Сердце не просит

- Он Ланской. У него в паспорте, то есть в свидетельстве, написано "Ланской".

- А отчество у него какое?

Я замолчал.

Отчество у него "Викторович". Это была единственная вещь, на которую Лена тогда настояла. В две тысячи тринадцатом. Я был против. Мне было семнадцать, я орал на неё в роддоме, что не надо, что пусть будет "Романович", как у нас, что отчество - это клеймо, что Ледовский выгнал нас из дома, а теперь будет записан в документах нашего ребёнка. Она лежала на кровати с Марком на руках, маленьким, красным, сморщенным, и смотрела на меня. И сказала: "Он его отец, Матюша. Это правда. Я не буду врать в документах". И записала "Викторович".

- Ты говоришь так, как будто она пришла его забрать, - сказала Лена.

- Они всегда приходят забрать, - сказал я. - Ты забыла? Я не забыл. Они пришли и забрали дом. Потом он пришёл и забрал тебя. Потом он сидел тут четырнадцать лет по последним субботам и смотрел на Марка так, как будто Марк - это вложение. Которое он когда-нибудь получит. А теперь он умер, и вот, пожалуйста, пришла получать.

- Матюш, - сказал Марк.

Я не обернулся.

- Матюша, - сказал Марк громче.

Я посмотрел на него.

Он сидел за столом в школьном пиджаке, который был ему мал. Пиджак мы покупали в августе. С тех пор он вырос на четыре сантиметра. Я мерил его на косяке в мастерской, у меня там отметки, с двух лет. Он смотрел на меня папиными глазами. Ледовскими. Светлыми, как вода в проруби.

- Он не ушёл, - сказал Марк. - Ты всё время говоришь, что он приходил и уходил. Он не ушёл. Он умер.

Я молчал.

- Он умер, Матюш, - повторил Марк. Голос у него сломался посередине, высокий стал низким. Он сейчас всё время ломается, этот голос, я его не узнаю. - Он больше не придёт. Никогда. Ни в последнюю субботу, ни в какую. А она пришла. Сама. На электричке. Она не за деньгами. Ты слышал, что она сказала?

- Слышал.

- И что?

- Голос сел, - сказал я.

Марк посмотрел на меня. Долго. Потом встал.

- У тебя всегда голос садится, - сказал он. - У всех. Ты всех слышишь. Только себя не слышишь.

И ушёл к себе. Наверх. Дверь хлопнула.

Через минуту сверху донёсся "Петроф". Марк играл Шопена. Этюд, двенадцатый, "Революционный". Громко. Левая рука неслась вниз, как будто кто-то бежал по лестнице через три ступеньки. Он играет его, когда злится. Хорошо играет. Злость ему идёт. Мне это не нравится.

Лена стояла у плиты и смотрела на меня.

- Ну что, - сказала она. - Доволен?

- Нет.

- Сядь.

Я сел. На табуретку у окна. И вскочил, потому что это была его табуретка. Ледовского. Он на ней сидел четырнадцать лет. Я её с сентября обхожу.

Лена поставила передо мной чашку. Села напротив. Взяла свою.

- Матюша, - сказала она. - Ты помнишь, как она пела?

Я замер.

- Не надо, - сказал я.

- Ты помнишь. Ты мне рассказывал, когда тебе было восемь. Ты говорил: тётя Таня поёт, как будто разговаривает. Как будто спрашивает и сама себе отвечает.

- Лена. Не надо.

- Её дочь, - сказала Лена. Очень тихо. - Это её дочь стояла сегодня у пианино. И смотрела на фотографию. И не знала, кто там. Ты видел её лицо? Она думала, это кто-то из братьев. Она даже не знает, что это она.

Я смотрел в чашку. Чай был тёмный, почти чёрный. Лена всегда заваривает слишком крепко.

- Она не знает, - сказала Лена. - Ей никто никогда не рассказывал. Ни отец, ни братья. Им самим никто не рассказывал. Он закрыл всё. Как рояль. Двадцать пять лет крышку не поднимал. Матвей, ей двадцать шесть лет, и она не знает, как пела её мать. А ты знаешь.

- Это не моё дело.

- Это твоё дело, - сказала Лена. - Больше, чем чьё-либо. Ты сам знаешь.

Я встал. Табуретка проехала по полу.

- Я в мастерской, - сказал я.

- Матвей.

Я остановился в дверях.

- В воскресенье она приедет, - сказала Лена. - Я её позвала. Это мой дом. Можешь сидеть в сарае. Можешь не выходить. Но она приедет.

Я ушёл.

* * *

В мастерской я не включил свет.

Сел на старый вертящийся табурет у "Беккера" из Хотькова. "Беккер" стоял с открытым нутром, как пациент на операционном столе, и ждал. Я положил руки на колени и смотрел в темноту.

Веранда.

Я об этом не думаю. Я научился. Это как с фальшивой струной: если её не трогать, она не звучит. Лежит себе в ряду, натянутая, и молчит. Можно годами играть рядом и ни разу не задеть.

Веранда. Солнце сквозь сосны. Плетёное кресло. Коляска. Белый чепчик.

Не думаю.

Я встал, включил одну лампу, над верстаком. Взял с полки журнал. Толстая тетрадь в коленкоровом переплёте, двенадцатая по счёту. Я веду их с шестнадцати лет. Михеев приучил: "Каждый инструмент, Матвей, это человек. У каждого есть история болезни. Пиши". Я пишу. Год, марка, адрес, что болит, что сделал.

Я открыл журнал на сегодняшней странице. Написал про "Беккер". Ля - четыреста тридцать шесть, поднял до четырёхсот сорока. Вирбели держат плохо. Хозяйка хочет, чтобы звучало как раньше.

Как раньше не будет, написал я. Будет как надо.

Посмотрел на эту строчку. Потом закрыл журнал.

На верхней полке, за банками с клеем и коробкой молоточков, стояла жестяная коробка. Из-под монпансье. Старая, с выцветшей картинкой, на которой был нарисован Кремль и написано "Ландрин". Я посмотрел на неё. Не достал.

Я её не достаю. Она там стоит. Как фальшивая струна. Если её не трогать, она не звучит.

* * *

В девять вечера позвонил Михеев.

Ему восемьдесят. Он не пользуется мобильным, у него дома стоит телефон с диском, чёрный, тяжёлый, ещё советский, и он звонит с него, когда что-то надо. Обычно это значит, что кто-то из консерватории привёз ему инструмент, а у него не хватает рук. Или что ему скучно.

- Матвей, - сказал он. Голос у него скрипучий, как несмазанная педаль. - Ты как?

- Нормально.

- Врёшь.

- Вру, - сказал я.

- Ко мне сегодня Шубин звонил, - сказал Михеев. - Юрист ихний. Спрашивал, правда ли, что ты тот самый Ланской, который "Блютнер" делал. Я сказал, что "Блютнер" делал я. Как договаривались. Он помолчал и сказал: "Спасибо, Пётр Ефимович. Я так и понял". И повесил трубку. Хитрый он, этот Шубин. Как старый кот. Он знает.

Я молчал.

"Блютнер" девятьсот шестого года. Её рояль. Ледовский привёз его Михееву в декабре двадцать шестого, когда ему сказали срок. Сказал: "Как был при ней". Михеев позвонил мне в тот же вечер. Сказал: "Матвей, тут один рояль. Ты знаешь чей. Будешь делать?"

Я делал девять месяцев. Каждую субботу и каждое воскресенье. По ночам. В мастерской у Михеева на Таганке. Я снимал с него деку и слушал, как гудит дерево, и вспоминал, как гудело другое дерево, когда я лежал под пианино на даче, а она играла над моей головой. Я менял струны, одну за другой, двести двадцать штук. Молоточки. Демпферы. Я нашёл в банкетке её ноты, с её пометками карандашом. "Медленнее". "Здесь дышать". "Паша спит, тише". Я их не трогал. Только пыль вытер.

Денег я не взял. Михеев взял. Он отдал их мне потом, в конверте. Я отдал их в детскую музыкальную школу, Лене, на новые банкетки. Лена спросила откуда. Я сказал, что подработал.

Ледовский так и не узнал, кто делал. Михеев не сказал. Я просил.

- Шубин - старый кот, - сказал я.

- Матвей, - сказал Михеев. - Ты бы сказал им.

- Что?

- Что делал ты. Что знал, чей это рояль. Что денег не взял.

- Зачем?

Михеев долго молчал. Я слышал, как у него на том конце тикают часы. Он живёт один, с часами. Их у него одиннадцать, и все идут вразнобой, он говорит, что так веселее.

- Затем, - сказал Михеев, - что ты двадцать шесть лет живёшь, как будто у тебя внутри струна лопнула и ты её не меняешь. Обходишь. Играешь мимо. Так нельзя, Матвей. Инструмент от этого портится. Весь.

- Пётр Ефимович.

- Я старый, - сказал Михеев. - Мне можно. Иди спать.

Он повесил трубку.

* * *

Ночью я не спал.

Лежал у себя наверху, в маленькой комнате под крышей, на старом диване, и слушал дом. Дом у нас старый, тысяча девятьсот десятого года, с каменным низом и деревянным верхом. Он всё время разговаривает. Половицы, трубы, ставни. Я знаю каждый звук. Вот Лена встала попить воды. Вот кошка соседская прошла по крыше. Вот Марк ворочается за стенкой.

Вот тишина.

Я думал про её голос.

Он у неё не только садился. Он ещё и звенел. Высоко, когда она смеялась. Я слышал, как она засмеялась в прихожей, когда Марк сказал что-то про её ботинки. Это был хороший смех. Чистый. Ля второй октавы, восемьсот восемьдесят. Без фальши.

А потом, у фотографии, голос стал другой. Я стоял в дверях и слышал. Она спросила: "Кто это?" И голос у неё стал чужой. Как у инструмента, который долго стоял в холодной комнате, а потом его внесли в тепло, и он ещё не понял, где он.

Она не знает, подумал я.

Она стояла перед фотографией и не знала, что там она. В белом чепчике. Восемь месяцев. На руках у матери, которая смеётся. Июль две тысячи второго года. Я помню, как Лена снимала. Это был её первый фотоаппарат, мыльница, она купила на стипендию. Она сказала: "Тётя Таня, посмотрите на меня". А тётя Таня не посмотрела, потому что Светка в этот момент схватила её за нос. И тётя Таня засмеялась. И Лена нажала.

А я стоял за Леной. Мне было шесть. Я помню, что держал в руке шишку.

Она подумала, что это Паша. Я видел, как она подумала. По лицу. Лицо у неё всё показывает, как открытая дека, все струны видно. Она подумала: Паша. И ей стало больно, что это Паша, а не она.

Я не стал говорить.

Это не моё дело, сказал я себе.

Это твоё дело, сказала Лена. Больше, чем чьё-либо.

Я перевернулся на другой бок. Посмотрел в окно. В окне были звёзды и край крыши сарая. А за сараем, за забором, за улицей, за городом, в десяти километрах на юго-запад, если по прямой, стоял жёлтый дом.

Я не был там двадцать шесть лет. Я проезжаю мимо поворота на электричке, когда езжу к Михееву. Два раза в неделю. И каждый раз не смотрю в окно. Каждый раз.

Как он, подумал я. Как Ледовский. Он тоже не входил. Мне Лена рассказывала. Он сидел у ворот в машине каждое четырнадцатое августа. Двадцать четыре года. И не входил.

А я даже не подъезжаю.

Я лежал и слушал, как за стенкой ворочается Марк. Потом он затих. Потом вдруг, очень тихо, так, что только я мог услышать, внизу открылась крышка пианино. Не "Петрофа". "Шрёдера". У "Шрёдера" крышка открывается с другим звуком: петля чуть поскрипывает, я её нарочно не смазываю, мне нравится.

Марк спустился. Я не слышал как. Он ходит бесшумно, когда хочет.

И заиграл.

Тихо. Почти без педали. Медленно.

"Старинную французскую песенку". Чайковского. Из "Детского альбома".

Он её играл в восемь лет, когда учился. Потом бросил, сказал, что это для малышей. А сейчас играл. Ночью. Тихо. На её пианино. Как вопрос, который задают снова и снова, потому что не получили ответа.

Отец ему рассказывал, подумал я. Ледовский. Про сына, который научился сам. По маминой тетради. Ночью. Марк мне говорил. Что отец рассказывал про Павла. Что Павел играл эту песенку.

Я лежал наверху и слушал, как мой мальчик играет внизу песенку, которую играет его брат, которого он никогда не видел, на пианино их общей... нет. Не общей. Её. Тёти Тани.

Я лежал и слушал и думал о том, что в воскресенье в два часа приедет её дочь.

И что я буду сидеть в сарае. И не выйду.

Марк доиграл. Песенка кончилась на вопросе. Она всегда так кончается. Он посидел. Потом сыграл ещё раз.

Я накрылся одеялом с головой.

Это не помогло. Я всё равно слышал.

Ля первой октавы у "Шрёдера" за ночь сползла на полгерца. Четыреста тридцать девять с половиной. Это от сырости, весна. Завтра подтяну.

Никто, кроме меня, этого не услышит.

ГЛАВА 3. ЖЁЛТЫЙ ДОМ

Света

Из рабочей тетради архитектора С. Ледовской: "Консоль - конструкция, закреплённая с одной стороны. Держится сама, без второй опоры. Очень красиво. Пока не нагрузишь".

Олег позвонил сам. В субботу, в восемь утра.

Я не спала. Я сидела на полу в пустой гостиной, на том же светлом прямоугольнике от рояля, с ноутбуком на коленях, и делала вид, что работаю над узлами для моста через Ли. Узлы не получались. Узлы вообще редко получаются, когда в телефоне у тебя фотография, на которую ты смотришь каждые десять минут.

- Свет, - сказал Олег. Голос у него был бодрый и невыспавшийся одновременно. Так звучат все, у кого месячный ребёнок. - Ты где?

- В папином доме.

- Одна?

- С крюком от люстры.

Он помолчал. Олег всегда молчит ровно на секунду дольше, чем нужно, когда считает что-то в уме.

- Ты сдала билет, - сказал он.

- Откуда ты...

- Шубин. Он позвонил мне вчера вечером. Сказал: "Олег Викторович, ваша сестра сдала билет и поехала на электричке в Сергиев Посад. В рыжих ботинках". Я сказал: "Спасибо, Лев Матвеевич". Он сказал: "Пожалуйста. Я подумал, вам будет интересно". И повесил трубку. Свет, он стал нам звонить. Сам. Без дела. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что он стареет. Или что он нас любит. Я не знаю, что страшнее.

Я засмеялась.

- Где ты будешь жить? - спросил Олег.

- Здесь.

- В этом доме?

- А что такого?

- Свет. - Олег вздохнул. - Ты там три дня. Ты спишь на полу?

- На диване. Диван оставили.

- Это не диван, это памятник. На нём сидел губернатор в две тысячи девятом. Приезжай к нам.

Я молчала.

- В Абрамцево, - сказал Олег. - Сергиев Посад в десяти километрах. На машине пятнадцать минут. У нас комната на втором этаже, правда, там Варя держит свои провода, но она их уберёт. Наташа будет счастлива, ей не с кем обсуждать, когда все умрут. Тим тебе завяжет что-нибудь. Соня будет кормить, она всех кормит. Витя будет орать, он орёт, но это бесплатно.

- Олег, мне не...

- Тебе ничего не надо, - сказал Олег. - Я знаю. Ты двадцать шесть лет так говоришь. Это не тебе надо. Это мне надо. Мне нужен ещё один взрослый в доме, который может держать ребёнка, пока Соня спит. Я тебя нанимаю. Бесплатно. Приезжай.

Я смотрела на крюк в потолке.

Он сказал: "мне надо". Он, Олег, который всю жизнь шутил, чтобы ничего не говорить. Он научился. Это Соня его научила. Я видела в сентябре, на похоронах, как он держал её за руку и не шутил.

- Ладно, - сказала я.

- Ладно что?

- Приеду. Но я буду платить за еду.

- Конечно, - сказал Олег. - Будешь. Соня тебе выставит счёт. Она бывший главбух. Её мама, то есть. Неважно. Гриша за тобой заедет в двенадцать.

- Я на электричке.

- Свет.

- Я на электричке, Олег.

Он помолчал секунду дольше, чем нужно.

- Шубин прав, - сказал он. - Ты на отца похожа больше, чем мы все вместе взятые.

* * *

Абрамцево было в снегу.

Не в сером, московском. В настоящем, белом, рыхлом, мартовском, который ещё держится в лесу, хотя на дорогах уже вода. Я шла от платформы полтора километра через лес, по тропинке, с одним чемоданом на колёсиках, который застревал в каждой колее. Над головой стучал дятел. Где-то внизу, за деревьями, шумела река.

Я не была здесь никогда.

Нет. Это неправда. Я поняла это, когда вышла из леса и увидела дом. Я была здесь. Когда-то. Я не помнила этого. Но что-то внутри меня узнало забор, и калитку с кованым кругом посередине, и огромную старую сосну у крыльца, наклонённую к дому, как будто она подслушивает.

Дом был жёлтый. Двухэтажный, деревянный, с белыми наличниками и с большой открытой верандой на южной стороне. Свежий, крашеный. Оля в позапрошлом году перебрала его с прорабом за две с половиной недели, Олег мне рассказывал. Всё новое: крыша, окна, проводка, печь. Всё, кроме веранды.

Веранда была старая. Серая. Доски на полу потёрты до волокон. Перила резные, в одном месте сломаны и связаны проволокой. В углу стояло плетёное кресло, тёмное от времени. И столик. И всё.

Я остановилась у калитки.

Калитка распахнулась. Из неё вылетело что-то маленькое, белое и рыжее одновременно. В тельняшке до колен, в резиновых сапогах на босу ногу, с огромной тряпичной рыбой под мышкой. Рыжее было таксой, которая бежала следом и лаяла.

Белое остановилось передо мной. Посмотрело снизу вверх. Изучило. Ботинки, юбку, чемодан, лицо.

- Ты Света, - сказала Наташа. Не спросила.

- Я Света.

- Ты Пашина сестра.

- И Олегова.

- Олег говорит, ты из Лондона. - Наташа подумала. - А в Лондоне умирают?

- Умирают.

- А ты когда умрёшь?

Я присела на корточки. Мы оказались вровень. Глаза у неё были серьёзные, круглые, голубые, а на подбородке засохло варенье.

- Не знаю, - сказала я. - Наверное, не скоро. Мне ещё надо мост построить.

- Какой мост?

- Свой. У меня ещё ни одного своего нет. Только чужие.

Наташа посмотрела на меня с большим уважением.

- Тогда ладно, - сказала она. - Это Сазан. Подержи. Он хочет к тебе.

И сунула мне в руки рыбу. Брезентовую, старую, с пуговицей вместо глаза.

Я держала рыбу. Я знала эту рыбу. Паша рассказывал: Сазан. Наташа даёт его подержать тем, кому страшно. Он был у Ирины. Ирина отдала обратно в декабре, после суда.

Мне не было страшно.

Мне было страшно.

- Спасибо, - сказала я.

- Потом отдашь, - сказала Наташа и убежала в дом. Такса осталась. Посмотрела на меня. Чихнула. Ушла следом.

Я стояла у калитки с чемоданом и с Сазаном. Сосна над домом качнулась от ветра, и с неё упал ком снега. Прямо на веранду. На плетёное кресло.

* * *

Внутри было тепло, шумно и пахло пирогами. Соня, бледная, растрёпанная, в огромном свитере Олега, с младенцем на плече, обняла меня одной рукой, поцеловала в щёку и сказала: "Слава богу, взрослая". Младенец посмотрел на меня мутными сине-серыми глазами и срыгнул мне на пальто. Соня сказала: "Это он здоровается". Тим, десятилетний, лопоухий, серьёзный, стоял в дверях кухни и смотрел на меня так, будто решал, какой узел мне подходит. Варя, пятнадцатилетняя, длинная, в очках и в толстовке с надписью, которую я не стала переводить, сидела за столом перед двумя ноутбуками и не подняла головы.

- Ланской Матвей Романович, - сказала Варя вместо "здравствуй". - Индивидуальный предприниматель. Настройка и реставрация фортепиано. Рейтинг на картах четыре и девять. Сорок три отзыва. Самый короткий: "Грубый. Гений". Самый длинный на две страницы, от какой-то бабушки из Хотькова, она пишет, что он перебрал ей пианино покойного мужа и денег взял вдвое меньше, чем договорились, потому что, цитирую, "сказал, что инструмент хороший, а хозяйка ещё лучше". Ему тридцать два. Не женат. Судимостей нет. В соцсетях нет. Вообще нигде нет. Его как будто нет.

- Варя, - сказала Соня. - Мы же договорились.

- Мы договорились, что я не взламываю. Я не взламываю. Это всё открытое. - Варя наконец подняла голову и посмотрела на меня. - Здравствуйте, Светлана Викторовна. Он вас выгнал?

- Да.

- А Марк?

- А Марк меня пустил.

Варя кивнула, как будто это совпадало с её расчётами.

- Марк в восьмом классе в Посаде, - сказала она. - Я в девятом в Хотькове. Мы на олимпиаде по информатике в прошлом году вместе сидели. Он лучше меня решил одну задачу. Одну. Я до сих пор не могу ему этого простить.

- Ты его знаешь? - Я села на стул. - Ты знала, что он...

- Что он Ледовский? Нет. Узнала позавчера. Вечером. Олег сказал. - Варя пожала плечами. - Я ему написала. Марку. Что я, оказывается, его почти племянница. Он ответил: "Не бывает почти племянниц". Я ответила, что бывают, если твой опекун - его брат. Он ответил: "Логично". Мы теперь переписываемся. Он, кстати, про вас написал.

- Что?

Варя посмотрела в экран.

- "Она приехала в ботинках, которые стоят как мой "Петроф", и у неё были грязные колени. Матюша её выгнал. Она не ушла. Мама сказала "в воскресенье". Матюша хлопнул дверью. Я играл Шопена". - Варя подняла глаза. - Он всегда пишет, что играл. Как будто это объясняет.

Это объясняло.

Тим подошёл ко мне. Молча. Положил на стол передо мной верёвочку. Тонкую, белую. С узлом. Узел был простой, плоский, аккуратный.

- Рифовый, - сказал Тим. Голос у него был хрипловатый, как у старой калитки. - Связывает два конца.

Я посмотрела на верёвку. Потом на него.

- Спасибо, - сказала я.

- Паше я такой давал, - сказал Тим. - Год назад. Потом он женился.

- Он ещё не женился.

- Женится, - сказал Тим. Уверенно. И ушёл.

* * *

Вечером мы с Олегом сидели на веранде.

Было холодно. Мы сидели в куртках, с кружками чая. Олег на ступеньке, я в плетёном кресле. Он сказал "садись", и я села, не подумав. Над лесом садилось солнце, и снег под соснами был синим, а стволы оранжевыми. Внизу, за участком, шумела река. Воря. Олег сказал, что весной она разливается до самого забора.

Витя спал в доме. Соня спала в доме. Наташа спала, обняв таксу. Тим вязал что-то в своей комнате, Варя стучала по клавишам. Дом гудел тихо, как улей зимой.

- Почему вы не поменяли веранду? - спросила я.

Олег долго не отвечал. Пил чай. Смотрел на лес.

- Отец просил, - сказал он. - Через Шубина. Когда узнал, что мы тут затеяли ремонт. В сентябре двадцать шестого. Шубин позвонил и сказал: "Виктор Андреевич просит веранду не трогать. Ничего. Ни одной доски". Я спросил почему. Шубин сказал: "Он не объяснил". Оля хотела хотя бы перила починить. Я сказал: не трогай.

Я смотрела на перила. Связанные проволокой. На доски пола. На резной столбик в углу, весь в трещинах. На кресло, в котором сидела.

Плетёное. Тёмное. С высокой спинкой и широкими подлокотниками. Одна ножка чуть короче, кресло покачивалось, когда я двигалась.

Я достала телефон.

Открыла фотографию.

Веранда. Деревянные перила. Сосны за ними. Плетёное кресло. Женщина в платье в цветочек, с младенцем. Смеётся.

Я подняла голову. Посмотрела на перила. На сосны. На резной столбик в углу.

Это был тот же столбик. Тот же угол. Те же сосны, только меньше. Та же веранда.

Я сидела в том же кресле.

- Олег, - сказала я. Голос пропал. Я откашлялась. - Олег. Посмотри.

Я протянула ему телефон.

Он взял. Посмотрел. Долго. Я видела, как у него меняется лицо. Как исчезает с него то, что Олег всегда носит, как пиджак: лёгкость, насмешка, готовность пошутить. Под пиджаком было лицо девятилетнего мальчика.

- Где ты это взяла? - спросил он. Тихо.

- У Ланских. Стоит у них на пианино. Елена Романовна сказала, что это её единственная мамина фотография.

Олег смотрел на экран.

- Это здесь, - сказал он.

- Я вижу.

- Это здесь. Это кресло. Это... - Он увеличил фотографию пальцами. Смотрел на маму. - Она так смеялась. Я забыл. Я совсем забыл, Свет. Она так смеялась, когда я ей рассказывал анекдоты. Я тогда уже рассказывал анекдоты. Мне было девять. Я специально учил, чтобы она смеялась. Я забыл, что я их для неё учил.

Он отдал мне телефон. Отвернулся. Смотрел на лес.

- Мама сюда ездила, - сказал он. - Летом. С нами. Каждое лето, с девяносто восьмого. Отец не ездил. Отец, по-моему, вообще не знал. Мы ему не говорили. Мама говорила, что это наша тайна. Что это наш дом. Её и наш. Я думал, что она его сняла. Потом думал, что купила. Я не знал, что на чужое имя. Я узнал в прошлом году, когда Шубин выписку принёс.

- А Ланская?

Олег помолчал.

- Тут жила девушка, - сказал он. - Мамина ученица. Я её почти не помню. Она была всегда за пианино. Тут стояло пианино. Мамино. Чёрное, старое, с подсвечниками. Мама учила её, а мы бегали на речку. Лена. Её звали Лена. Я не знал фамилии. Позавчера у Шубина она вошла, и я подумал: я её где-то видел. И только ночью понял. Лена. Та самая.

Пианино, подумала я. Чёрное, старое, с подсвечниками. "Шрёдер. С.-Петербург". Стоит у Ланских напротив "Петрофа". Марк на нём играет. "Матюша его сам восстановил. Три года".

- Оно у них, - сказала я. - Пианино. Мамино. Я на нём сегодня... то есть позавчера. Видела.

Олег повернулся ко мне.

Мы смотрели друг на друга. Брат и сестра. Двое Ледовских, которые ничего не знали о собственной матери.

- Олег, - сказала я. - А где она умерла?

Он не ответил.

Над лесом догорало солнце. Снег стал совсем синим. Река шумела.

- Здесь, - сказал Олег.

Я сидела в кресле.

- Здесь, - повторил он. - На веранде. Четырнадцатого августа. Нас няня увела на речку, меня, Серёжу, Пашу. Мы купались. Потом прибежала какая-то соседка, кричала. Мы пришли, а тут скорая. И нас не пустили. Няня нас увела к соседям. Я помню, что у соседей был телевизор и показывали "Ну, погоди". Я смотрел "Ну, погоди". А мама...

Он замолчал.

- Аневризма, - сказал он. - Мне потом сказали. Через много лет. Сосуд в голове. Лопнул. Сразу. Она ничего не почувствовала, сказали. Я не знаю, правда это или так говорят.