Сердце не молчит

- Ледовский, - сказала я.

- Да.

- А у тебя мама жива?

Я не знаю, зачем я спросила. Я знала ответ. Я знала дату. Четырнадцатое августа две тысячи второго года. Я знаю про эту семью всё.

- Нет, - сказал он.

- Ты помнишь её?

Он помолчал. Дорога шла прямо. Впереди ехала фура, и он не обгонял, держался за ней ровно на сорок метров.

- Руки, - сказал он. - Помню руки. И голос.

- Что она говорила?

- Пела.

Я ждала, что он скажет ещё что-нибудь. Он не сказал. Я докурила, бросила окурок в пепельницу, которую он поставил в подстаканник, ту самую, с рыбой, из Измайлова. Он её взял с собой. Я не знаю когда.

- А у тебя? - спросил он.

Это был первый вопрос, который он задал мне за десять дней. Не по делу. Он задал его тихо и не повернул головы, как будто это был не вопрос, а что-то случайное, вроде замечания о погоде.

- Жива, - сказала я. - На Севере. В Каменном Мысе. Это посёлок на Белом море. Ты не знаешь.

Он не ответил.

- Печёт шаньги, - сказала я. - На продажу. По выходным. Утром выставляет на окно, к обеду всё продано. Тридцать лет печёт. Говорит по-поморски, когда сердится. "Ох, девка, баско ты придумала". Это значит: "Ну ты и дура". Я не была дома девять лет.

- Почему?

Второй вопрос.

Я посмотрела на него. Он смотрел на дорогу. Профиль у него был как на монете, неподвижный. Только на виске билась жилка. Медленно.

- Поссорились, - сказала я. - На кладбище. У брата. Она сказала, что я живу мёртвыми. Что отец бы не хотел. Что надо жить. Я сказала, что буду жить, когда на его могиле напишут правду. Она сказала: "Тогда ты никогда не будешь жить". Я уехала на автобусе в тот же день. Это было девять лет назад, в августе.

Он ничего не сказал. Фура впереди включила поворотник. Он сбросил скорость.

- Это не по делу, - сказала я. - Забудь.

- Принял.

Но я видела, что он не забудет. Он ничего не забывает. Я это уже поняла.

* * *

Колония стояла в поле, за двумя рядами забора, среди берёз. Белые корпуса, вышки, ворота с колючкой. Я была здесь трижды. Ничего не меняется в таких местах, только краска на воротах.

Он остановил машину на стоянке у КПП. Заглушил. Повернулся ко мне. Впервые за всю дорогу посмотрел прямо.

- Я буду здесь, - сказал он.

- Знаю.

- Если что, звони.

- Что может случиться в женской колонии, Ледовский? Меня покусают?

Он ничего не ответил. Он смотрел на ворота. И у него было такое лицо, какого я ещё не видела. Не каменное. Наоборот. Как будто у камня треснула корка, и под ней что-то шевелилось.

- Она будет говорить про меня, - сказал он вдруг.

Я замерла с рукой на ручке двери.

- Откуда ты знаешь?

- Она всегда говорит про меня. Когда хочет сделать больно Ледовским.

- И что она скажет?

Он помолчал. Долго. Где-то на вышке залаяла собака.

- Не знаю, - сказал он. - Что-нибудь.

Я вышла. Пошла к КПП. Шла и чувствовала его взгляд между лопатками. Он смотрел, пока за мной не закрылась дверь.

* * *

Карина Вишневская похудела.

Это было первое, что я заметила. Полтора года назад она сидела у меня в кабинете в кашемировом костюме цвета топлёного молока, с маникюром, с браслетом на щиколотке, и была похожа на рекламу дорогих духов. Теперь на ней была тёмная роба с биркой на груди, волосы стянуты в узел, лицо без косметики. Скулы стали острее. Глаза остались те же. Очень светлые, очень спокойные, очень внимательные.

Она села напротив меня за стол в комнате для допросов. Сложила руки. На руках не было колец. Ногти короткие, чистые.

- Здравствуйте, Ирина Фёдоровна, - сказала она. - Вы похудели.

- Вы тоже.

- Мне можно, у меня режим. А у вас? - Она посмотрела на мой лоб, на ссадину. - Говорят, в вас стреляли.

- Кто говорит?

- Все. Тут смотрят телевизор. И читают телеграм. У нас тут, знаете, неплохо с информацией, лучше, чем в некоторых министерствах. - Она улыбнулась. Улыбка у неё была красивая, как и раньше. Это было неприятно. - Вы приехали с ним?

Я не ответила.

- С ним, - сказала она. - Я знаю. Мне передали, что на стоянке стоит чёрный "Ленд Крузер" с московскими номерами, а в нём сидит человек, который не двигается. Это Паша. Только Паша умеет так не двигаться. Знаете, как его называли в семье? Сторожевой. Олег придумал. Ещё в детстве. Он всегда сидел у двери. С пяти лет.

- Карина Эдуардовна, - сказала я. - У меня мало времени. Ваш адвокат сказал, что у вас есть сведения по делу о порте "Северный". Если это правда, я вас слушаю. Если вы позвали меня, чтобы поговорить о Ледовских, я уеду.

- Это одно и то же, - сказала она. - Вы же знаете.

Она откинулась на спинку стула. Помолчала. Посмотрела на окно с решёткой. За окном было небо и берёзы.

- Мне двадцать девять было, когда вы меня арестовали, - сказала она. - Сейчас тридцать один. Когда я выйду, мне будет тридцать семь. Как вам будет осенью. Смешно, да? Мы с вами будем ровесницами, только я буду ровесницей после колонии, а вы - после семнадцати лет одного дела. Не знаю, кто из нас будет выглядеть хуже.

- Вы меня позвали, чтобы сказать это?

- Нет. - Она вздохнула. - Вы скучная, Ирина Фёдоровна. Вы всегда были скучная. Это ваше достоинство. Вы единственный человек за всё следствие, который ни разу не повысил на меня голос. Знаете, как это злит? Я на всех действую. А на вас нет.

Она наклонилась вперёд и положила на стол руки. Ладонями вниз.

- У меня есть папка, - сказала она. - Я её нашла два года назад в архиве "Ледовский групп". Был у них там один старичок, очень милый, Аристарх Петрович, он хранил всё, что ему приносили, сорок лет, и думал, что это никому не нужно. Я ему носила конфеты. Он показывал мне старые коробки. Я искала там другое. Компромат на Сергея, если честно. А нашла папку. Её туда положили в две тысячи десятом году и забыли. Знаете, кто положил?

- Нет.

- Виктор Андреевич. Лично. Аристарх Петрович помнил. Он сказал, что Виктор Андреевич пришёл в архив в сентябре десятого года, сам, без секретаря, принёс тонкую папку и сказал: "Это не регистрировать. Это просто положить". И ушёл. Аристарх Петрович удивился. Он сказал, что за сорок лет Виктор Андреевич ни разу не приходил в архив сам.

- Что в папке?

Карина улыбнулась.

- Это потом.

- Карина Эдуардовна.

- Потом, - сказала она мягко. - Вы же понимаете. Если я вам сейчас всё отдам, вы уедете и больше никогда не приедете. А мне скучно, Ирина Фёдоровна. Мне здесь очень скучно. Я шью наволочки. Я хочу, чтобы вы ещё приехали.

- Чего вы хотите?

- Перевод, - сказала она просто. - В колонию поближе к Москве. Отец болеет. Он не может ездить сюда. Ему восемьдесят, вы знаете? Он продал всё, что у него было, чтобы мне платить адвокатам, а теперь у него ничего нет, и он живёт в однокомнатной квартире в Химках и каждую неделю пишет мне письма. Он пишет о погоде. Я хочу, чтобы он мог ко мне приезжать. Это всё. Вы можете написать ходатайство. Следователь, с которым осуждённая сотрудничает, может.

- Я не торгую, - сказала я.

- Я знаю. - Она вздохнула. - Вы скучная. Ладно. Тогда я дам вам кусочек бесплатно. Чтобы вам было не скучно. Чтобы вы вернулись.

Она достала из нагрудного кармана робы сложенный вчетверо листок. Пожелтевшая ксерокопия. Развернула. Положила на стол. Подвинула ко мне одним пальцем.

Это была страница из журнала. Разлинованная, с колонками. Номер, фамилия, должность, время прибытия, подпись дежурного. Почерк дежурного был крупный, старательный, как у человека, который в школе получал пятёрки по чистописанию. Двадцатое августа две тысячи десятого года. Порт "Северный". Пропуск на открытие причала номер три.

Запись сто двенадцать: "Ледовский В. А., генеральный директор ООО "Ледовский групп". С ним сын".

Я смотрела на эту строчку.

Я видела этот журнал. Я видела его в материалах дела. Журнал был приобщён к делу в сентябре десятого года. Только в деле запись сто двенадцать была другая. Там было написано: "Ледовский В. А., генеральный директор". И всё. Без сына. Я помнила это точно. Я помню всё.

- Это подделка, - сказала я.

- Нет, - сказала Карина. - Это оригинал. Подделка у вас в деле. Журнал переписали в сентябре. Страницу. Одну. Сто двенадцатую запись. Дежурный был очень старательный, он переписал её своим почерком, без сына. А старую страницу должен был сжечь. Он не сжёг. Он отдал её Виктору Андреевичу. А Виктор Андреевич положил её в папку. А папку - в архив. Он ничего никогда не выбрасывает, вы знаете? Он же бухгалтер в душе. Он всё хранит. На всякий случай.

Я подняла глаза.

- Какой сын? - спросила я.

Карина улыбнулась. Очень медленно. Очень красиво.

- У Виктора Андреевича было три сына, - сказала она. - В десятом году старшему было двадцать, среднему семнадцать, младшему тринадцать. Угадайте.

- Карина Эдуардовна.

- Я же сказала. Ваш охранник там был.

Я молчала.

- Вы решили, что это я специально, - сказала Карина. Она смотрела мне прямо в глаза. - Чтобы вы его прогнали. Да? Я бы тоже так решила. Я всё делаю специально. Это правда. Но знаете, Ирина Фёдоровна, иногда правда и специально совпадают. Это самое неприятное, что бывает в жизни. Я это поняла в январе прошлого года.

- Какой из них? - спросила я. Голос был ровный. Я им горжусь.

- Спросите у них, - сказала Карина. - У Ледовских. Кто был на причале. Они вам не скажут. Они никогда ничего не говорят. Это у них семейное. Серёжа пять лет молчал, Олег двадцать два дня молчал про одну записку, а Паша... ну, вы видели Пашу. А Виктор Андреевич вообще всю жизнь молчит. Только он теперь умирает, а когда Ледовские умирают, они начинают разговаривать. Поторопитесь.

Она встала. Конвоир у двери шагнул вперёд.

- Подумайте насчёт перевода, - сказала она. - Я подожду. Мне спешить некуда.

У двери она обернулась. Конвоир держал её за локоть.

- Ирина Фёдоровна, - сказала она. - Вы вернётесь.

- Почему вы так думаете?

- Потому что вы хотите знать, что в папке, больше, чем хотите жить, - сказала Карина Вишневская. - Я таких людей узнаю. Я сама такая.

Дверь закрылась.

Я сидела в комнате для допросов одна и смотрела на пожелтевший листок. "С ним сын". Я положила листок в папку. Руки у меня не дрожали. Я посмотрела на руки. Не дрожали. Я посидела ещё минуту, глядя на решётку и на берёзы за ней.

Двадцать, семнадцать, тринадцать.

В деле сына нет. Свидетели перечислены поимённо. Двадцать два человека. Ни одного Ледовского, кроме самого Виктора Андреевича, который дал показания на одной странице: "Находился на трибуне. Видел, как произошло обрушение. Причин не знаю".

Кто-то был там, рядом с ним. Сын. Кто-то видел. И кто-то сделал так, чтобы этого сына не было в деле. Переписали страницу журнала. Зачем переписывать страницу журнала, если мальчик просто стоял на трибуне рядом с папой?

Затем, что мальчик стоял не на трибуне.

Я встала и пошла к выходу.

* * *

Он ждал у машины. Стоял, прислонившись к двери. Увидел меня, выпрямился.

Я шла к нему через стоянку и смотрела на него. На его лицо. Я умею читать лица. Я читала его лицо и ничего не могла прочитать. Ровное, спокойное, светлые глаза. Только он не моргал. Он смотрел на меня и не моргал, пока я шла все тридцать метров.

Я остановилась перед ним.

- Ты сказал, что она будет говорить про тебя, - сказала я.

- Да.

- Она говорила.

Он молчал.

- Ледовский. - Я достала из папки листок, развернула и протянула ему. - Читай. Это можно. Я разрешаю. Читай.

Он взял листок. Посмотрел. Я видела, как его глаза прошли по строчке. Сто двенадцатая запись. "С ним сын". Его лицо не изменилось. Совсем. Ни один мускул. Но его пальцы, держащие листок, чуть-чуть побелели на концах.

- Кто из вас был там с отцом? - спросила я.

Он поднял глаза.

Мы стояли на стоянке у колонии. Над нами было огромное синее мордовское небо. На вышке лаяла собака. Где-то далеко, за полями, шёл поезд. Он смотрел на меня, и я видела, что он что-то решает. Очень быстро и очень трудно. Как решают люди, которые стоят на краю и смотрят вниз.

- Спроси у отца, - сказал он.

Он вернул мне листок.

- Ты знаешь, - сказала я.

- Спроси у отца, - повторил он. Тихо. - Это его. Не моё. Он должен сказать сам.

Я смотрела на него. Мне хотелось ударить его. Хотелось закричать. Хотелось взять его за куртку и трясти, как я трясла того парня на берегу семнадцать лет назад, который держал меня, когда я бежала к брезенту. Я ничего этого не сделала. Я двенадцать лет на допросах.

- Хорошо, - сказала я. - Спрошу. Под протокол. Устрой мне встречу с твоим отцом.

- Он болен.

- Мне всё равно.

Он кивнул.

- Устрою, - сказал он. - В субботу у брата ужин. Отец будет. Я спрошу его.

- Не ты спросишь. Я спрошу.

- Да, - сказал он. - Ты.

Он открыл мне дверь машины. Я села. Он сел за руль. Завёл двигатель. Мы выехали со стоянки, и колония поплыла назад в зеркале.

Мы молчали до Рязани. Это было другое молчание. Не то, к которому я начала привыкать за десять дней. Тяжёлое. Как будто в машине кроме нас сидел кто-то третий.

Под Рязанью он остановился на заправке. Вышел. Вернулся с двумя бутылками воды и пирожком. Протянул мне пирожок.

- Ешь.

- Не хочу.

- Ешь.

Я взяла пирожок. Он был с капустой. Я откусила. Он смотрел, как я ем. Потом посмотрел на часы.

- Сигарету? - спросила я. - Пять уже.

Он достал пачку. Протянул мне. Не одну сигарету. Пачку.

Я смотрела на пачку у себя в руке.

- Это что? - спросила я.

- Сегодня можно, - сказал он. - Сегодня всё можно.

Он завёл машину. Я держала пачку. Я не открыла её до самой Москвы.

Где-то под Бронницами я посмотрела на него. Он вёл машину и смотрел на дорогу. Шёл дождь, дворники ходили туда-сюда, и в свете фар его лицо было очень усталым. Очень молодым. Мне вдруг показалось, что ему не тридцать, а гораздо меньше. Что-то в нём было мальчишеское. Что-то, что не выросло.

Двадцать, семнадцать, тринадцать, подумала я.

Сергею тогда было двадцать. Он учился в Лондоне, это я знала. Значит, не он. Олегу было семнадцать. Олег в августе десятого... Я не знала, где был Олег. Надо проверить.

Паше было тринадцать.

Тринадцатилетние мальчики не стоят на трибунах. Они бегают. Они лезут туда, куда нельзя. Они заходят за вагончики.

Я посмотрела на его руки на руле. Большие, с белыми шрамами на костяшках. Потом отвернулась к окну.

Нет, подумала я. Нет. Тринадцатилетний мальчик не смог бы молчать семнадцать лет. Так не бывает. Это был Олег. Олег, который двадцать два дня молчал про записку о "Ясном", про это писал весь телеграм. Олег, который умеет молчать о главном и шутить обо всём остальном. Это был Олег. Карина хотела, чтобы я думала на Пашу. Это её стиль. Она всегда бьёт не туда, куда смотрит.

Я закрыла глаза.

Он выключил кондиционер. Я услышала щелчок.

Я так и не открыла пачку. Я держала её в руке до самого Измайлова. Когда мы приехали, я положила её на стол в кухне, перед ним. Нераспечатанную.

- Двенадцать, - сказала я. - Как договаривались. Завтра.

Он посмотрел на пачку. На меня.

- Хорошо, - сказал он.

Ночью я не кричала. Я вообще не спала. Я лежала и слушала, как за дверью, в коридоре, сидит человек. Не спит. Я знала, что не спит. Я тоже не спала.

Мы не спали вдвоём, через фанерную дверь. Всю ночь.

ГЛАВА 6. СЕМЕЙНЫЙ УЖИН

Паша

Обстановка. Дом брата, Пирогово. Выходов шесть: парадный, оранжерея, кухня, гараж, терраса, окно кабинета. Охрана: Гриша, двое на воротах. Гостей: четырнадцать, считая детей, медсестру и таксу. Отец.

Я позвонил отцу в четверг вечером, из машины, под её окнами.

Он взял после восьмого гудка. Раньше он брал после первого, как Олег. Теперь ему трудно дотянуться до телефона. Медсестра подаёт.

- Слушаю, - сказал отец. Голос был сухой, как бумага.

- Она хочет тебя допросить.

Пауза.

- Хорошо, - сказал отец.

- В субботу. У Серёжи.

- Хорошо.

- Отец.

- Да.

- Карина нашла папку.

Он молчал так долго, что я подумал, что связь прервалась. Потом я услышал, как он дышит. Медленно, со свистом.

- Я знаю, - сказал отец. - Она мне писала. Год назад. Я не ответил.

- Что в папке?

- Ты знаешь, что в папке.

- Я хочу услышать.

Опять пауза. Где-то у него в комнате тикали часы. Те самые, с камина. Я их слышал через телефон. Я их помню с пяти лет.

- Твоё объяснение, - сказал отец. - Которое ты дал участковому. И страница из журнала пропусков. И копия акта, первая. Без подписи. Я её взял со стола в вагончике, когда всё кончилось.

Я сидел в машине и смотрел на её окно. В окне горел свет. Она ходила по кухне, туда и обратно. Я видел тень.

- Зачем ты всё это хранил? - спросил я.

- Не знаю, - сказал отец. - Я ничего не выбрасываю. Ты знаешь.

- Ты мог сжечь.

- Мог, - сказал он. - Не сжёг.

Мы помолчали.

- Павел, - сказал отец. Он редко называет меня полным именем. Только когда хочет сказать что-то, что ему трудно. - В субботу я скажу ей, что сын был со мной. Я не скажу, какой.

- Почему?

- Потому что это должен сказать ты.

Я ничего не ответил.

- Я тебе велел молчать, - сказал отец. - Семнадцать лет назад. Я помню. Я тогда думал, что так надо. Я думал, что спасаю вас. Холдинг, Серёжу, Олега, Свету. Тебя. Я много что думал. - Он закашлялся, долго, и я слышал, как медсестра что-то говорит, а он отвечает ей "уйдите". - Я тебе теперь не могу велеть говорить. Это я тоже понимаю. Если я тебе велю, это будет то же самое. Ты опять будешь делать, что я велел. Поэтому я тебе ничего не велю. Скажи ей сам. Я не смог.

- Чего не смог?

- Ничего, - сказал отец. - Семнадцать лет. Ничего не смог.

Он положил трубку.

Я сидел в машине. Свет в её окне погас. Через десять минут в кухне загорелся снова. Она не спала. Я тоже.

* * *

В субботу у Серёжи было четырнадцать человек.

Это много для меня. В комнате, где больше пяти человек, я начинаю считать. Двери, окна, руки. Кто стоит, кто сидит, у кого что в руках. Это не страх. Это привычка. Как у неё сигареты.

Она стояла рядом со мной на крыльце и смотрела на дом. Дом у Серёжи большой, светлый, с оранжереей, где растут лимоны, и с верандой на залив. Его построила Оля. Оля строит дома, в которых хочется жить. Я в этом ничего не понимаю, но я это чувствую. В её домах у меня нет желания сесть у двери.

- Это всё твоя семья? - спросила Громова.

- Да.

- Четырнадцать человек.

- Тринадцать. Один из них такса.

Она посмотрела на меня. Мне показалось, что у неё в углу рта что-то дрогнуло.

На ней было серое платье. Не пальто. Платье. Простое, до колен. Она его купила в четверг, в торговом центре у Измайлова, за сорок минут, и всё это время я стоял у примерочной и смотрел на эскалатор. Она вышла из примерочной, посмотрела на себя в зеркало, сказала "ужас" и купила. Я ничего не сказал. Мне не показалось, что ужас.

Первой к нам вышла Наташа.

Она вылетела из дверей, как снаряд, в тельняшке, которая уже доходила ей до колен, с брезентовой рыбой под мышкой. Ей пять лет. Она ничего не боится и всех кусает, кого считает своими. Меня она укусила в мае прошлого года, в первую встречу. С тех пор я свой.

Она подбежала, остановилась и уставилась на Громову снизу вверх. Изучила. Туфли, платье, ссадину на лбу. Сигарету в пальцах.

- Ты кто? - спросила Наташа.

- Ирина, - сказала Громова.

- Ты Пашина жена?

- Нет.

- А чья?

- Ничья.

Наташа подумала.

- А ты когда умрёшь? - спросила она.

Я видел, как Громова замерла. Потом посмотрела на меня. Я ничего не сказал. Наташу не надо объяснять. Её надо пережить.

Громова присела на корточки. Сигарету отвела в сторону, за спину, чтобы дым не шёл на ребёнка. Посмотрела Наташе прямо в глаза.

- Меня в субботу чуть не убили, - сказала она серьёзно. - Стреляли. Не попали. Так что, наверное, не сегодня.

Наташа смотрела на неё с огромным уважением. Потом посмотрела на меня. Потом снова на неё.

- Паша, - сказала Наташа. - Её стреляли?

- Да.

- А ты где был?

- В Костроме. У вас.

Наташа подумала. Нахмурилась.

- Плохо, - сказала она мне строго. Потом повернулась к Громовой. - Он теперь будет рядом. Он всегда рядом. Он меня тоже охраняет. Только я не просила.

- Я тоже не просила, - сказала Громова.

Наташа кивнула, как будто они договорились о чём-то важном. Потом протянула Громовой рыбу.

- Подержи Сазана, - сказала она. - Он хочет к тебе.

Громова взяла рыбу. Брезентовую, старую, с чёрной пуговицей вместо глаза и красным поролоновым носом. Она держала её двумя руками и смотрела на неё. Я знаю эту рыбу. Её сшил человек, который умер. Наташа даёт её подержать только тем, кому страшно. Я не знаю, как она это определяет. Она никогда не ошибается.

Громова держала рыбу. У неё дрогнули пальцы.

- Спасибо, - сказала она.

- Потом отдашь, - сказала Наташа и убежала в дом.

* * *

Ужин был на веранде.

Длинный стол, скатерть, свечи, хотя было ещё светло. Серёжа во главе, Оля справа, Таня у неё на руках. Олег и Соня. Варя с книгой, Тим с верёвкой, Наташа с рыбой. Дима. Галина Петровна, мама Сони, которая всё время что-то записывала в маленький блокнот. Гриша у двери, с тарелкой. Аудит под столом. Отец в кресле у края веранды, с пледом на коленях, с палкой у подлокотника. Рядом медсестра.

Громова сидела рядом со мной. Я посадил её спиной к стене. Она это заметила и ничего не сказала.

Олег сказал тост. Олег всегда говорит тосты. Он говорит их так, что все смеются, а потом, когда расходятся по домам, вспоминают, что он сказал что-то важное. Он поднял стакан с компотом и сказал:

- За младшего брата. Который впервые за тридцать лет привёл к нам в дом женщину. Под конвоем. Свою. Павел, ты понимаешь, что ты сломал нам статистику? Варя посчитала. Варя, сколько?

- Ноль из тридцати, - сказала Варя, не отрываясь от книги. - До сегодняшнего дня. Сейчас один из тридцати одного. Три целых две десятых процента.

- Она не моя, - сказал я.

- Она ничья, - сказала Наташа. - Она сама сказала.

За столом засмеялись. Громова смотрела в тарелку. Мне показалось, что у неё покраснели уши. Не уверен. На веранде было уже темновато.

Соня посмотрела на неё через стол. Соня умеет смотреть на людей так, что им становится легче. Это у неё с работы. Она клоун в больнице. Я этого раньше не понимал, а потом увидел, как она входит в палату, и понял.

- Ирина, - сказала Соня. - Возьмите пирог. Его пекла Варя. Он немного кривой, но это не влияет.

- Он не кривой, - сказала Варя. - Это авторский замысел.

Громова взяла пирог. Посмотрела на него. Потом на Варю.

- Спасибо, - сказала она. - Я не ем по вечерам.

- Ешь, - сказал я.

Она посмотрела на меня. Потом откусила.

За столом стало очень тихо. Я не понял почему. Потом понял. Они все смотрели на нас. Серёжа, Оля, Олег, Соня. Даже Варя подняла глаза от книги. Даже отец. Они смотрели так, как смотрят на что-то, чего не ожидали увидеть.

- Что? - сказал я.

- Ничего, - сказал Серёжа. И отвернулся. У него было странное лицо. Как у человека, который сдерживает смех и что-то ещё.

Олег закашлялся в салфетку.

Соня сказала: "Можно ещё картошки?" - очень громко, и все сразу стали передавать картошку.

Громова смотрела в тарелку и ела пирог. Уши у неё точно были красные.

Тим сидел напротив меня. Ему девять лет, в сентябре будет десять. Он полтора года не разговаривал, а теперь разговаривает, понемногу, когда считает нужным. Он похож на меня. Я это понял давно. Не лицом. Тем, что сидит и смотрит.

Он смотрел на меня весь ужин. Потом протянул руку через стол и положил передо мной кусок верёвки. Белой, тонкой. Узел на ней был простой, плоский. Я его знаю. Рифовый. Им связывают два конца.

Я поднял глаза.

- Тим, - сказал я.

- Ты сжал вилку, - сказал Тим. Тихо, только мне. Голос у него ещё немного хриплый, как старая калитка. - Три раза. Когда дед на неё смотрит.

Я посмотрел на вилку у себя в руке. Разжал пальцы.

- Это тебе, - сказал Тим. И вернулся к своей тарелке.

Я взял верёвку. Положил в карман.

* * *

После ужина отец позвал её.

Он не позвал. Он посмотрел на неё через веранду. Один раз. Она встала. Я встал тоже.

- Нет, - сказала она, не оборачиваясь. - Пункт первый.

- Я не буду слушать. Я буду стоять у двери.

- Стой.

Отец сидел в саду, под молодыми яблонями. Там у него скамейка. Её поставил Серёжа, специально для него, два года назад. Отец сидит там каждую вторую субботу и смотрит на сад. Теперь он сидел в кресле на колёсах, рядом со скамейкой, потому что встать со скамейки он уже не может.