Сердце не просит

Там она была одна, подумал я. Восемь лет. Там не с кем было громко.

Я забил клинышек в ножку табуретки. Попробовал. Не шатается.

* * *

Гроза началась в половине восьмого.

Без предупреждения. В апреле грозы под Москвой бывают раз в пять лет, и всегда вот так: было солнце, потом за пять минут небо стало чёрным, как крышка "Петрофа", и ударило. Прямо над домом. Так, что зазвенели стёкла, и "Шрёдер" отозвался сам, всеми струнами сразу, тихим гулом, как будто испугался.

Потом пошёл град. Крупный, с горошину. Застучал по крыше, по подоконникам, по железной крыше сарая так, что я подумал, что пробьёт.

В семь сорок погас свет.

Весь. Сразу. На всей улице. Я посмотрел в окно: соседние дома стояли тёмные, только у Петровых через дорогу мелькал фонарик.

В большой комнате было тихо. Потом Марк сказал:

- Ну вот.

- Свечи есть? - спросила она.

- Есть. На "Шрёдере". В подсвечниках. Только их никто никогда не зажигал.

- Почему?

- Не знаю. Мама говорит, что это не для того. Что это память.

Я встал с табуретки. Пошёл в комнату.

Там было почти темно. Только окна светились серым, от грозы, и иногда вспыхивали белым, когда била молния. Марк стоял у "Шрёдера". Она сидела за столом. Я видел её силуэт. Короткие волосы. Плечи.

На "Шрёдере" в бронзовых подсвечниках стояли две свечи. Белые, витые, старые. Лена их поставила в две тысячи втором, когда мы перевезли пианино из жёлтого дома. Это были те свечи, которые стояли в подсвечниках там. Тётя Таня их иногда зажигала. Вечером. Когда играла.

Двадцать шесть лет их никто не зажигал.

Я достал из кармана зажигалку. У меня всегда с собой зажигалка, в мастерской часто нужна, чтобы прогреть клей или опалить нитку.

Чиркнул.

Зажёг левую. Потом правую.

Пламя дрогнуло. Выпрямилось. Две маленькие жёлтые точки. На крышке "Шрёдера" ожила фотография: веранда, кресло, смех. Свет упал на клавиши. На золотые буквы "Шрёдер. С.-Петербург".

Марк смотрел на меня.

- Матюш, - сказал он. Тихо. - Мама же говорила...

- Мама на концерте, - сказал я.

Я сел за "Шрёдер".

* * *

Я не пианист.

Я это говорю всем, кто спрашивает. Я настройщик. Я могу сыграть гамму, могу аккорд, могу проверить каждую клавишу на ровность звука. Могу сыграть польку одной правой, как на "Беккере". Больше ничего. Я никогда не учился. Меня никто не учил. Лена хотела, когда мне было восемь, я отказался. Сказал, что не хочу. Это была неправда. Я хотел. Но не у Лены.

У другой.

Я положил руки на клавиши. В темноте. При двух свечах. И сыграл одну вещь. Единственную, которую я умею целиком. Двумя руками. Медленно. С ошибками в левой.

Колыбельную.

Ту, из мультфильма. Про медвежонка, про льдину, про звёзды. Её все знают. Её поют всем детям в этой стране уже шестьдесят лет. Я её играл медленно, тихо, почти без педали, потому что педаль у "Шрёдера" скрипит.

Меня научили этому, когда мне было пять. За этим самым пианино. В жёлтом доме. Она посадила меня к себе на колени, взяла мои руки своими, положила на клавиши. Правую сюда. Левую сюда. И играла моими пальцами. Медленно. Пока я не запомнил. Она сказала: "Это тебе, Матюша. Когда-нибудь сыграешь кому-нибудь, кто не спит".

Я доиграл. Остановился. Последний звук повис в темноте и растаял. Град стучал по крыше. Тише.

Тишина.

- Что это? - спросила она.

Я обернулся.

Она сидела за столом. В свете двух свечей я видел её лицо. Совсем близко, в двух метрах. Глаза тёмные, огромные.

- Колыбельная, - сказал Марк. - Ну, из "Умки". Про медведицу. Её все знают.

- Я не знаю, - сказала она.

Марк засмеялся.

- Как не знаете? Её все знают. Её всем поют. Маленьким. Мне мама пела. Матюше...

Он осёкся. Посмотрел на меня.

- Мне никто не пел, - сказала она.

Спокойно. Без обиды. Как о погоде.

- Как никто? - сказал Марк. - А мама? Ваша?

- Мне было восемь месяцев.

Марк замолчал.

Я сидел за "Шрёдером". Руки на коленях. Свечи горели.

Она пела, подумал я. Тебе. На веранде. Именно эту. Я помню. Я сидел на ступеньке, а ты лежала в коляске, а она сидела в кресле и пела тебе эту, и качала коляску ногой. И магнитофон стоял на столике. Она нажала "запись". Она сказала: "Это для Светки. Когда подрастёт, послушает". И пела.

Это есть. На кассете. В жестяной коробке. За банками с клеем.

Скажи ей, сказала Лена в моей голове.

Я открыл рот.

- Марк, - сказал я. - Принеси ещё свечей. В кладовке, на верхней полке. Коробка. Там их много.

Марк посмотрел на меня. Он понял. Я видел, как он понял. Ему четырнадцать, и он всё понимает лучше, чем мы с Леной думаем.

- В кладовке темно, - сказал он.

- Возьми телефон. Посвети.

- Ладно, - сказал Марк. И ушёл. Медленно. Я слышал, как он идёт по коридору, как открывает кладовку, как начинает очень громко и очень долго греметь банками.

* * *

Мы остались вдвоём.

Она за столом. Я за "Шрёдером". Две свечи между нами. Град за окном перестал, пошёл просто дождь, ровный, шуршащий.

- Вы умеете играть, - сказала она.

- Одну вещь.

- Кто научил?

Я помолчал.

- Одна женщина, - сказал я.

- Какая?

- Хорошая.

Она смотрела на меня. Я видел, что она хочет спросить ещё. И не спрашивает. Она никогда не спрашивает дважды.

- Почему вы стали настройщиком? - спросила она вместо этого. - Тогда, в мастерской, вы сказали "потом". Сейчас потом?

Я посмотрел на "Шрёдер". На клавиши, жёлтые от времени, слоновая кость, кое-где с трещинками. На фотографию на крышке.

- Я лежал под пианино, - сказал я.

Она ждала.

- Мне было три. Четыре. Пять, - сказал я. - Была одна женщина, которая играла. Каждый вечер. А я забирался под пианино. Ложился на пол, на спину, головой к педалям. И слушал. Не музыку. Музыку я тогда не понимал. Я слушал, как гудит дерево. Когда она играла, всё пианино гудело. Дека, корпус, ножки, пол подо мной. Как будто внутри что-то живое. Огромное. Я лежал и чувствовал спиной, как оно дышит. Мне было не страшно. Мне никогда в жизни не было так не страшно, как тогда, под пианино.

Я замолчал. Я не знаю, зачем я это говорил. Я никогда этого никому не говорил. Даже Лене. Лена знала, потому что видела. Но я не говорил.

- А потом она перестала играть, - сказал я. - И я стал искать, где ещё гудит. Так. В шестнадцать нашёл Михеева. Он делал рояль для консерватории, старый, "Бёзендорфер". Я пришёл к нему в мастерскую с улицы. Залез под рояль. Лёг. Он спросил, что я делаю. Я сказал: слушаю, как гудит. Он посмотрел на меня и сказал: "Вставай. Учись". Вот.

Она сидела за столом и смотрела на меня. Свечи горели у неё в глазах. Две жёлтые точки.

- Почему она перестала играть? - спросила она.

Тихо.

Вот. Второй раз. Она спросила второй раз.

Я посмотрел на неё. На её лицо. На её глаза. На её. На тёти Танины.

Она умерла, подумал я. На веранде. Ты была там. Я качал тебя. А потом побежал. Босиком. По шишкам. До соседей.