Сердце не просит

Я сидела в плетёном кресле. На веранде. Где мама умерла.

- Мне никто никогда не говорил, где, - сказала я.

- Ты не спрашивала.

- Я никогда ничего не спрашиваю.

Олег посмотрел на меня.

- Это семейное, - сказал он.

Я встала с кресла. Не резко. Медленно. Как встают с места, на котором, оказывается, сидели всю жизнь и не знали. Встала рядом с перилами. Положила руку на проволоку, которой связали сломанное место.

- Отец, - сказала я. - Он поэтому не велел трогать.

- Он каждое четырнадцатое августа сюда приезжал, - сказал Олег. - Двадцать четыре года. Сидел в машине у ворот. Не входил. Я узнал от него самого. Летом двадцать шестого. Он мне сказал. Единственный раз.

- А я где была? Тогда. Четырнадцатого.

Олег подумал.

- Не знаю, - сказал он. - Ты была маленькая. Тебе было... восемь месяцев? Ты, наверное, была в Москве. С другой няней. Я не помню тебя здесь. Я вообще тебя тогда плохо помню. Ты была что-то такое в коляске, что орало.

Я засмеялась. Это было неправильно, но я засмеялась. Олег тоже. Мы стояли на веранде, где умерла наша мать, и смеялись, потому что Олег всегда смешит, когда больно, и я всегда смеюсь, когда больно, и мы оба Ледовские, и нам обоим двадцать шесть лет не говорили правду.

Потом перестали.

* * *

- Свет, - сказал Олег, когда мы уже пошли в дом. Он остановился в дверях. - Можно я спрошу одну вещь? Неприятную.

- Спрашивай.

- Ты к ним ездишь. К Ланским.

- Один раз съездила. В воскресенье поеду ещё.

- Ты знаешь, что Марку отошло двадцать процентов холдинга?

- Знаю. Я была у Шубина.

- Ты знаешь, что такое двадцать процентов? - Олег прислонился к косяку. Лицо у него стало другим. Деловым. Генеральный директор. - Это место в совете директоров. Это право блокировать любую крупную сделку, если найдётся ещё кто-то с пятью процентами. А у нас есть миноритарии, Свет. Мелкие, старые, ещё с девяностых. Кто-то из них продаст. Кто-то всегда продаёт.

- И?

- Сабуров, - сказал Олег. - Игорь Леонидович. "Сабуров Девелопмент". Ты не знаешь, ты в Лондоне. Он двадцать лет хочет нас съесть. Он сидел с отцом в одних кабинетах и улыбался, а потом шёл и перекупал наши тендеры. Позавчера, через час после оглашения, мне позвонил его человек. Спросил, правда ли, что пятая доля отошла несовершеннолетнему. Я спросил, откуда он знает. Он засмеялся.

Я молчала.

- Он пойдёт к ним, - сказал Олег. - К Ланским. Он предложит денег. Много денег. Больше, чем это стоит. Чтобы матери было стыдно отказаться. А у них, Свет, - он помолчал, - у них дом тысяча девятьсот десятого года и мастерская в сарае. Они откажутся? Ты думаешь, они откажутся?

- Не знаю.

- Вот, - сказал Олег. - Я тоже не знаю. Поговори с ними.

Я посмотрела на него.

- О чём?

- Что, если они захотят продавать, пусть продают нам. Нам, семье. Мы дадим хорошую цену. Честную. Мальчик ни в чём не будет нуждаться. Но пусть не Сабурову. Пусть...

- Нет, - сказала я.

Олег замолчал.

- Нет, - повторила я. - Я туда не за этим езжу. Я не буду с ними про деньги. Ни про какие. Ни про ваши, ни про сабуровские. Матвей Романович и так думает, что Ледовские приходят забирать. Я туда приехала к брату. Не к доле.

- Свет, это холдинг. Отцовский. Одиннадцать тысяч человек.

- Я знаю, сколько человек. Я выросла среди этих людей, Олег. Они мне на день рождения дарили открытки с логотипом.

Олег смотрел на меня. Долго. Ровно на секунду дольше, чем нужно.

- Ладно, - сказал он. - Я понял.

- Правда понял?

- Правда. - Он поднял руки. - Ладно. Я сам. Через Шубина. Ты не участвуешь. Ты сестра. Ты к брату.

Он ушёл в дом.

Я осталась на пороге. На веранде было темно. Кресло стояло в углу, тёмное, плетёное, с короткой ножкой.

Я вернулась. Села в него. Оно качнулось.

Мама, подумала я. Здесь.

Я сидела в темноте и держала на коленях Сазана, которого так и не отдала Наташе. Рыба пахла брезентом и детскими руками.

* * *

Мистер Хартли позвонил в понедельник, в девять утра по Лондону, в двенадцать по Москве.

Я была на веранде. С Витей на руках. Соня спала, Олег уехал в башню, дети были в школе, а Витя проснулся и орал, и я его взяла, и вышла с ним на веранду, потому что там холодно и свежо, а холод его успокаивает, Соня говорит. Он успокоился. Лежал у меня на руках, в одеяле, и смотрел на сосны мутными глазами, и пускал пузыри.

- Светлана, - сказал мистер Хартли. Он единственный в бюро, кто произносит моё имя правильно, с мягким "л". Он учил русский в школе, в семидесятых. - Где вы?

- В России. Под Москвой.

- Я так и понял. Сегодня понедельник.

- Я знаю. Простите. Узлы по Ли я пришлю сегодня к вечеру. Я работаю.

- Узлы по Ли сделал Джеймс, - сказал мистер Хартли. - В пятницу. Не очень хорошо, но сделал.

Я молчала. Витя пустил пузырь.

- Светлана, - сказал мистер Хартли. - Я старый человек. У меня был отец. Я знаю, что такое "семейные дела". Я не буду спрашивать. Я скажу. Вы можете работать удалённо. Чертежи, расчёты, узлы. Это можно из России, это можно из Антарктиды. Но пятнадцатого мая у нас конкурс на мост в Манчестере. Пешеходный. Я хочу, чтобы вы были в команде. Не на узлах. На концепции. Это ваш шанс, Светлана. Первый. Если пятнадцатого мая вас не будет в бюро, я отдам концепцию Джеймсу. И, простите меня, ваш стол тоже.

Я стояла на веранде с племянником на руках. Сосны качались. Снег падал с веток.

Первый шанс, подумала я. Концепция. Свой мост. Пять лет я ждала, что он скажет эти слова.

- Я поняла, - сказала я.

- Вы будете?

Я подумала. О Марке, который будет играть Шопена в воскресенье. О Матвее, который будет сидеть в сарае. О фотографии на "Шрёдере". О веранде.

Если я скажу "мне нужно больше времени", он, наверное, даст. Он хороший человек. Он сказал: "я старый, у меня был отец". Он даст. Если я попрошу.

- Буду, - сказала я. - Пятнадцатого.

- Хорошо, - сказал мистер Хартли. Мне показалось, что он хотел сказать что-то ещё. Он не сказал. - Берегите себя, Светлана.

Он отключился.

Я стояла на веранде. Витя смотрел на меня. Серьёзно, внимательно. Потом сморщился и заорал.

- Я знаю, - сказала я ему. - Я тоже.

Пятнадцатое мая, подумала я. Восемь недель. Я никого ни о чём не просила.

Это не значит, что я согласна. Это значит, что я не просила.

Витя орал. Я качала его. На веранде. В плетёном кресле. Кресло поскрипывало, как будто напевало что-то себе под нос.

ГЛАВА 4. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Матвей

Из журнала мастерской М. Ланского: "19.03.2028. "Шрёдер", 1912, дом. Ля 439,5 - подтянул. "Ре" малой октавы дребезжит. Причину в инструменте не нашёл".

В воскресенье я сидел в сарае с одиннадцати утра.

Лена сказала: можешь сидеть в сарае. Я сидел. Я взял "Беккер" из Хотькова и стал менять ему вирбели. Это долгая работа, тупая, на весь день. Каждый вирбель надо вынуть, каждое гнездо рассверлить, каждый новый вирбель забить, каждую струну натянуть заново. Двести двадцать раз. Хорошая работа, когда не хочешь думать. Руки заняты, голова пустая.

Голова пустая не была.

В час сорок вернулся Марк из музыкалки. Я слышал, как хлопнула калитка, как он прошёл по двору. Остановился у сарая. Постоял. Я не обернулся. Он пошёл дальше.

В час пятьдесят пять хлопнула калитка ещё раз.

Я узнал шаги. Это смешно, я знаю. Я слышал её шаги один раз, четыре дня назад, по талой грязи. Но я узнал. Быстрые, лёгкие, немного неровные, как будто человек всё время торопится и всё время спотыкается. И ботинки. Тяжёлые, на толстой подошве. Звук другой. Глухой.

Она остановилась у сарая. Ровно там, где Марк.

Постояла.

Пошла дальше.

Я забил вирбель. Промахнулся. Попал по пальцу. Выругался на весь сарай, нецензурно, по-михеевски.

Из дома донёсся смех. Её. Высокий, чистый, ля второй октавы. Потом голос Марка, что-то быстро говорит. Потом снова смех.

Я забил вирбель. Попал.

* * *

В два ноль пять в дверь сарая постучали.

Громко. Как написано на табличке.

- Открыто, - сказал я.

Вошёл Марк. В домашнем свитере, который я ему отдал, свой, старый, у него рукава до кончиков пальцев. Он подошёл и встал рядом с "Беккером". Посмотрел на вирбели.

- Обед, - сказал он.

- Я работаю.

- Мама сказала, если ты не придёшь, она отдаст твою котлету Свете.

- Пусть отдаёт.

- Мама сказала, что ты так и ответишь. И сказала, чтобы я тогда сказал вот что. - Марк набрал воздуху. Видно было, что заучил. - "Матвей. Если ты не придёшь, я буду считать, что ты её боишься. И Марк будет считать. И Света будет считать. И ты сам будешь знать, что это правда".

Я положил молоток.

Лена. Тридцать два года она меня знает. С рождения. Она меня вырастила, она мне меняла пелёнки, когда ей самой было восемнадцать. Она знает, на какую клавишу нажать.

Я снял фартук.

* * *

Обед был в большой комнате, за раздвинутым столом, между "Петрофом" и "Шрёдером". Лена сделала котлеты, пюре и салат. На столе стоял ещё пирог, чужой, в стеклянной форме, с капустой. Я сразу понял, что не Ленин. Лена не печёт пироги в стекле.

- Это Соня передала, - сказала Ледовская. - Жена Олега. Она всех кормит. Она сказала, что с пустыми руками в гости не ходят.

Она сидела напротив меня. Между Марком и Леной. В свитере, тёмно-синем, мягком, и в какой-то юбке в клетку, и без ботинок, в шерстяных носках. Ботинки остались в прихожей. Лена её, видимо, разула. Лена всех разувает, это у неё со школы, там паркет.

Волосы у неё были короткие. Русые. Неровно остриженные, как будто она стригла их сама, ножницами, перед зеркалом, не очень глядя. Я в прошлый раз не заметил. В прошлый раз я смотрел на ботинки.

- Здравствуйте, Матвей Романович, - сказала она.

- Здравствуйте.

Мы сели. Лена разложила котлеты. Мы ели.

Тишину за столом я различаю, как различаю тишину в мастерской. Эта была плохая тишина. Натянутая. Как струна, которую перетянули на полтона: ещё немного, и лопнет.

Первым её порвал Марк.

- А в Лондоне правда всё серое? - спросил он.

- Серое, - сказала Ледовская. - И стеклянное. И мокрое. Но мосты красивые. Там через Темзу тридцать три моста. Я по всем ходила пешком. Каждое воскресенье, первый год. Когда только приехала.

- Одна?

- Одна.

- Зачем?

Она подумала.

- Мне было семнадцать, - сказала она. - Я никого не знала. В воскресенье все уезжают к родителям. А я ходила по мостам. Мост - это такая вещь, на которой не бывает одиноко. Он соединяет. Даже когда ты на нём одна, ты всё равно между двумя берегами. А не просто где-то.

Лена посмотрела на неё. Я видел, как Лена посмотрела. Так она смотрит на учеников, у которых вдруг, посреди этюда, получается что-то настоящее.

- А вы мост строили? - спросил Марк. - Свой?

- Нет, - сказала она. - Чужие. Я рисую узлы. Это где балки соединяются. Опоры. Иногда перила. Свой мост мне пока не дают. Мне двадцать шесть, в архитектуре это детский сад.

- А когда дадут?

Она помолчала. Положила вилку.

- В мае, может быть, - сказала она. - Пятнадцатого. Если я буду в Лондоне.

- А если не будете?

- Тогда не дадут, - сказала она. И улыбнулась Марку. Улыбка была нормальная. Голос нормальный. Я слушал. Голос не сел.

Она не врёт, подумал я. Ей правда надо в Лондон пятнадцатого. И она правда может не поехать.

Мне это не понравилось. Не знаю почему.

* * *

После обеда Марк сел за "Петроф".

Лена попросила. Сказала: "Марк, сыграй Светлане Викторовне что-нибудь". Марк сказал: "Свете". Лена сказала: "Свете". Марк сел.

Он сыграл Шопена. Ноктюрн, двадцатый, до-диез минор. Тот, который он учит к прослушиванию. Медленно, с паузами, со своими ошибками в среднем разделе, где у него левая рука ещё не догоняет. Я слышал каждую ошибку. Я их слышу во сне.

Ледовская сидела на диване и слушала. Не шевелилась. Руки на коленях, сжатые. Смотрела не на Марка. На его руки.

Когда он кончил, она не захлопала. Она сидела и молчала. Секунд десять. Потом сказала:

- Ещё. Пожалуйста.

Пожалуйста, подумал я. Она сказала "пожалуйста". Для неё. Это не просьба, это вежливость. Но я слышал. Это было для неё.

Марк сыграл ещё. Потом обернулся на табуретке.

- А вы? - спросил он.

- Что я?

- Сыграйте. Вы же Ледовская. Папа говорил, у вас все играют. Павел сам научился, по тетради. Серёжа в детстве играл, пока папа крышку не закрыл. Олег, папа говорил, тоже немного. А вы?

Она сидела на диване. Руки на коленях.

- Я не играю, - сказала она. - Совсем. Ни одной ноты.

- Почему?

- Я единственная, - сказала она. Спокойно. Без обиды. Как говорят о погоде. - Мама не успела. Мне было восемь месяцев. Братьев она учила, а меня не успела. А потом папа закрыл рояль.

- Совсем?

- Совсем. - Она посмотрела на "Петроф". - Мне было семь. Я однажды открыла. Тайком. Днём, когда никого не было. Я села на банкетку и подняла крышку. Там внутри было написано золотом. "Блютнер". Я нажала одну клавишу. Одну. Звук был такой... как будто кто-то проснулся. И вошёл папа.

Она замолчала.

Я стоял у "Шрёдера", спиной к стене. Я не шевелился.

"Блютнер". Девятьсот шестого года. Я знаю этот звук. Я знаю, какой он, когда он просыпается. Я его девять месяцев будил.

- Он не кричал, - сказала она. - Он подошёл. Посмотрел на меня. Закрыл крышку. Тихо. Не прищемил пальцы, я успела убрать. Он просто закрыл. И посмотрел. И ушёл. Ничего не сказал. Он мне вообще мало что говорил. - Она пожала плечами. - Я больше не открывала. Мне не хотелось. Так что я не играю. Я рисую. Это проще. У карандаша нет крышки.

Марк смотрел на неё с табуретки. Лена смотрела на неё. Я смотрел на неё.

Голос не сел. Ни на одном слове. Она говорила правду, всю, ровно, без единой фальшивой ноты, и от этого было хуже, чем если бы врала.

- Хотите, научу? - сказал Марк. - Я умею учить. Я маме помогаю, у неё в классе малыши. Я им показываю.

Она посмотрела на него. И улыбнулась. Так, как улыбаются, когда очень хотят и знают, что нельзя.

- Спасибо, - сказала она. - Мне не надо. Правда. Мне ничего не надо.

Вот. Четверть тона.

Я слышал, как сел. Ясно, как треснувшая струна. На слове "надо". Оба раза.

Я ничего не сказал. В прошлый раз я сказал, и она покраснела, и теперь она следит за голосом. Я видел, как она следит: перед "ничего" у неё была маленькая пауза, как вдох перед трудным пассажем. И всё равно сел.

Она не умеет врать, подумал я. Совсем. Ни одной ноты.

Как она.

Я не стал додумывать, кто "она".

* * *

В пять Лена поставила чай. Ледовская помогала носить чашки. Марк убежал наверх за чем-то, сказал, что хочет показать ей ноты, которые ему папа подарил. Мы с ней оказались вдвоём на кухне. Она ставила чашки на поднос. Я стоял у окна. Не у того, у которого табуретка. У другого.

- Можно я спрошу? - сказала она.

- Вы уже спрашиваете.

- Пианино. "Шрёдер". Оно ведь не ваше. Оно было на даче. В Абрамцеве.

Я замер.

Она ставила чашки. Не смотрела на меня. Ровно, аккуратно, одну к другой.

- Откуда вы знаете?

- Олег сказал. Он его помнит. Чёрное, с подсвечниками. Мама учила на нём Елену Романовну. - Она поставила последнюю чашку. Подняла голову. - И фотография. На крышке. Я её узнала. Я сидела в этом кресле. Вчера. На веранде.

- Где вы сидели? - Голос у меня был ровный. Я его держал. Как держат крышку рояля, чтобы не хлопнула.

- На веранде, - сказала она. - В Абрамцеве. Я там живу. У Олега. Со вчерашнего дня.

Я стоял у окна. За окном был двор, сарай, сосулька на краю крыши, капала. Кап. Кап. Ре малой октавы. Кап.

Она живёт в доме.

Она спит в доме. Ест в доме. Ходит по полу, по которому я ползал, когда мне было два. Сидит в кресле на веранде. В том самом кресле.

- Мама там умерла, - сказала она. Тихо. - На веранде. Олег сказал. Я не знала. Двадцать шесть лет. Мне никто не говорил. Я в кресле сидела, а потом он сказал, и я...

Она замолчала. Посмотрела на меня. Я видел её лицо. Всё в нём было видно, как в открытой деке. Каждая струна.

Скажи ей, сказала Лена в моей голове. Это твоё дело. Больше, чем чьё-либо.

Ты была там, подумал я. В коляске. В углу веранды, у столбика. Я тебя качал. Тебя. Ты пищала, а я качал, потому что тётя Таня сказала: "Матюша, покачай Светку, я спою". А потом...

- Мне надо в мастерскую, - сказал я.

Она смотрела на меня.

- Матвей Романович...

- Чай без меня, - сказал я. И вышел.

В прихожей я наступил на её ботинки. Они стояли у порога, рыжие, тяжёлые, мокрые. Я поправил их. Поставил ровно, носками к стене. Не знаю зачем.

* * *

В сарае я не включил свет.

Сел на табурет у "Беккера". Положил руки на клавиши. Не нажимал.

Через двадцать минут скрипнула дверь.

Я знал, что она придёт. Я слышал шаги по двору. Быстрые, неровные. В носках, она даже не обулась. По мокрому двору в шерстяных носках.

Она вошла и остановилась у порога. В темноте. Я видел только силуэт против двери, светлый прямоугольник.

- Простите, - сказала она. - Я не хотела... Я не знаю, что я сказала. Но я что-то сказала, и вы ушли.

- Вы в носках, - сказал я.

- Что?

- Вы пришли в носках. По двору. Там вода.

Она посмотрела на свои ноги. Пошевелила пальцами. Носки были мокрые насквозь.

- А, - сказала она. Тот самый звук. Как у Марка. Как у Лены. Я не знал, что у неё тоже. - Я забыла.

Я встал. Включил лампу над верстаком. Взял с полки свои старые валенки, которые стоят там на случай зимних ночей, когда печка не справляется. Огромные, серые, сорок пятого размера. Поставил перед ней.

- Надевайте.

Она посмотрела на валенки. На меня.

- Мне не...

- Надевайте, Ледовская. Это не забота. Это техника безопасности. В мастерской нельзя в мокрых носках. Тут лак. Поскользнётесь, упадёте на "Беккер", он девяносто восьмого года, я его месяц собираю.

Она засмеялась. Ля второй октавы. И надела валенки. Утонула в них по колено. Стояла посреди сарая в синем свитере, в клетчатой юбке и в огромных серых валенках, и смеялась.

Мне стало хуже. Не знаю почему.

- Что это? - спросила она. И показала на "Беккер". На открытое нутро. На ряды струн, на деревянную раму, на огромную светлую доску за струнами.

- Дека.

- Что такое дека?

- Это... - Я подумал, как объяснить. Я никогда никому не объяснял. Ученикам Михеева объяснять не надо, они сами знают. Марк знает с рождения. - Струна сама почти не звучит. Она тонкая. Её ударили, она дрожит, но звука почти нет. Тихо, как комар. Звучит дека. Струна передаёт ей дрожь, а она большая, деревянная, еловая, и она подхватывает и отдаёт в воздух. Это она поёт. Не струна. Дека.

Она подошла ближе. В валенках, шаркая. Наклонилась над "Беккером". Смотрела на деку. На трещины в ней, тонкие, тёмные, вдоль волокон.

- А это?

- Трещины. Старость. Сухость. Сто тридцать лет.

- Это можно починить?

- Можно. Но звук будет другой. Не хуже. Другой. Хозяйка хочет "как раньше". Как раньше не будет.

Она выпрямилась. Посмотрела на меня. Близко. Я впервые видел её глаза так близко, при свете. Тёмные. Карие, почти чёрные. Не ледовские. Не светлые, как у Марка, как у Ледовского, как у Павла на фотографиях. Другие.

Её, подумал я. У неё её глаза. Тёти Тани.

Я отступил на шаг.

- Матвей Романович, - сказала она. - Я не знаю, что я сделала не так. Я, наверное, вообще всё делаю не так. Я приехала, когда меня не звали. Я живу в доме, который, как выяснилось, принадлежит вашей сестре. Я сижу у вас на кухне и ем ваши котлеты. Я понимаю, почему вы меня... не любите.

- Я вас не знаю, чтобы не любить.

- Вы Ледовских не любите.

- Это да.

- Почему?

Я молчал. Лампа гудела над верстаком.

- Я не прошу рассказывать, - сказала она быстро. - Правда. Я просто...

- Вы никогда ничего не просите, - сказал я. - Я заметил. Вы говорите "я не прошу" чаще, чем "спасибо". Почему?

Она замерла.

Я не знаю, зачем я спросил. Это было не моё дело. Это было совсем не моё дело. Но я слышал это три раза за день: "я не прошу", "мне не надо", "мне ничего не надо". Как одну и ту же фальшивую ноту в пьесе, которую играют снова и снова и не замечают.

Она стояла посреди сарая в моих валенках и смотрела на меня. Долго.

- Потому что если не просишь, - сказала она, - то тебе не откажут.

Голос не сел.

Это была правда. Вся. От первого до последнего слова.

Я смотрел на неё. Она смотрела на меня. Между нами был "Беккер", девяносто восьмого года, с открытой декой, с трещинами вдоль волокон, которые можно починить, но звук будет другой.

- Света! - крикнул со двора Марк. - Вы где? Я ноты принёс! Папины!

Она вздрогнула. Обернулась к двери.

- Иду! - крикнула она. И посмотрела на валенки. На меня. - Я их верну.

- В воскресенье, - сказал я.

Я не знаю, зачем я это сказал. Это вырвалось. Как ре малой октавы, когда она дребезжит, хотя всё в инструменте исправно.

Она посмотрела на меня. Удивлённо. Потом медленно улыбнулась.

- В воскресенье, - сказала она.

И ушла. В валенках. Шаркая по мокрому двору. Я слышал, как она ойкнула у крыльца, поскользнулась, засмеялась, и как Марк сказал: "Это Матюшины, он их никому не даёт".

Никому, подумал я.

Я сел на табурет. Посмотрел на свои руки. На порезы от струн.

Потом открыл журнал. Записал про "Шрёдер". Ля - четыреста тридцать девять с половиной, подтянул. Ре малой октавы дребезжит.

Подумал. Дописал: "Причину в инструменте не нашёл".

Закрыл журнал.

Наверху, на полке, за банками с клеем, стояла жестяная коробка из-под монпансье. Я на неё не посмотрел.

Я её слышал.

ГЛАВА 5. ХАРРИНГТОН

Света

Из рабочей тетради архитектора С. Ледовской: "Ванта работает только на растяжение. Её нельзя сжать, она не упирается. Её можно только тянуть. Если тянут с одной стороны, ванта бесполезна. Висит и молчит".

Всю неделю я работала на кухне в Абрамцеве.

Мистер Хартли прислал мне чертежи манчестерского моста. Не концепцию, концепция будет пятнадцатого мая, если я там буду. Пока - исходные данные: река, берега, грунты, нагрузки, пожелания заказчика. Заказчик хотел "что-то лёгкое, но запоминающееся". Все заказчики хотят что-то лёгкое, но запоминающееся. Это как "звучало как раньше". Не бывает.

Я сидела за кухонным столом с ноутбуком и рисовала в тетради. В тетради мне думается лучше. Я рисовала береговые опоры, пролёты, ванты, и всё у меня получалось тяжёлое и незапоминающееся. Мосты, которые я рисую для чужих проектов, всегда получаются хорошо. Свой у меня не получался.

Витя спал в корзине рядом со мной. Соня сказала, что под стук клавиш он спит лучше, чем под колыбельную. Я стучала. Он спал.

Наташа приходила из садика в три, садилась напротив и смотрела, как я рисую. Молча. Минут двадцать. Потом говорила: "Кривой". Иногда: "Ничего". Однажды сказала: "Этот бы я перешла". Это была лучшая оценка за неделю.

Тим ничего не говорил. Тим приносил мне узлы. Каждый день по одному. В понедельник - рифовый, второй, потому что первый у меня в сумке. Во вторник - восьмёрку. В среду - булинь, сказал, что это "король узлов, его Олег десять дней учил". В четверг - какой-то сложный, круглый, похожий на кулак. Я спросила, как называется. Тим сказал: "Это я сам придумал. Пока без названия. Когда придумаю, скажу". Я положила все узлы в коробку из-под чая. Коробка стояла рядом с ноутбуком.

Варя приходила в пять, садилась за свои два ноутбука на другом конце стола и делала вид, что меня нет. В пятницу она сказала, не поднимая головы:

- Он вам не сказал. Да?

- Кто?

- Марк. Про Харрингтон.

Я подняла голову.

- Какой Харрингтон?

Варя посмотрела на меня поверх очков. Так, как смотрят на взрослых, которые ничего не понимают. Это она умеет лучше всех в доме. Олег говорит, что научилась у него.

- Школа, - сказала Варя. - Музыкальная. Под Лондоном. "Харрингтонская школа для одарённых молодых музыкантов". Одна из лучших в Англии. Туда берут с одиннадцати до восемнадцати. Он подал предварительную заявку в январе. Сам. Онлайн. Записал видео на телефон в музыкалке, отправил. Его пригласили на прослушивание. Пятнадцатое июня. Он мне письмо показал.

Я положила карандаш.

- В январе, - сказала я. - Когда папа ещё... То есть, когда никто ещё не знал про завещание.

- Ну да. - Варя пожала плечами. - Он сам. Он про Харрингтон узнал от отца. Отец ему рассказывал, что там учился какой-то пианист, которого он слушал в Лондоне. Марк запомнил. Марк вообще всё запоминает, что отец говорил. У него, по-моему, всё записано.