Сердце не просит

Мария Шефер

Сердце не просит

МАРИЯ ШЕФЕР

СЕРДЦЕ НЕ ПРОСИТ

Серия "Золотая клетка". Книга 4

ГЛАВА 1. МНЕ НИЧЕГО НЕ НАДО

Света

Из рабочей тетради архитектора С. Ледовской: "Пешеходный мост через овраг, пролёт 34 м. Главная ошибка - думать, что мост держится на опорах. Мост держится на том, что его тянут с двух сторон".

Он сбросил четыре раза.

После второго я перестала считать это случайностью. После третьего - вежливостью. После четвёртого я села на пол в пустой гостиной отцовского дома, на светлый прямоугольник на паркете, где когда-то стоял мамин рояль, и засмеялась. Вслух. Одна. В десять вечера.

Ледовские, подумала я. Дураки. Все. Теперь, видимо, и я.

Дом молчал. Серёжа ещё не переехал, Оля сказала, что сначала надо всё перебрать, вынести, покрасить, иначе тут невозможно жить, тут каждый угол смотрит. Она права. Тут каждый угол смотрит. Я выросла в этом доме и ни разу в нём не жила. Я в нём пряталась. В шкафах, на чердаке, в оранжерее за кадками с лимонами. В девятнадцать лет - у Оли на кухне, потому что там никто не говорил "Светлана, иди спать". А потом я уехала в Лондон и стала прятаться там. Это проще. Там тебя никто не знает, поэтому никто и не ищет.

Я написала ему сообщение. Длинное. Стёрла. Написала короче. Стёрла. Написала: "Матвей Романович, я не прошу ничего. Я хочу его увидеть. Один раз". Посмотрела на "не прошу". Стёрла "не прошу". Оставила: "Я хочу его увидеть. Один раз. Светлана".

Отправила.

Через минуту пришло: "Нет".

Без точки. Без подписи. Две буквы.

Я положила телефон на паркет экраном вниз и легла рядом. На спину. Потолок в гостиной высокий, с лепниной, с крюком посередине, на котором когда-то висела люстра. Люстру сняли. Крюк остался.

В сумке, у моей головы, лежал конверт. Папин. Я знала его наизусть с первого раза.

"Будь ему тем, кем никто не был тебе".

Папа, подумала я. Ты всю жизнь не замечал, что я существую. А теперь, когда тебя нет, ты мне пишешь письма. И просишь. Ты просишь, а мне за тебя отдуваться.

Я полежала так ещё минут десять. Потом встала, нашла в сумке ежедневник и записала на завтра одну строчку: "Шубин. Адрес".

Я не прошу. Я записываю. Это разные вещи.

* * *

Лев Матвеевич Шубин принял меня в девять утра в своей конторе на Чистых прудах. Он выглядел так, будто не уходил отсюда со вчерашнего дня. Может быть, и не уходил. Он сидел за своим министерским столом под портретом прадеда в бакенбардах и смотрел на меня поверх очков.

- Светлана Викторовна, - сказал он. - Вы звонили ему.

- Звонила.

- И он сбросил.

- Четыре раза. А потом написал "нет".

Шубин кивнул, как будто я сообщила ему прогноз погоды, который он и так знал.

- Матвей Романович Ланской, - сказал он. - Тридцать два года. Мастер по настройке и реставрации фортепиано. Учился у Михеева. Михеев говорит, что руки у него лучше, чем были у самого Михеева в его годы. Живёт с сестрой и племянником в Сергиевом Посаде. Мастерская при доме. Характер... - Шубин помолчал, подбирая слово. Он всегда подбирает слова так, будто платит за каждое из своего кармана. - Сложный.

- Насколько сложный?

- Ваш отец однажды предложил ему деньги. На мастерскую. На станки, на помещение в Москве. Матвей Романович вернул конверт по почте. Заказным. С уведомлением о вручении. Уведомление пришло ко мне. Я его храню.

Я засмеялась. Шубин не засмеялся, но у него дрогнули усы.

- Мне нужен адрес, - сказала я.

- Он вас не пустит.

- Мне нужен адрес, Лев Матвеевич. Я не прошу, чтобы он меня пустил. Я хочу знать, куда ехать.

Шубин долго смотрел на меня. Потом снял очки. Протёр. Надел. Взял со стола листок и написал на нём от руки, ровно, с наклоном вправо, адрес. Подвинул ко мне.

- Ваш отец, - сказал он, - тоже никогда ничего не просил. Он говорил "мне нужно". Или "это не обсуждается". Вы на него похожи больше, чем думаете, Светлана Викторовна.

- Я на него совсем не похожа.

- Конечно, - согласился Шубин. - Совсем не похожи. Электричка с Ярославского вокзала, сорок две минуты на экспрессе. Гриша вас отвезёт, если...

- Я на электричке.

Шубин посмотрел на мои ботинки. Тяжёлые, рыжие, на толстой подошве. На мою юбку. Зелёную, до щиколоток. На пальто, которое я купила в Лондоне на распродаже в "Либерти" и которое всем в Москве кажется слишком лёгким для марта.

- Конечно, - сказал он ещё раз. - На электричке.

* * *

Я ехала на электричке в первый раз с двенадцати лет.

В двенадцать я сбежала из дома, доехала на электричке до Пушкино, просидела на станции четыре часа, съела три пирожка с капустой и поехала обратно. Меня никто не искал. Няня думала, что я у подруги. Папа был в Китае. Серёжа в Лондоне, Олег в институте, Паша в своём корпусе. Я вернулась в восемь вечера, открыла дверь своим ключом и пошла спать. Никто не спросил, где я была. Я лежала в кровати и думала: вот. Вот так это и устроено. Если ты не просишь, тебя никто не ищет. Если тебя никто не ищет, тебе никто не откажет.

С тех пор я не просила. Мне так было удобнее.

Электричка шла через мартовский лес. Снег в лесу был серый, ноздреватый, а по краям полей уже стояла вода. Напротив меня сидела бабушка с рассадой в пятилитровой банке из-под огурцов. Она смотрела на мои ботинки с тем же выражением, что и Шубин.

- Из-за границы? - спросила она.

- Из Лондона.

- А к нам зачем?

Я подумала.

- К брату, - сказала я.

Бабушка кивнула. Как будто это всё объясняло.

- Брат-то знает?

- Брат знает, - сказала я. - Его дядя не хочет.

- А, - сказала бабушка. - Ну, дядя. Дядю обойдёшь.

Она подвинула банку с рассадой, чтобы она не упала на повороте, и до самого Посада рассказывала мне, как её зять семь лет не пускал её к внукам, а потом сломал ногу, и кто ему таскал бульон, кто, ты думаешь, таскал? Я слушала. Мне было хорошо. Я давно ни с кем так не ехала.

* * *

Сергиев Посад встретил меня куполами. Синими, с золотыми звёздами, над крышами, над талым снегом, над площадью с автобусами. Я постояла у вокзала, задрав голову. В Лондоне таких нет. В Лондоне всё серое и стеклянное, и если что-то сияет, то это банк.

Адрес был недалеко. Двадцать минут пешком. Улица с деревянными домами, кривыми заборами и сугробами, которые оседали прямо на глазах. Дом был старый, двухэтажный, с первым этажом из красного кирпича и вторым деревянным, тёмным, с резными наличниками. Во дворе за домом стоял каменный сарай. Над дверью сарая висела фанерная табличка, написанная от руки чёрной краской:

"НАСТРОЙКА И РЕСТАВРАЦИЯ ФОРТЕПИАНО. СТУЧАТЬ ГРОМКО".

Я остановилась у калитки.

Из сарая доносился звук. Одна нота. Высокая, чистая. Потом снова. Потом чуть-чуть ниже. Потом снова. Как будто кто-то очень терпеливо спрашивал одно и то же и ждал, пока ответ станет правильным.

Я открыла калитку. Пошла по двору. Под ногами хлюпало. Подошла к двери сарая. Подняла руку, чтобы постучать.

Нота оборвалась.

- Открыто, - сказал голос изнутри. Низкий. Усталый. Недовольный. Тот самый. - Только дверь закрывайте. Сквозняк.

Я вошла.

Внутри было тепло и полутемно. Пахло деревом, лаком и ещё чем-то сладковатым, смолистым, я потом узнала, что это канифоль. Под потолком горели две лампы на шнурах. Вдоль стен стояли инструменты. Не гитары, не скрипки. Пианино. Пять или шесть, в разной степени раздетости: у одного не было крышки, у другого передней стенки, и было видно, как внутри, рядами, натянуты струны и стоят деревянные молоточки в войлочных шапочках, как солдаты в ушанках. В углу, на козлах, лежал рояль без ножек, на боку, как кит, выброшенный на берег.

А посередине, спиной ко мне, у старого пианино с открытым нутром, стоял человек.

Высокий. Худой. В клетчатой фланелевой рубашке с закатанными рукавами и в длинном рабочем фартуке. Тёмные волосы до воротника. В одной руке у него был какой-то металлический ключ с деревянной ручкой. Другая лежала на клавише.

Он не обернулся.

- Ледовская, - сказал он. Не спросил. - Я по голосу понял.

- Я ещё ничего не сказала.

- Вы сказали "ой", когда поскользнулись у калитки. Этого хватило.

Я не помнила, чтобы говорила "ой". Наверное, сказала.

- Матвей Романович, - сказала я.

- Я написал вам "нет".

- Я прочитала.

- Тогда зачем вы здесь?

- Потому что "нет" - это не ответ. Это отказ. Я хочу ответ.

Он повернулся.

Лицо у него было худое, небритое, с острыми скулами и с глазами, которые смотрели на меня так, будто я была расстроенным инструментом, который принесли без предупреждения и требуют починить к утру. Тёмные глаза. Очень злые. На шее на шнурке висели очки. Руки были в мелких порезах, как будто его поцарапала кошка, много раз.

- Ответ, - повторил он. - Хорошо. Ответ такой. У Марка есть мать. У Марка есть я. У Марка нет сестры. У Марка был отец, который четырнадцать лет приезжал к нам по последним субботам месяца, садился на кухне на табуретку у окна и смотрел, как Марк делает уроки. Два часа. Молча. Потом вставал, говорил "спасибо" и уезжал на своей чёрной машине с водителем. Мы насмотрелись на Ледовских. Хватит. Вот ответ.

Я стояла у двери и смотрела на него.

Мне хотелось сказать много чего. Что я тоже насмотрелась на этого человека. Что он и у нас дома сидел точно так же, только не по субботам, а всегда. Что я росла в доме, где отец проходил мимо меня в коридоре, как мимо вешалки. Что он меня тоже не видел. Что мы с Марком, может быть, единственные двое в мире, кто знает, как это - когда отец есть, а его нет.

Я ничего этого не сказала.

- Мне ничего не надо, - сказала я. - Мне не нужна ваша сестра. Мне не нужна ваша мастерская. Мне не нужны его деньги, его доля, что там ещё. Я хочу с ним познакомиться. Всё.

Он смотрел на меня. Долго. Потом чуть наклонил голову. Так, как наклоняют голову, когда прислушиваются.

- Вот, - сказал он.

- Что "вот"?

- Голос сел. На "мне ничего не надо". На четверть тона. - Он отвернулся к пианино. Положил ключ на какой-то колышек в глубине, чуть повернул. Нажал клавишу. Нота. - Когда люди врут, голос садится. Не на полтона, это слишком грубо, это любой услышит. На четверть. Это слышно только тем, кто тридцать лет слушает, как садятся струны.

- Я не вру.

- Конечно, - сказал он, совсем как Шубин. - Вы не врёте. Вам ничего не надо. Вы приехали из Лондона на электричке в этих ботинках, потому что вам ничего не надо.

Нота. Ещё нота. Он слушал её, склонив голову, а меня как будто здесь не было.

Я стояла и чувствовала, как у меня горят уши. Мне двадцать шесть лет. Я работаю в одном из лучших бюро Лондона. Я разговаривала с лордом, который заказывал нам мост через Темзу. Я разговаривала с королевским советником по архитектуре. Меня никто никогда не разбирал вот так, как пианино, по нотам, не глядя.

- Где он? - спросила я.

- В школе.

- Когда он придёт?

- Не ваше дело.

- В два, - сказал голос у меня за спиной. - Он приходит в два. А сегодня в два ноль пять, потому что автобус. Привет.

Я обернулась.

* * *

Он стоял в дверях. Высокий, худой, светлый, с рюкзаком на одном плече. Школьный пиджак ему был мал в рукавах, из них торчали запястья, тонкие, мальчишеские. Шапки на нём не было. Уши красные от холода.

Глаза светлые. Серые. Почти прозрачные.

Я видела эти глаза позавчера, у Шубина. И я видела их всю жизнь. У папы. У Паши. Это наши глаза. Ледовские. У меня таких нет, у меня мамины, тёмные. Я всегда завидовала.

Марк стоял в дверях и смотрел на меня. Не мигая. Я видела, как он посмотрел налево, направо, на окно под потолком, на заднюю дверь в углу. Быстро, по кругу. Я знаю этот взгляд. Я выросла рядом с ним. Паша так смотрит. Паша считает выходы.

- Вы та, - сказал Марк. - У Шубина. Вы одна не встали, когда мы вошли.

- Я не встала, потому что у меня ноги не держали, - сказала я.

- А, - сказал Марк. Подумал. - Я так и понял.

- Марк, - сказал Матвей у меня за спиной. Голос у него стал другой. Не злой. Предупреждающий. - Иди в дом. Обед на плите.

- Я не хочу обедать. - Марк не сводил с меня глаз. - Она приехала ко мне?

- Она уезжает.

- Я не уезжаю, - сказала я.

- Уезжаете, - сказал Матвей.

- Матюш, - сказал Марк. Очень спокойно. Как говорят взрослые с капризными детьми. - Она приехала ко мне. Из Лондона. На электричке. Посмотри на её ботинки.

Матвей посмотрел на мои ботинки. Я тоже посмотрела. Они были до щиколотки в талой грязи. И юбка тоже.

- Я видел ботинки, - сказал Матвей.

- Ну вот, - сказал Марк. И повернулся ко мне. - Пойдёмте в дом. Я вам покажу. У нас пианино. Два. Одно папино, а другое...

Он замолчал. Посмотрел на дядю.

- Другое старое, - сказал он. - Пойдёмте.

Он развернулся и пошёл через двор к дому. Не оглядываясь. Я посмотрела на Матвея.

Он стоял у раскрытого пианино с ключом в руке. Лицо у него было такое, как будто кто-то нажал не ту клавишу в тишине.

- Пять минут, - сказал он. - И вы уходите.

- Мне ничего не надо, - сказала я.

- Голос, - сказал он и отвернулся.

* * *

Дом внутри был тёплый, тесный и весь в нотах. Ноты лежали стопками на подоконниках, на шкафу, на табуретках. На стене в прихожей висел календарь музыкальной школы. В большой комнате у одной стены стоял новый блестящий чёрный "Петроф", а у другой, напротив, старое пианино. Тёмное, почти чёрное, с потёртыми углами и бронзовыми подсвечниками. Над клавиатурой золотыми буквами с завитками было написано: "Шрёдер. С.-Петербург".

- Это папино, - сказал Марк и тронул "Петроф". - Он купил, когда мне было восемь. Привёз сам. Грузчиков привёл, а сам стоял в дверях и смотрел, как заносят. Матюша сказал, что за такие деньги можно было купить машину. Папа сказал: "Машину можно купить за любые деньги". Я не понял, что это значит. До сих пор не понимаю.

Я тоже не поняла. Это было очень похоже на папу.

- А это? - спросила я и посмотрела на "Шрёдер".

- Это мамино, - сказал Марк. - То есть не мамино. Маминой учительницы. Мама на нём училась. А потом я. Матюша его сам восстановил. Три года. Тут внутри всё новое, кроме деки. Дека старая. Он говорит, что дека - это душа, её не меняют.

Я подошла ближе.

На пианино, на крышке, стояли фотографии в рамках. Марк маленький, с огромным бантом на школьной линейке, рядом высокая светловолосая женщина и худой парень лет двадцати, оба серьёзные. Марк постарше за "Петрофом", в концертной рубашке. Пожилая пара на скамейке, незнакомая.

И одна, в углу, в старой деревянной рамке. Выцветшая. Летняя. Открытая веранда, деревянные перила, за ними зелень, сосны, солнце. На веранде в плетёном кресле сидела женщина. Молодая. С тёмными волосами, заколотыми как попало. В лёгком платье в мелкий цветочек. Она смеялась, запрокинув голову, и держала на руках младенца в белом чепчике. Младенец тянул ручку к её лицу.

Я перестала дышать.

Я знаю это лицо. Я видела его одиннадцать тысяч раз. В кабинете у папы, на стене, напротив стола. Единственная фотография, которая осталась в доме. Портрет, строгий, в синем платье, в студии, с прямой спиной. Мама на нём не улыбается. Мама на нём смотрит в объектив так, как будто её попросили потерпеть ещё минуту.

Здесь она смеялась.

Я никогда не видела, как она смеётся.

- Кто это? - спросила я. Голос был чужой.

Марк посмотрел на фотографию. Потом на меня.

- Это учительница, - сказал он. - Маминой. Татьяна Михайловна. Чьё пианино. Она умерла давно. Мама говорит, она была самая... - Он вдруг остановился. Посмотрел на меня внимательнее. Я видела, как он считает. Не выходы. Что-то другое. - Подождите. Ледовская. Татьяна Михайловна Ледовская. Это...

- Это моя мама, - сказала я.

Хлопнула входная дверь.

В прихожей кто-то поставил на пол тяжёлую сумку. Шаги. В дверях комнаты появилась женщина. Высокая, светловолосая, в тёмном пальто, с папкой нот под мышкой. Та самая, из кабинета Шубина. Елена Романовна Ланская. Лицо у неё было строгое и усталое, а под пальто, я заметила, был свитер, весь в катышках, домашний, совсем не такой, как пальто.

Она посмотрела на меня. На Марка. На фотографию, перед которой я стояла.

Долго.

- Светлана Викторовна, - сказала она. Негромко. - Здравствуйте.

- Здравствуйте.

- Матвей вас пустил?

- Марк меня пустил.

- А, - сказала Елена Романовна. Тот же звук, что у Марка. Видимо, семейный. Она поставила папку на "Петроф". Сняла пальто. Подошла и встала рядом со мной перед "Шрёдером". Посмотрела на фотографию. - Вы её узнали.

- У папы в кабинете висел портрет. Один. Других не было.

- Я знаю, - сказала Елена Романовна. - Он убрал все. В ту же неделю. Мне Лев Матвеевич говорил.

- Почему эта у вас?

Елена Романовна помолчала.

- Потому что я её любила, - сказала она. Просто. - Она была моей учительницей с двенадцати лет. Она была мне... больше, чем учительницей. Это единственная её фотография, которая у меня есть. Я её не отдам, Светлана Викторовна. Даже вам. Простите.

- Я не прошу, - сказала я.

Я смотрела на младенца в белом чепчике. Он тянул ручку к маминому лицу. Мама смеялась.

Паша, подумала я. Это, наверное, Паша. Или Олег. Нет, Олег старше, у Олега были бы волосы. Паша. Конечно, Паша. Паша всегда был её. Ему она оставила тетрадь. "Паше. Когда подрастёшь". Он мне показывал, в сентябре, после похорон. Тридцать одна пьеса. Её почерк.

Мне она не оставила ничего. Мне было восемь месяцев.

Я не плакала. Я Ледовская. Мы стоим прямо.

- Можно я сфотографирую? - спросила я. И сразу пожалела. Это было похоже на просьбу.

Елена Романовна посмотрела на меня.

- Можно, - сказала она.

Я достала телефон. Руки не слушались. Я сфотографировала. Посмотрела на экран. Мама смеялась у меня в телефоне.

- Пять минут прошли, - сказал голос от двери.

Матвей стоял на пороге. В фартуке. С ключом в руке. Он смотрел не на меня. На сестру.

- Лена, - сказал он.

- Матвей, - сказала Елена Романовна.

Они смотрели друг на друга, и я поняла, что это не первый их разговор на эту тему. И не десятый. И что сейчас будет одиннадцатый, и что я его не должна слышать.

- Я пойду, - сказала я.

- Нет, - сказал Марк.

- Да, - сказал Матвей.

- Светлана Викторовна, - сказала Елена Романовна. Она не смотрела на брата. Она смотрела на меня. - Мы обедаем по воскресеньям в два. Марк приходит из музыкальной школы в час сорок. Если хотите, приезжайте в воскресенье.

- Лена! - сказал Матвей.

- Это мой дом, Матвей, - сказала Елена Романовна. Очень тихо. - И мой сын.

Матвей замолчал.

Он стоял в дверях, высокий, худой, в фартуке, и смотрел на сестру. Потом на Марка. Потом на меня. Я увидела в его лице то, чего не ожидала. Не злость. Что-то под злостью. Как у старого пианино, когда снимают переднюю стенку, и видно, что внутри.

Страх.

Он боится, подумала я. Он меня боится. Не меня. Того, что я Ледовская. Того, что я приехала за Марком, как когда-то за чем-то приезжал отец.

- Уезжай в свой Лондон, - сказал он мне. Тихо, на "ты". Как будто это вырвалось. - Пожалуйста. Уезжай.

И ушёл. Хлопнула входная дверь. Через минуту из сарая донеслась нота. Одна. Высокая. Громко. Потом снова. Громче. Как будто кто-то бил по ней.

Марк смотрел на дверь.

- Он не злой, - сказал он мне. - Он просто...

- Я знаю, - сказала я.

Я не знала. Но мне хотелось, чтобы Марк думал, что я знаю.

* * *

Я стояла на платформе в Сергиевом Посаде и ждала электричку на Москву.

Было четыре часа дня. Солнце висело низко над куполами, и они горели так, что больно смотреть. На платформе пахло мокрым бетоном и чебуреками. Бабушка с рассадой мне больше не попадалась.

Я достала телефон. Открыла фотографию. Мама смеялась на веранде.

Потом открыла почту. Письмо от авиакомпании: "Ваш рейс Москва - Лондон, 18 марта, 11:40. Регистрация открыта".

Я смотрела на письмо.

Мистер Хартли дал мне неделю. На похороны, сказал он, хотя похороны были полгода назад, но он не стал вникать в русские подробности. На оглашение завещания. На "семейные дела". Неделя кончается в понедельник. В понедельник у нас сдача эскизов по мосту через Ли, моя часть: опоры и узлы. Чужой мост. Мне в нём принадлежат опоры и узлы. Как обычно.

Я нажала "Управление бронированием".

Потом "Отменить".

Потом "Вы уверены? Стоимость билета не возвращается".

Я посмотрела на кнопку.

Я не прошу, подумала я. Я никого ни о чём не прошу. Я просто остаюсь. Это разные вещи.

Я нажала "Да".

Электричка подошла, зелёная, с красной полосой. Двери открылись с шипением. Я вошла, села у окна. Напротив меня сел парень с гитарой в чехле, посмотрел на мои ботинки и ничего не сказал. Слава богу.

Электричка тронулась. Купола поплыли назад.

Я подумала о том, что Матвей Романович Ланской слышит, как садится голос. На четверть тона. И что он слышал, как сел мой. Дважды. Он единственный человек за двадцать шесть лет, который это услышал.

Мне ничего не надо, сказала я себе. Тихо. Внутри.

Голос, наверное, опять сел. Но здесь его никто не слышал.

Я посмотрела на фотографию в телефоне. Мама смеялась. Младенец в белом чепчике тянул к ней руку.

Паша, подумала я. Повезло тебе, Паша.

И закрыла глаза до самой Москвы.

ГЛАВА 2. ЛЯ ПЕРВОЙ ОКТАВЫ

Матвей

Из журнала мастерской М. Ланского: "16.03.2028. "Беккер", 1898, частная музыкальная студия, Хотьково. Ля - 436, поднял до 440. Вирбели держат плохо, дека в трещинах. Хозяйка просит, чтобы звучало "как раньше". Как раньше не будет. Будет как надо".

Ля первой октавы - четыреста сорок колебаний в секунду.

Это единственное, в чём я уверен. Всё остальное может врать. Люди, документы, фотографии, погода в прогнозе. Ля - нет. Ля либо четыреста сорок, либо нет. Если четыреста тридцать восемь, ты это слышишь. Если тебе говорят, что четыреста сорок, а ты слышишь четыреста тридцать восемь, значит, тебе врут. Всё просто.

Я стоял в мастерской и бил по ля.

Не настраивал. Бил. Палец, клавиша, молоточек, струна. Звук. Ещё раз. Ещё. Ля держалась. Я её вчера настроил, она держалась идеально, четыреста сорок, хоть в палату мер и весов. Я бил по ней, потому что мне надо было по чему-то бить, а бить по людям я разучился в девятом классе, когда сломал руку о челюсть Витьки Рогова и полгода не мог работать с колками.

Хлопнула калитка. Она ушла.

Я слышал, как она идёт по двору. Быстро. Ботинки хлюпают. Остановилась. Наверное, обернулась на дом. Потом калитка. Потом шаги по улице. Потом ничего.

Я ударил по ля ещё раз и убрал руку.

Тишина в мастерской бывает разная. Бывает рабочая, когда инструменты стоят и ждут. Бывает ночная, когда дерево потрескивает и отдаёт тепло, накопленное за день. А бывает такая, как сейчас: когда кто-то только что был, а теперь нет, и воздух ещё помнит его форму. Как струна, которую отпустили, а она ещё гудит.

Она пахла дождём. И чем-то сладким. Грушей, что ли. Лондонскими духами, наверное. Стояла у двери в своём зелёном подоле, грязном до колен, в рыжих ботинках, в пальто, в котором в марте в Посаде можно простыть за двадцать минут. И говорила. Быстро, громко, как будто боится, что если остановится, то её перебьют. Или не перебьют. Что хуже.

"Мне ничего не надо".

Голос сел. На четверть тона. Я это услышал так ясно, как слышу треснувшую деку. И она это поняла. Я видел, как она поняла. Как у неё покраснели уши.

Нечестно, подумал я. Я ей это сказал, а она теперь знает. Теперь будет следить за голосом.

Потом подумал: а мне-то что. Она уезжает. В свой Лондон.

Я снял фартук. Повесил на гвоздь. Выключил лампы. Пошёл в дом.

* * *

На кухне был совет. Я это понял ещё в прихожей, по тишине. У нас в доме совет всегда начинается с тишины. Лена ставит чайник, Марк сидит за столом и смотрит в одну точку, и никто ничего не говорит, пока я не войду. Потому что все знают, что начну я.

Я вошёл.

Лена стояла у плиты. Марк сидел за столом. Чайник шумел.

- Нет, - сказал я.

- Я ещё ничего не сказала, - сказала Лена.

- Ты сказала. В комнате. "Приезжайте в воскресенье". Это ты сказала.

- Да.

- Зачем?

Лена выключила чайник. Налила кипяток в заварочный, накрыла полотенцем. Она всё делает медленно, когда злится. Это у неё с консерватории, там учат, что торопливость - это фальшь.

- Потому что она его сестра, - сказала Лена.

- Она Ледовская.

- Он тоже Ледовский, Матвей. Наполовину. Ты это знаешь. Ты четырнадцать лет делаешь вид, что не знаешь, но ты знаешь.