Сердце не просит

Она рисовала.

Я слышал, как скрипит карандаш. Быстро, уверенно. Не так, как рисуют люди, которые не умеют. Так, как я натягиваю струну: каждое движение знает, куда идёт.

- Это мост, - сказала она вдруг.

Я не понял.

- Рама, - сказала она. Не поднимая головы. - Чугунная рама. Это мост. Арочный, с жёсткой опорой. А струны - это ванты. Они работают на растяжение. Их тянут с двух концов, со штифта и с вирбеля, и они держат форму. Если отпустить один конец, струна бесполезна. Если перетянуть, лопнет. Это мост, Матвей Романович. Вантовый мост в чугунной раме. Я никогда не думала.

Я смотрел на неё.

Шестнадцать лет. Шестнадцать лет я работаю с этим. Михеев объяснял мне про напряжение, про двадцать тонн, которые держит рама рояля, про сопромат, про то, почему дека выгнута горбом. Никто никогда не говорил мне, что это мост.

Это мост.

- Двадцать тонн, - сказал я.

Она подняла голову.

- Рама рояля держит двадцать тонн, - сказал я. - Натяжение всех струн вместе. У пианино меньше, тонн шестнадцать. Если рама треснет, струны разлетятся. Может убить.

- Как мост, - сказала она. - Если опора треснет.

- Как мост.

Мы смотрели друг на друга. Через "Беккер". Через струны.

Я опустил глаза. Натянул сто восьмидесятую.

* * *

- Меня никто не присылал, - сказала она.

Было без пятнадцати двенадцать. Я натянул ещё двадцать струн. Она всё рисовала. Тетрадь у неё на коленях, страница за страницей. Я не смотрел, что она рисует. Я натягивал струны и слушал карандаш.

- Я знаю, - сказал я.

Карандаш остановился.

- Откуда?

- Голос не сел.

Она молчала. Я ударил по клавише. Ре большой октавы. Ровно. Подтянул на волосок. Ещё раз. Ровно.

- Тогда почему вы ушли? - спросила она. - В воскресенье. Когда он сказал "сестру прислать". Вы же слышали, что я не вру.

Почти теми же словами, что Лена.

Я отложил ключ.

- Потому что я хотел, чтобы вы врали, - сказал я.

Она смотрела на меня.

- Если бы вы врали, - сказал я, - было бы просто. Ледовские пришли за долей. Прислали сестру. Сестра врёт. Всё как всегда. Всё как я знаю. Я бы вас выгнал, Лена бы продала, Сабуров бы подавился, и мы бы жили, как жили. А вы не врёте. И я не знаю, что с этим делать.

Я сказал это и пожалел. Это было больше, чем я хотел сказать. Это было больше, чем я говорил кому-нибудь за последние десять лет.

Она сидела на табурете с тетрадью на коленях. Смотрела на меня. Лицо у неё было открытое. Всё видно. Каждая струна.

- Я тоже не знаю, - сказала она.

Мы помолчали.

- Я хочу, чтобы Лена продала, - сказал я.

- Я знаю.

- Откуда?

- Марк сказал. Он слышал, как вы спорили в сарае. В воскресенье. Он сказал: "Матюша хочет продать, чтобы духу их не было". - Она чуть улыбнулась. - "Их" - это нас.

- Это вас.

- Почему? - спросила она. - Не про нас. Про Марка. Почему вы хотите продать?

Я подумал. Долго. Струна передо мной, двести первая, ещё не натянутая, висела свободно, как волос.

- Чтобы он был свободен, - сказал я. - От вашей фамилии. От вашего холдинга. От Сабуровых. От Ремезовых. От людей с папками, которые приходят в воскресенье в четыре часа и улыбаются. Я не хочу, чтобы к нему кто-нибудь когда-нибудь пришёл с папкой. Пусть у него будут деньги. Много. Пусть учится, где хочет. Пусть играет. Пусть он будет просто пианист. Не Ледовский. Не пятый наследник. Пианист. Сам.

Сам, подумал я. Я сказал "сам". Как Марк. Как про Павла.

Она смотрела на меня. Тёмными глазами. Её глазами. Тёти Таниными.

- А если он не хочет быть свободным от нас? - спросила она.

Я не ответил.

Я не знал, что ответить. Это был единственный вопрос, на который у меня не было ответа. Я его себе не задавал. Я его обходил шестнадцать лет, как фальшивую струну.

- Уже двенадцать, - сказал я. - Вас Гриша ждёт.

Она посмотрела на часы. Вздрогнула.

- Господи, - сказала она. - Он там час сидит.

- Он охранник. Ему платят за то, чтобы он сидел.

Она засмеялась. Ля второй октавы. Встала. Надела пальто. Убрала карандаш. Тетрадь подержала в руках, посмотрела на неё, потом на меня. Вырвала один лист. Аккуратно, по линии. Положила на верстак. Лицом вниз. Рядом с листком Ремезова.

- Спокойной ночи, Матвей Романович, - сказала она.

- Матвей.

Она остановилась.

- Просто Матвей, - сказал я. - Меня "Романович" никто не зовёт. Только налоговая.

Она смотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась. Медленно. Как будто ей дали что-то, о чём она не просила.

- Спокойной ночи, Матвей, - сказала она.

- Спокойной ночи, Ледовская.

Она засмеялась ещё раз. В дверях. И ушла.

Я слышал, как она идёт по двору. Как хлопнула калитка. Как завелась машина. Тихо, дорого. Уехала.

Я сидел на табурете.

Потом протянул руку и перевернул её лист.

Это был не "Беккер". Это были руки. Мои. Крупно, на весь лист. Левая держит ключ на вирбеле. Правая лежит на клавише. Порезы от струн. Сбитый ноготь на большом пальце, я его прищемил в понедельник крышкой. Вена на запястье. Всё. Точно. Как фотография. Нет. Лучше, чем фотография. На фотографии не видно, что рука устала. А здесь видно.

Внизу, мелко, карандашом, её почерком, быстрым, наклонным:

"Ванты. Держат двадцать тонн. Никто не видит".

Я сидел и смотрел на свои руки на бумаге.

Потом встал. Взял её лист. Перевернул листок Ремезова, тот, с девятью нулями. Положил её лист сверху.

И натянул оставшиеся двадцать струн. До двух ночи. Ни одной не ошибся.

ГЛАВА 7. МАСТЕРСКАЯ

Света

Из рабочей тетради архитектора С. Ледовской: "Предварительное напряжение: конструкцию нагружают заранее, ещё до того, как на неё кто-то встанет. Чтобы потом выдержала. Снаружи этого не видно. Видно только, что мост стоит".

В субботу, восьмого апреля, в восемь утра, охранник частной школы на Северной улице открыл нам дверь концертного зала и сказал:

- А рояль уже настроен.

Я остановилась на пороге. Марк остановился рядом. Звукорежиссёр Костя, Олин знакомый, с двумя чемоданами микрофонов, чуть не налетел на нас сзади.

- Кем настроен? - спросила я.

- Да пришёл тут один, - сказал охранник. Пожилой, усатый, в форменной куртке. - В шесть утра. Лохматый. В фартуке, прямо из-под куртки торчал. С чемоданчиком. Сказал: от Ланского. Сказал: директор в курсе. Директор не в курсе был, я звонил, разбудил его, он ругался. Но разрешил. Тот два часа тут сидел. Брякал. Одну ноту по сто раз. Я чуть с ума не сошёл. Потом закрыл крышку, сказал "всё" и ушёл. Даже чаю не попил. Я предлагал.

Марк стоял рядом со мной. Не двигался. Смотрел на рояль в глубине зала. Чёрный, огромный, "Стейнвей", с поднятой крышкой, как крыло.

- От Ланского, - повторил Марк.

- Ну да. Так и сказал.

Марк ничего не сказал. Он прошёл через зал, по проходу, между пустыми рядами кресел. Сел за рояль. Положил руки на клавиши. Нажал одну. Ля.

Звук пошёл по залу. Вверх, к деревянному потолку, который Оля делала из сибирской лиственницы и полгода подбирала форму, чтобы звук не застревал по углам. Звук не застрял. Он долетел до задней стены и вернулся. Чистый.

Марк нажал ещё раз. Послушал. Голова чуть набок. Совсем как...

Совсем как он.

- Четыреста сорок, - сказал Марк. Тихо. Сам себе. - Ровно.

Он сидел за роялем, опустив руки. Я стояла в проходе. Костя за моей спиной шёпотом ругался на тяжёлый чемодан.

- Начнём? - спросила я.

Марк кивнул. Не оборачиваясь.

Он играл два часа. Шопена, ноктюрн и этюд. Чайковского, "Октябрь". Каждую вещь по три раза, Костя записывал все дубли. Я сидела в восьмом ряду и слушала. Я ничего не понимаю в музыке. Я не могу отличить ноктюрн от этюда, если мне не сказать. Но я поняла одно. Он играл не как в прошлое воскресенье дома, когда я сидела на диване. Не как на прошлой неделе, когда пробовал этот зал. Он играл по-другому.

В ноктюрне, в середине, есть место, где левая рука идёт вниз, а правая держит мелодию высоко, как будто кто-то зовёт издалека. В прошлый раз там что-то спотыкалось. Я не знала что. Я просто слышала, что спотыкается. Сегодня не спотыкалось. Сегодня левая рука шла вниз ровно, и правая звала, и в зале было так тихо, что Костя перестал ругаться.

Когда он кончил последний дубль, он посидел за роялем. Потом встал. Пошёл не к нам, а за кулисы. Быстро. Не оглядываясь.

Я пошла за ним.

Он стоял за кулисами, в узком коридоре, у стены, на которой висели огнетушитель и расписание уборки. Стоял лицом к стене. Плечи у него тряслись.

Я остановилась в двух шагах.

- Марк, - сказала я.

- Не надо, - сказал он стене. - Пожалуйста. Не смотрите.

Я не смотрела. Я встала рядом. Тоже лицом к стене. К огнетушителю. Мы стояли так, рядом, и смотрели на расписание уборки. Понедельник - Зинаида Петровна. Вторник - Галина Ивановна. Среда - Зинаида Петровна.

- Сто шестнадцатый такт, - сказал Марк. Голос дрожал. - Левая рука. Я всегда там опаздывал. Он мне... он мне раньше говорил. Каждый раз. "Подними запястье". А теперь не говорит. Две недели. Я сегодня поднял.

Я молчала.

- Он настроил, - сказал Марк. - В шесть утра. А мне не сказал. Он со мной две недели не разговаривает, а сам... в шесть утра... - Он вытер лицо рукавом. Своего свитера, нет, Матвеева, с длинными рукавами. - Почему он так, Света? Почему он не может просто сказать?

Я смотрела на огнетушитель.

Потому что он Ланской, подумала я. А ты Ледовский. А это, оказывается, одно и то же.

- Не знаю, - сказала я. - Наверное, по той же причине, по которой ты ему не можешь сказать "спокойной ночи".

* * *

Вечером я поехала в Посад.

Сама. На электричке. Гриша обиделся, Олег сказал "Свет, это уже неприлично", а я сказала, что мне надо подумать, а в машине с Гришей я не думаю, я чувствую себя посылкой.

Калитка была открыта. В сарае горел свет. Я постучала. Громко.

- Открыто.

Он сидел у "Беккера". Струны все натянуты, блестели. Он что-то делал с клавишами, вынимал одну за другой, смотрел, ставил обратно. Не обернулся.

- Как запись? - спросил он.

- Хорошо.

- Сто шестнадцатый такт?

Я засмеялась.

- Вы же не слышали.

- Я спрашиваю.

- Он поднял запястье, - сказала я. - Он сам сказал. Он сказал, что вы ему три недели этого не говорите, а он сегодня поднял.

Матвей ничего не ответил. Вынул клавишу. Посмотрел на неё. Поставил обратно.

- Охранник сказал, что в шесть утра пришёл лохматый, - сказала я. - В фартуке. От Ланского.

- Михеев ездил.

- Михееву восемьдесят лет.

- Он ранняя пташка.

- Охранник сказал "лохматый".

- Михеев лохматый, - сказал Матвей. И наконец обернулся. Посмотрел на меня. Совершенно серьёзно. Глаза тёмные. - У него очень много волос. Для его возраста. Это его гордость.

Я смотрела на него. На его волосы. Тёмные, до воротника, торчащие во все стороны, как будто он спал на них, не расчёсываясь, в шесть утра, в машине у частной школы на Северной улице.

Я засмеялась. Не сдержалась. Он смотрел, как я смеюсь. Лицо у него не изменилось. Только в углу рта что-то случилось, совсем мало, и сразу пропало.

- Он плакал, - сказала я. Перестав смеяться. - Марк. После записи. За кулисами. Лицом к стене. Он не хотел, чтобы я видела.

Матвей замер.

- Почему? - спросил он. Тихо.

- Потому что вы настроили. А ему не сказали.

Матвей смотрел на меня. Потом отвернулся. К "Беккеру". Положил руки на клавиши. Не нажимал.

- Садитесь, - сказал он. Не оборачиваясь. - Табурет у стены. Если хотите.

Я села.

* * *

Так началось.

Я не знаю, как ещё это назвать. Я никого ни о чём не просила. Он ничего не предлагал. Но по вторникам и четвергам Лена работала до восьми, а у Марка в эти дни было сольфеджио в музыкалке до шести. И кто-то должен был его забирать, потому что после того, как Ремезов позвонил в дверь, Лена не хотела, чтобы Марк ходил один. А Матвей в эти дни ездил к Михееву в Москву, на Таганку, и возвращался только к девяти.

Я сказала: я могу.

Это не было просьбой. Это было предложение. Я теперь училась делать предложения. Варя бы мной гордилась.

Лена посмотрела на меня. Долго. Сказала: "Спасибо, Светлана". И всё.

По вторникам и четвергам в шесть я забирала Марка из музыкальной школы. Мы шли пешком через весь Посад, мимо Лавры, мимо прудов, мимо деревянных домов, и он рассказывал мне про Шопена, про Чайковского, про то, что у Рахманинова были огромные руки и он брал аккорд в двенадцать белых клавиш, а Марк пока только в десять. Я рассказывала ему про мосты. Про то, что Тауэрский мост на самом деле не древний, а викторианский, и что его облицевали камнем, чтобы он был похож на древний, а внутри он стальной. Марк сказал: "Как люди". Я спросила, в каком смысле. Он сказал: "Снаружи камень, внутри сталь. Или наоборот". И не стал объяснять.

Дома он садился за "Петроф", а я шла в сарай. Матвей приезжал к девяти. А до девяти в сарае никого не было.

Я сидела одна. В тепле, в запахе лака и канифоли. С тетрадью. И рисовала.

Рисовала инструменты. "Беккер", который уехал в Хотьково в середине апреля, перед этим Матвей сыграл на нём какую-то польку, быстро, весело, одной правой, и сказал "годится". Потом рояль, который лежал на боку на козлах, как кит. Это был "Бехштейн", двадцать шестого года, его привезли из Петербурга, от какой-то старой актрисы, которая умерла и оставила его консерватории. Матвей сказал, что будет его делать полгода. Он стоял на козлах без ножек, без крышки, без клавиатуры, голый, огромный. Чугунная рама золотилась под лампой.

Я рисовала раму. Изгибы. Распорки. Отверстия, через которые видно деку. Это был мост. Я теперь не могла его не видеть.

В девять приезжал Матвей. Входил, снимал куртку, надевал фартук. Смотрел, что я нарисовала. Ничего не говорил. Включал лампу над "Бехштейном". Брал инструменты.

И работал.

А я сидела и рисовала его.

* * *

В четверг, двадцатого апреля, он сказал:

- Подержите.

Я подняла голову от тетради.

Он стоял у "Бехштейна", наклонившись над рамой. В одной руке у него была струна, новая, длинная, стальная, она блестела и чуть качалась. Другой он что-то делал в глубине, у штифта.

- Что? - сказала я.

- Струну. Вот здесь. За конец. Не отпускайте, пока не скажу. Она хлестнёт.

Я встала. Положила тетрадь на табурет. Подошла.

- Вот так, - сказал он. Взял мою руку. Своей. Тёплой, сухой, шершавой от мелких порезов. Положил мои пальцы на струну, у самого вирбеля. Сжал. Сильно. Я почувствовала, как струна врезается в кожу. - Держите. Крепко. Она сейчас натянется.

Он отпустил мою руку. Пошёл на другой конец рамы. Взял ключ.

Я держала струну.

Она была холодная. Тонкая. Стальная. Я чувствовала её пальцами, как чувствуют живое. Он повернул ключ. Струна натянулась. Я почувствовала, как она тянет. Сильно. Неожиданно сильно. Как будто кто-то на другом конце моста тянул канат.

- Держите, - сказал он.

- Держу.

- Ещё немного.

Ключ скрипнул. Струна натянулась ещё. Пальцы у меня заныли. Я сжала сильнее.

- Ещё, - сказал он.

Я держала. Он поворачивал ключ. Медленно. Слушал. Голова набок.

- Всё, - сказал он. - Отпускайте.

Я отпустила. Струна дрогнула и загудела. Тихо, низко, сама собой, от того, что я её отпустила. Как будто вздохнула.

Я посмотрела на свои пальцы. На подушечках были красные полоски. Глубокие. От стали.

Он подошёл. Посмотрел на мои пальцы.

- Больно? - спросил он.

- Нет.

- Врёте. Четверть тона.

Я засмеялась.

Он взял мою руку. Посмотрел на полоски. Близко, наклонив голову, как смотрит на деку. Провёл большим пальцем по красной линии на моём указательном. Медленно. Как будто проверял, не треснула ли.

Я перестала смеяться.

Мы стояли у "Бехштейна". Он держал мою руку. Лампа гудела над нами. В доме Марк играл ноктюрн. Сто шестнадцатый такт. Левая рука. Без опоздания.

- Пройдёт, - сказал Матвей. Тихо. - К утру.

И отпустил.

Я вернулась на табурет. Взяла тетрадь. Пальцы не держали карандаш. Не от боли.

* * *

- Почему вы уехали? - спросил он потом. Уже в одиннадцать. Он натянул пять струн, и каждую я держала. - В Лондон. В семнадцать.

Он спросил, не оборачиваясь. Как спрашивают о погоде. Как я спрашиваю на работе, какая нагрузка на узел.

Я подумала, что не отвечу. Я никому не отвечала. Мистеру Хартли сказала, что хорошее образование. Подругам сказала, что Москва надоела. Оле сказала правду, в девятнадцать, на её кухне, но Оля тогда пропала на пять лет, и я решила, что правду говорить бесполезно.

- Потому что меня там никто не знал, - сказала я.

Он молчал. Натягивал струну.

- Я приехала в сентябре, - сказала я. - Девятнадцатого года. Был дождь. Общежитие колледжа, комната на две кровати, соседка из Гонконга, она плакала по ночам и звонила маме. А мне звонить было некому. Папа прислал деньги. На карту. В первый день месяца. С комментарием. Одно слово.

- Какое?

- "Содержание".

Он остановился.

- Восемь лет, - сказала я. - Девяносто семь переводов. Каждое первое число. Утром, по московскому времени. И одно слово в комментарии. "Содержание". Ни разу ничего другого. Ни "с днём рождения". Ни "как ты". Ни "папа". Я хранила скриншоты. Все девяносто семь. Я не знаю зачем. Однажды пересчитала. На девяностом поняла.

- Что?

Я смотрела на свои руки. На красные полоски от струн.

- Что содержание - это я, - сказала я. - Я - это то, что он содержит. Расход. Статья бюджета. Строчка. Он меня содержал. Он меня не знал.

Тишина.

В доме кончился ноктюрн. Марк начал этюд. Злой, быстрый. Левая рука неслась вниз.

Матвей стоял у "Бехштейна". Спиной ко мне. Я видела, как у него напряглись плечи под фланелевой рубашкой.

- Марку он писал открытки, - сказал он. Не оборачиваясь. - На день рождения. Каждый год. Открытка, конверт, без марки, привозил сам. В открытке одно слово. "Поздравляю". И подпись. "В. Л.". Четырнадцать открыток. Марк их хранит в коробке из-под молоточков. Под кроватью.

Я молчала.

- Он приезжал по последним субботам, - сказал Матвей. - Садился на табуретку у окна. Марк делал уроки. Он смотрел. Знаете, на что он смотрел? Я понял на третий год. Я раньше думал, что на Марка. Нет. Он смотрел на "Шрёдер". Два часа. Каждый раз. Марк сидит за столом, решает задачи, а он смотрит мимо Марка, через комнату, на пианино. На фотографию на крышке.

Я перестала дышать.

На фотографию. Мама на веранде. Смеётся. Младенец в чепчике.

Он смотрел на неё. Четырнадцать лет. По последним субботам. Два часа. Сидел в чужом доме, на табуретке, и смотрел на единственную фотографию, где она смеётся. Потому что дома у него была только та, в синем платье, где она не смеётся.

- Я его ненавидел, - сказал Матвей. - За это. Что он приходит не к Марку. Что Марк для него... повод. Чтобы сидеть и смотреть. Я ненавидел.

Он обернулся. Посмотрел на меня. Тёмными глазами.

- А сейчас не знаю, - сказал он.

Голос не сел.

Я не слышу четверть тона. Но я слышала, что не сел.

* * *

В одиннадцать сорок дверь сарая распахнулась.

Без стука. Марк влетел, как Наташа в калитку. В пижамных штанах и в Матвеевом свитере. С телефоном в руке. Лицо красное.

- Пришло! - крикнул он. - Матюша! Пришло!

Матвей обернулся.

- Что пришло?

- Письмо! Из Харрингтона! - Марк сунул ему телефон. Прямо в лицо. - Видео приняли! Второй этап! Пятнадцатого июня, в десять утра! Они пишут, что запись "исключительного качества" и что "инструмент, очевидно, в превосходном состоянии"! Матюша! Это про твою настройку! Они про твою настройку написали!

Матвей смотрел на экран. Долго.

Марк стоял перед ним. Задыхался. Глаза блестели.

И вдруг обнял его.

Неуклюже, резко, как обнимают подростки, которые давно не обнимались и забыли, как это. Ткнулся лбом ему в плечо. В фланелевую рубашку. В фартук.

Матвей стоял с телефоном в руке. Не двигался. Секунду. Две.

Потом обнял в ответ. Одной рукой. Положил ладонь Марку на затылок. На светлые волосы.

- Сто шестнадцатый такт, - сказал он. Хрипло. - Левая рука. Ты поднял запястье.

Марк замер у него на плече.

- Ты слушал, - сказал Марк.

- Я всё слушаю. Ты знаешь.

- Ты три недели не говорил.

- Не мог, - сказал Матвей. - Ты мне тоже "спокойной ночи" не мог.

Марк засмеялся. Мокро, в плечо.

- Спокойной ночи, Матюша, - сказал он.

- Спокойной ночи.

Я сидела на табурете у стены. С тетрадью на коленях. Я не дышала. Я боялась пошевелиться. Как будто, если я пошевелюсь, кто-то из них вспомнит, что я здесь, и всё это кончится.

Матвей поднял голову. Посмотрел на меня. Поверх светлой макушки Марка.

Ничего не сказал.

Он смотрел на меня, и я поняла, что он видел, как я сижу. С тетрадью. С красными полосками от струн на пальцах. И что ему не надо ничего говорить. Он и так всё слышал.

Я опустила глаза. В тетрадь.

На странице, которую я рисовала весь вечер, был мост. Не манчестерский. Мой. Лёгкий, тонкий, с аркой из стали, изогнутой, как чугунная рама рояля. И с вантами, натянутыми к ней, как струны. Сотни вант. Тонких, блестящих. Держат двадцать тонн. Никто не видит.

Над ним, мелко, я написала карандашом: "Предварительное напряжение".

И зачеркнула.

И написала: "Держит, потому что тянут с двух сторон".

ГЛАВА 8. ПОД ПИАНИНО

Матвей

Из журнала мастерской М. Ланского: "22.04.2028. Дом. Гроза, свет отключили в 19:40. "Шрёдер" при свечах. Влажность скачет, к утру ля уйдёт. Пусть уходит".

Ремезов позвонил Лене в четверг и сказал, что господин Сабуров готов подождать. До конца мая. Сказал это так, как говорят врачи про анализы: время есть, но немного.

Лена сказала ему "спасибо" и положила трубку. Потом позвала Марка на кухню. Я слышал из сарая, потому что окно было открыто, потому что в сарае впервые за весну стало жарко.

- Марк, - сказала Лена. - Ты хочешь, чтобы я продала?

- Нет, - сказал Марк. Сразу. Не думая.

- Почему?

- Потому что это папино.

- Это деньги, Марк. Просто деньги. Доля в компании.

- Это папино, - сказал Марк. - Он мне оставил. Мне. Не тебе. Не Матюше. Мне. Он мне за четырнадцать лет ничего не сказал, кроме "поздравляю". А это оставил. Я не продам.

Лена молчала долго. Я сидел на табурете у "Бехштейна" и не дышал.

- Хорошо, - сказала Лена. - Я подумаю.

- Ты всегда так говоришь.

- Я подумаю, Марк. Это много денег. Это твоя жизнь. Я твоя мать. Я должна подумать.

Марк ушёл. Хлопнула дверь. Через минуту заиграл "Петроф". Этюд. Злой.

Я сидел у "Бехштейна". Смотрел на раму. На чугунные изгибы, золотые под лампой.

Это мост, сказала она тогда. Вантовый мост в чугунной раме.

"Это папино".

* * *

В субботу она приехала в два. Как всегда теперь. С пирогом от Сони в стеклянной форме.

Только Лены не было. У Лены был отчётный концерт в музыкалке, её малыши, шесть-семь лет, с бантами, с "Сурком" Бетховена и "Полькой" Глинки. Лена ушла в одиннадцать, сказала, что будет к девяти, что концерт, потом чаепитие с родителями, потом кто-нибудь обязательно заплачет, потому что кто-нибудь всегда плачет.

Ледовская приехала заниматься с Марком английским.

Это было её предложение. Не просьба. Она теперь делает предложения. Марк сказал ей в четверг, что в Харрингтоне после прослушивания будет собеседование. По-английски. Двадцать минут. С директором и двумя педагогами. Что его английский - это школьный, "Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ", и что он умрёт. Она сказала: "Не умрёшь. Я с тобой позанимаюсь. Суббота". И всё.

Они сидели за столом в большой комнате. Между "Петрофом" и "Шрёдером". И говорили по-английски.

Я сидел на кухне. Чинил табуретку. Ту самую, у окна. У неё шаталась ножка. Она шаталась три года, я не чинил, потому что на ней сидел он. А теперь он не сидит. Я взял табуретку и стал чинить.

Из комнаты доносилось:

- "Уай ду ю уонт ту стади эт Харрингтон?"

- "Бикоз... бикоз ай..." Света, я не знаю, как сказать "потому что хочу, чтобы про меня сказали "сам"".

- Скажи как есть. Медленно. Они поймут.

- "Бикоз ай уонт пипл ту сэй... зэт ай дид ит... майселф".

- Хорошо. Очень хорошо. "Бай майселф". Ещё раз.

Я не знаю английского. Совсем. В школе у меня был немецкий, и тот я забыл к девятому классу. Михеев говорит, что настройщику язык не нужен, у настройщика один язык, ля - четыреста сорок. Я слушал, как они говорят, и не понимал ни слова. Только интонацию.

Интонация у неё была другая. Не как по-русски. По-русски она говорит быстро, громко, как будто бежит. По-английски медленнее. Ниже. Мягче. Как будто там она другой человек. Тише.