился сам. Ночью. По маминой тетради. Что его никто не учил, и он научился. Папа говорил это с таким лицом... Я его таким не видел, когда он на меня смотрел. Никогда. Он смотрел на меня, как будто я задача, которую он решает. А когда говорил про Павла... - Марк замолчал. - Я хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь про меня так сказал. Что я сам. Понимаете? Не потому что Ледовский. Не потому что двадцать процентов. Сам.

Я сидела на кровати и смотрела на него.

Я понимала. Я понимала так, что у меня заболело в груди. Я уехала в Лондон в семнадцать лет ровно за этим. Чтобы кто-нибудь когда-нибудь сказал: она сама. Не дочь Ледовского. Сама.

Никто не сказал. Пока.

- Тебе нужно видео, - сказала я. - До пятнадцатого апреля. В зале.

Он поднял голову.

- В музыкалке есть зал, - сказал он. - Но там рояль убитый. "Эстония". Матюша говорит, его только в печку.

- А если в другом зале?

- В каком?

Я подумала. Оля. Оля строила в позапрошлом году концертный зал для частной школы в Сергиевом Посаде, Серёжа рассказывал на похоронах, когда мы стояли у окна и не знали, о чём говорить. Новый зал, деревянный, с хорошей акустикой. Там должен быть рояль. Там должен быть нормальный рояль.

- Я узнаю, - сказала я. - Это не деньги. Это зал. Мне просто позвонить.

Он смотрел на меня.

- А Лондон? - спросил он. - Если пройду. Там жить где-то. И дорога. Вдвоём. С мамой или с Матюшей.

- У меня в Лондоне квартира, - сказала я. - Пустая. Две спальни. Я там всё равно живу одна.

Он смотрел на меня долго.

- Это не деньги, - сказала я. - Это квартира. Она просто стоит.

- Матюша скажет, что это деньги, - сказал Марк.

- Матюша скажет, - согласилась я.

- Матюша уже говорит, - сказал голос от двери.

* * *

Он стоял в проёме. Высокий, в зелёном свитере. С длинным ключом для настройки в руке. Лицо у него было белое.

Я не слышала, как он поднялся. Я ничего не слышала. Марк, судя по лицу, тоже.

- Матюш, - сказал Марк.

- Харрингтон, - сказал Матвей. Медленно. Он смотрел не на Марка. На карту. На большой кружок на краю. - Это что?

- Школа, - сказал Марк. - Музыкальная. Под Лондоном.

- Я умею читать.

- Я подал заявку. В январе. Меня пригласили на прослушивание. Пятнадцатого июня.

- В январе, - повторил Матвей.

- Сам. Я сам подал. Света тут ни при чём. Она ничего не знала. Варя ей вчера сказала.

Матвей перевёл глаза на меня. Тёмные, злые. Нет. Не злые. Под злостью там было что-то другое. Я уже видела это в прошлый раз. Как будто снимают переднюю стенку пианино, и видно струны.

- В январе, - сказал Матвей. - Три месяца. Ты три месяца мне не говорил.

- Я не знал как.

- Словами, - сказал Матвей. - Ртом. Как все.

- Ты бы не пустил!

- Ты меня спросил?!

Это был первый раз, когда я услышала, как он кричит. Голос у него сорвался. Не на четверть тона. На полтона. На тон. Он сам, видимо, услышал. Замолчал.

- Матюш, - сказал Марк. Тихо. - Я не хотел...

- Мама знала? - спросил Матвей.

Марк молчал.

- Лена знала, - сказал Матвей. Не спросил. - С какого?

- С февраля, - сказал Марк.

Матвей закрыл глаза. На секунду. Открыл.

Потом посмотрел на меня.

- А вы, - сказал он. - Вы неделю здесь. Неделю. И уже квартира в Лондоне. Две спальни. Зал. Вы же слышали, как это работает, Ледовская? Вы же из этой семьи. Ваш отец так делал. Пианино за два миллиона. Карта Лондона в подарок. Он покупал. Тихо. Без слов. Сел на табуретку, посидел, купил. И вы...

- Я ничего не покупаю, - сказала я. Встала. - Квартира стоит пустая. Зал - это звонок. Я ничего не...

- Ледовские всегда так говорят, - сказал он. - "Это ничего не стоит". Для вас ничего не стоит. Для нас стоит. Он уедет в пятнадцать лет в Англию, к вам, в вашу квартиру, в ваш Лондон, и больше не вернётся. Как вы не вернулись. Вы же не вернулись? Девять лет?

Я молчала.

Он попал. Точно. В ту самую струну.

- Матвей, - сказала Лена снизу. С лестницы. Она стояла на нижней ступеньке. Видимо, давно. - Спустись.

- Ты знала, - сказал Матвей. Не оборачиваясь. - С февраля.

- Знала. И не сказала. Потому что знала, что ты вот так. Спустись, Матюша.

Он стоял в дверях. Смотрел на Марка, на карту, на меня. Ключ в руке у него побелел, так он его сжал.

Потом повернулся и пошёл вниз. Мимо Лены. Хлопнула дверь во двор.

Марк сидел на кровати и смотрел в пол. Я стояла посреди комнаты. Под картой Лондона, с кружочками, которые обвёл четырнадцатилетний мальчик, мечтая о городе, где я прожила девять лет и где у меня в квартире нет ни одной фотографии.

- Простите, - сказал Марк. - Он не злой.

- Я знаю, - сказала я.

Я опять не знала.

* * *

В дверь позвонили в четыре.

Мы сидели на кухне втроём: Лена, Марк и я. Матвей в сарае. Оттуда не доносилось ни звука. Даже ля. Лена налила чай, и мы пили его молча. Лена сказала только одно: "Он отойдёт. Он всегда отходит. Как дерево после влаги. Долго, но отходит". Я кивнула.

Звонок был длинный. Уверенный. Так звонят люди, которые привыкли, что им открывают.

Лена пошла открывать. Я слышала, как щёлкнул замок. Потом голос. Мужской, мягкий, хорошо поставленный, с той особой бархатной интонацией, которую я знаю с детства. Так говорили люди, которые приходили к папе в кабинет и оставались там часами.

- Елена Романовна? Добрый день. Ремезов. Аркадий Львович. Адвокат. Простите, что без звонка. Я звонил, но у вас, видимо, не берут незнакомые номера. Разумно. Можно войти? Пять минут.

Ремезов, подумала я.

Олег говорил. В среду, на кухне, мимоходом: "Сабуров пустил в ход Ремезова. Это тот, который в позапрошлом году вёл против меня опеку от Вишневского. Шубин сказал. Ремезов - это лиса. Если Ремезов пришёл, значит, будет предложение, от которого стыдно отказаться".

Я встала.

Лена вошла на кухню. За ней вошёл он.

Невысокий, плотный, седой, в отличном сером пальто, которое он не снял, и в отличных туфлях, которые он не снял тоже. С кожаной папкой. Лицо приятное, мягкое, с ямочками, как у доброго дедушки в рекламе молока. Глаза внимательные. Очень.

Он увидел меня. Остановился.

Улыбнулся. Шире.

- Светлана Викторовна, - сказал он. - Какая встреча. Я не ожидал. Ремезов, Аркадий Львович. Мы не знакомы, но я много о вас слышал. От вашего брата Олега Викторовича. В позапрошлом году. В суде. - Он чуть наклонил голову. - Семья уже здесь. Быстро. Ваш брат всегда был быстрым.

Хлопнула дверь во двор.

Я не обернулась. Я знала, кто вошёл. Я услышала шаги. Тяжёлые, ровные. Остановились в дверях кухни, у меня за спиной.

- Это кто? - сказал Матвей.

- Ремезов, - сказал Ремезов, поворачиваясь к нему с той же улыбкой. - Аркадий Львович. Адвокат. Я представляю интересы Игоря Леонидовича Сабурова. Господин Сабуров - бизнесмен, девелопер. У него есть предложение для законного представителя несовершеннолетнего Ланского Марка Викторовича. - Он посмотрел на Лену. - То есть для вас, Елена Романовна.

Марк сидел за столом. Не шевелился. Смотрел на Ремезова. Считал. Я видела, как он считает. Двери. Окна. Людей.

- Какое предложение? - спросила Лена.

Ремезов открыл папку. Достал лист. Один. Положил на стол, рядом с чайником, и придвинул к Лене одним пальцем.

- Господин Сабуров предлагает выкупить долю Марка Викторовича в уставном капитале "Ледовский групп", - сказал он. - Двадцать процентов. Полностью. С согласия органа опеки, разумеется, всё по закону. Сумма указана внизу. Я сразу скажу, чтобы вы не тратили время на подсчёты: она втрое превышает рыночную оценку доли. Втрое. Марк Викторович сможет учиться где угодно. Жить где угодно. Никогда ни в чём не нуждаться. И никогда, - Ремезов улыбнулся мне, - ни от кого не зависеть.

Лена смотрела на лист. Я видела её лицо. Я видела, как она читает цифру внизу. Как у неё чуть дрогнули губы.

Я не видела лица Матвея. Он стоял у меня за спиной. Я чувствовала его спиной, как чувствуют печку. Он молчал.

- Подумайте, - сказал Ремезов. Мягко. - Я не тороплю. Предложение действует до конца апреля. Моя визитка. - Он положил на стол карточку. Потом посмотрел на меня. Снова. Долго. С ямочками. - А вы, Светлана Викторовна, передайте брату привет. И скажите ему, что я восхищён. Сестру прислать. Это тонко. Олег Викторович всегда умел.

Я открыла рот.

- Я не... - начала я.

- Конечно, - сказал Ремезов. - Конечно. Всего доброго.

Он повернулся. Кивнул Лене. Кивнул Марку. Прошёл мимо Матвея в дверях, вежливо, боком, не задев. Я слышала, как он идёт по прихожей. Как щёлкает замок. Как хлопает калитка. Как заводится машина за забором.

На кухне было тихо.

Я медленно обернулась.

Матвей стоял в дверях. Смотрел на меня. Лицо у него было спокойное. Совсем спокойное. Так бывает с инструментами, когда всё, что могло лопнуть, уже лопнуло, и больше не звенит.

- Сестру прислать, - сказал он. Тихо. Повторил за Ремезовым. Ровно. Без вопроса.

- Это неправда, - сказала я.

Он смотрел на меня. Слушал. Я видела, как он слушает. Склонив голову чуть-чуть набок, как над открытым пианино.

Я не знала, сел ли у меня голос. Я не слышу четверть тона. Я никогда не слышала.

Матвей молчал. Долго.

Потом развернулся и вышел.

Хлопнула дверь во двор. Через минуту из сарая донеслось ля. Одно. Не громко. Тихо. Потом снова.

Как вопрос, который задают, не надеясь на ответ.

ГЛАВА 6. ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Матвей

Из журнала мастерской М. Ланского: "26.03.2028. "Беккер", 1898, Хотьково. Вирбели заменены, все. Струны - со среды. Хозяйка звонила, спрашивала когда. Сказал: когда будет готов. Сказала, что я грубый. Сказал, что знаю".

Лена пришла в сарай в девять вечера. С листком.

Я сидел у "Беккера" и не работал. Вирбели я поменял ещё в обед, до Ремезова. Теперь надо было натягивать струны, а струны я натягиваю только с утра, на свежую голову, потому что, если ошибёшься на одну линию, потом три дня будешь искать, где врёт. Я сидел и смотрел на пустую раму. Двести двадцать новых вирбелей торчали из неё, как зубы.

Лена положила листок на верстак. Рядом с банкой клея.

- Посмотри, - сказала она.

- Я видел.

- Ты стоял в дверях. Ты не видел. Посмотри.

Я посмотрел.

Внизу, под длинным абзацем с "уставным капиталом", "долей участия" и "согласием органа опеки и попечительства", стояла цифра. Я посчитал нули. Девять. Перед ними цифры. Я посчитал ещё раз.

Я столько денег не видел никогда. Даже нулей столько подряд не видел. Мой годовой доход - это шесть нулей, и то, если хороший год и консерватория не задерживает. Михеев за всю жизнь не заработал столько, сколько тут было написано за одну подпись Лены.

- Втрое, - сказала Лена. - Он сказал, втрое больше, чем стоит.

- Он сказал.

- Я позвонила Льву Матвеевичу. Шубину. Он подтвердил. Сказал, что рыночная оценка в три раза ниже. Сказал, что предложение настоящее. Сказал ещё, что Сабуров никогда не платит больше, чем нужно, и если платит втрое, значит, ему это нужно втрое больше, чем он показывает.

Я молчал. Смотрел на нули.

- Матвей, - сказала Лена. - Это Марку на всю жизнь. Ему и его детям. И их детям. Он может учиться где угодно. В Харрингтоне. В консерватории. В Вене. Где захочет. Он может никогда не играть по свадьбам за пять тысяч, как я играла в девяносто восьмом, чтобы тебя кормить. Ты понимаешь?

- Понимаю.

- И что ты думаешь?

Я положил листок обратно на верстак. Лицом вниз.

- Продавай, - сказал я.

Лена смотрела на меня.

- Продавай, - повторил я. - Подпиши. Завтра. Пусть Сабуров подавится. И пусть Ледовские сами разбираются со своими Сабуровыми. Это не наша война. Нас в неё втащили. Он втащил, когда переписал на Марка двадцать процентов. Он знал, что так будет. Он всегда всё знал. Он знал, что придут с папкой. Он хотел, чтобы Марк был Ледовским. Чтобы у него были их враги, их деньги, их холдинг, их проклятая фамилия. Я не хочу. Пусть продаёт, и пусть духу их здесь не будет.

- Это не моё решение, - сказала Лена.

- Ты законный представитель.

- Я законный представитель четырнадцатилетнего человека. - Лена села на ящик из-под молоточков. Тяжело. Она устала. Я вижу, когда она устаёт, у неё плечи опускаются на два сантиметра. - Опека его спросит. Обязательно. С десяти лет учитывают мнение ребёнка. Шубин сказал. Если Марк скажет "не хочу", опека не даст разрешения. А если даст, Шубин сказал, он лично оспорит.

- Шубин - их юрист.

- Шубин - юрист Марка, - сказала Лена. - С четырнадцатого марта. Виктор Андреевич так распорядился. Ты не читал завещание.

Я не читал. Я отказался. Я сидел в машине у конторы на Чистых прудах, пока Лена с Марком были внутри. Курил. Я не курю. Я выкурил три сигареты, которые стрельнул у водителя соседней машины.

- Марк скажет "не хочу", - сказал я.

- Ты знаешь?

- Знаю. Он хочет быть Ледовским. Он хочет, чтобы про него сказали "сам", как про Павла. Я слышал. Я стоял на лестнице.

Лена помолчала.

- Ты много где стоишь, - сказала она. - В дверях. На лестнице. И всё слышишь. А сам ничего не говоришь.

Я промолчал. Это было правдой.

- Ты слышал её? - спросила Лена. - Светлану. Когда этот Ремезов сказал "сестру прислать". Она сказала: "Это неправда". Ты слышал?

- Слышал.

- И?

- Голос не сел, - сказал я.

Лена смотрела на меня.

- Тогда почему ты ушёл?

Я смотрел на пустую раму "Беккера". На двести двадцать новых вирбелей.

- Потому что не сел, - сказал я.

Лена долго молчала. Потом встала с ящика. Подошла ко мне. Положила руку мне на голову. Как в детстве, когда я не мог уснуть, и она садилась на край раскладушки в нашей комнате в Посаде, и клала руку, и сидела, пока я не засну. Мне тогда было шесть. Ей двадцать четыре. Мы только что ушли из жёлтого дома.

- Дурак ты, Матюша, - сказала она. Тихо. Не зло. - Ох, какой ты дурак.

И ушла.

Листок остался на верстаке. Лицом вниз.

* * *

Три дня Марк со мной не разговаривал.

Не демонстративно. Он не хлопал дверями, не уходил из комнаты, когда я входил. Он здоровался утром, говорил "спасибо" за ужином, говорил "спокойной ночи". И всё. Больше ничего. Как Ледовский. Как он сидел на табуретке четырнадцать лет.

Я понял это в понедельник за завтраком. Марк ел кашу, смотрел в тарелку и молчал. И я вдруг увидел, что он сидит точно так же. Спина прямая. Руки на столе. Глаза вниз. Он никогда не видел, как сидел его отец в другом доме, за другим столом. Он видел только, как тот сидел здесь, у нас, на табуретке у окна. И сейчас сидел так же.

Мне стало страшно. По-настоящему. Как бывает, когда в старом инструменте вдруг лопается струна, которую ты не трогал, и ты понимаешь, что дека треснула давно, а ты не заметил.

Он играл по шесть часов в день. Шопена. Ноктюрн, двадцатый. И этюд, двенадцатый. И Чайковского, "Времена года", "Октябрь". Это программа к прослушиванию. Я её знаю наизусть, я её слышал сквозь стенку триста раз. Я слышал каждую ошибку. В ноктюрне, в среднем разделе, левая рука не успевает. В "Октябре" он торопится в конце, как будто хочет поскорее отделаться. В этюде, наоборот, хорошо. Злость ему идёт.

Я лежал наверху и слушал, как он играет внизу, и мне хотелось спуститься и сказать: левая рука. Сто шестнадцатый такт. Ты опаздываешь на шестнадцатую. Подними запястье.

Я не спускался.

Во вторник он ушёл после школы и вернулся в восемь. Лена сказала, что он ездил смотреть зал. В какой-то новой частной школе на Северной улице, которую строила жена старшего Ледовского. Там рояль. Там его будут записывать. В субботу, восьмого апреля.

- Кто договорился? - спросил я.

Лена посмотрела на меня.

- Светлана, - сказала она. - Позвонила своей невестке. Это не деньги, Матвей. Зал пустой по субботам. Директор согласился бесплатно. Она просто позвонила.

- Она просто позвонила, - повторил я.

- Да.

- Им всегда просто позвонить.

Лена не ответила. Она развернулась и ушла к себе. Я слышал, как она закрыла дверь. Тихо. Лена всегда закрывает дверь тихо, когда хочет, чтобы я слышал, как она её закрывает.

* * *

В среду, в половине одиннадцатого вечера, у калитки остановилась машина.

Я был в сарае. Натягивал струны на "Беккер". Я натягивал их с утра, весь день, руки уже не чувствовали пальцев. Оставалась сорок одна. Я решил закончить, хотя обещал себе только с утра.

Я услышал машину. Двигатель тихий, дорогой. Потом хлопнула дверца. Две. Потом голоса. Марк. И она.

- ...спасибо, - говорил Марк. - Он хороший. Он лучше, чем "Эстония". Он лучше даже, чем папин "Петроф". У него бас как... как...

- Как пол в соборе, - сказала она.

- Да! Откуда вы знаете?

- Я не знаю. Я так услышала.

Марк засмеялся. Первый раз за три дня я слышал, как он смеётся. Ля первой октавы. Чуть ниже, чем раньше. Голос ломается.

- Иди спать, - сказала она. - Завтра школа.

- А вы?

- А я поеду. Гриша ждёт.

- Скажите ему, - сказал Марк. Тише. - Матюше. Что я... Ну. Спокойной ночи. Скажите. Я сам не могу. Не получается.

Тишина.

- Скажу, - сказала она.

Хлопнула дверь дома. Шаги по двору. Быстрые, неровные. К сараю. Остановились у двери.

Стук. Громко. Как написано.

- Открыто, - сказал я.

* * *

Она вошла. В своём лондонском пальто, в рыжих ботинках, с сумкой через плечо. Без шапки. Короткие волосы растрёпаны. Щёки красные от холода.

Она остановилась у порога. Посмотрела на "Беккер". На струны, которые блестели под лампой, новые, стальные, натянутые рядами. На меня. Я сидел на табурете с ключом в руке.

- Марк дома, - сказала она. - Он просил передать "спокойной ночи". Он сказал, что сам не может. Не получается.

- Я слышал.

- Я знаю. Вы всё слышите. - Она помолчала. - Он попробовал рояль. В той школе. "Стейнвей". Он говорит, что бас как пол в соборе.

- Это вы сказали.

- Это я сказала. Он согласился.

Я молчал. Ключ в руке. Струна передо мной. Сто семьдесят девятая. Ре контроктавы. Толстая, медная, обвитая.

- Можно я посижу? - спросила она.

Я поднял голову.

- Не мешать, - сказала она быстро. - Просто посижу. Пять минут. Мне... - Она остановилась. - Я хочу посмотреть, как вы это делаете.

Голос не сел.

Она хотела. По-настоящему. Не для вежливости.

- Табурет у стены, - сказал я.

Она взяла табурет. Поставила у "Беккера", сбоку, в метре от меня. Села. Сняла пальто, положила на колени. Достала из сумки тетрадь. Толстую, в чёрной обложке, с резинкой. И карандаш.

Я натягивал струну. Медленно. Закрепил на штифте, провёл через аграф, намотал на вирбель три витка, затянул ключом. Ударил по клавише. Низкий звук, гулкий, ещё неровный. Подтянул. Ещё. Ещё.