Сердце не молчит

- Громова. У тебя в деле его отец. У него в руках твоя жизнь. Ты понимаешь, что это не конфликт интересов? Это бразильский сериал. Это хуже. Это даже не бразильский, это турецкий.

- Я понимаю.

- И?

- И он вчера вытащил меня из-под машины. На пятнадцать сантиметров. Он посчитал.

Сомов молчал. Потом он взял вторую карамельку и положил обратно в ящик. Это был плохой знак. Это значило, что он думает.

- Он не наш, - сказал он наконец, медленно. - Не из системы. Через него не сольют. Если он не сольёт сам.

- Да.

- А если сольёт?

- Тогда я буду знать, кто стрелял. Тоже результат.

Сомов посмотрел на меня поверх очков. Очень долго.

- Ты страшная женщина, Громова, - сказал он. - Тебя бы замуж. Давно.

- Была.

- Помню. Антон Сергеевич до сих пор, когда видит тебя на совещаниях, выходит покурить. А он не курит. - Он снова развернул монитор к себе. - Ладно. Госзащиту я тогда подпишу, но положу в стол. Если что-то случится, я скажу, что ты отказалась письменно. Напиши отказ.

- Напишу.

- И держи меня в курсе. Только меня. Лично. Не через секретаря, не через заместителя. Звонишь мне на мобильный.

- Да.

Он махнул рукой. Я встала. У двери он сказал мне в спину:

- Ирина.

Он никогда не называл меня по имени. Я обернулась.

- Бумажку, которую ты в субботу не довезла, - сказал он. - Ты её довези. Только не сама. С Ваней. И с этим, из кофейни. Пусть он постоит за спиной. Раз уж он такой большой.

* * *

Ваня Кудрин встретил меня у моего кабинета с пончиком в одной руке и планшетом в другой. Ваня всегда что-нибудь ест. Он говорит, что у него быстрый метаболизм. Я подозреваю, что у него просто стресс с первого курса академии, и что мы этот стресс ему и обеспечиваем.

- Ирин Фёдоровна, - сказал он с набитым ртом, - вы не поверите.

- Поверю. Давай.

- Запись с камеры на Большой Дмитровке. Я посмотрел логи облачного сервиса, куда она пишется. Её скачали в девять пятьдесят восемь. За семь минут до изъятия. С айпишника одной охранной компании, которая обслуживает... - Он заглянул в планшет. - Ну, вы поняли.

- Поняла.

- Вы не удивлены.

- Он мне сказал.

Ваня перестал жевать.

- Кто вам сказал?

- Тот, кто скачал.

- Он вам... сам сказал?

- Да. В воскресенье. У меня на лестнице. Ваня, у тебя что-нибудь ещё?

Ваня смотрел на меня круглыми глазами. Потом медленно доел пончик. Потом сказал:

- Чёрный седан нашли сегодня ночью в Люберцах. Сгоревший. В гаражах. Номеров нет, VIN спилен. Но я попросил ребят посмотреть мотор. Это займёт неделю.

- Хорошо.

- И ещё. - Он понизил голос. - Глазов вчера спрашивал, во сколько вы обычно уходите. Я сказал, что не знаю, что вы иногда вообще не уходите. Он посмеялся.

Я посмотрела на Ваню.

- Ваня, - сказала я. - Спасибо.

- Да не за что. - Он покраснел. Ваня краснеет, как девочка, от шеи до ушей. - Ирин Фёдоровна. А тот, который из кофейни... Это правда Ледовский?

- Правда.

- А он вам... - Ваня замялся. - Ну. Он нормальный?

Я подумала.

- Он молчит, - сказала я. - Весь день. И считает выходы.

- Это нормально или ненормально?

- Не знаю, Ваня. Пока не знаю.

* * *

Вечером, без десяти восемь, я вышла из здания. Он уже стоял на тротуаре. Не в кофейне. Рядом с дверью, у стены, так, чтобы видеть оба конца переулка.

- Ты сегодня где был? - спросила я.

- В кофейне. Потом здесь.

- Девушка в кофейне вызывала на тебя охрану.

- Да. Охранник подошёл. Спросил, кого я жду.

- И?

- Я сказал, что жду майора Громову. Он сказал: "А, ну тогда понятно" - и ушёл.

Я посмотрела на него. Иногда мне казалось, что он шутит. Но лицо у него было как у памятника, и проверить это было невозможно.

- Твоё третье условие, - сказала я. - Где я ночую.

- Да.

- У меня есть вариант. Не твой. Мой.

- Слушаю.

- У Вани, моего напарника, бабушка. Живёт в Измайлове. Сейчас она на даче до сентября, в Тверской области, огурцы, внуки, всё такое. Квартира пустая. Ваня поливает цветы. Ключи у Вани. Про эту квартиру не знает никто, кроме Вани. Даже я не знала до сегодняшнего дня. Устраивает?

Он подумал.

- Этаж?

- Второй.

- Выходы?

- Подъезд, окно. И, кажется, балкон.

- Посмотрю.

- Посмотри, - сказала я. - И имей в виду. Там двухкомнатная. Ты спишь в одной. Я в другой. Пристав спит где хочет.

- Принял.

- И ты не входишь в мою комнату. Никогда.

Он кивнул.

- И ещё. - Я достала из кармана лист с пунктами, развернула. Посмотрела на него. - Сколько у меня сегодня было сигарет?

- Двенадцать.

- Ты считал?

- Да.

- Как? Ты сидел в кофейне.

- Ты курила в окно туалета на втором этаже. Через решётку видно дым.

Я молчала.

- Тринадцатую ты выкурила в восемь двенадцать, - добавил он. - На лестнице, перед выходом. Это сверх нормы.

Я сложила лист обратно и сунула в карман.

- Господи, - сказала я. - Ты кошмар.

- Да.

- Ты знаешь, что ты кошмар?

- Мне говорили.

Мы пошли к метро. Он на шаг сзади и чуть слева. Я поняла, что он держит меня между собой и дорогой. Я ничего не сказала.

У самого входа в метро у меня зазвонил телефон. Номер был незнакомый, с кодом Мордовии. Я остановилась. Он тоже остановился, и я почувствовала, как он стал очень внимательным, весь, сразу, хотя снаружи ничего не изменилось.

- Громова, - сказала я.

- Ирина Фёдоровна? - сказал женский голос. Деловой, усталый. - Добрый вечер. Это адвокат Зотова, Лидия Михайловна. Я представляю интересы осуждённой Вишневской Карины Эдуардовны. Моя доверительница просила передать, что располагает сведениями по делу о порте "Северный", две тысячи десятого года. Она готова встретиться. С вами лично. Только с вами.

Я молчала. Над нами, в арке метро, гудел вентилятор. Шли люди. Рядом стоял Ледовский и смотрел на меня.

- Почему со мной? - спросила я.

- Она сказала, что вы её единственный следователь, который ни разу не повысил голос, - сказала адвокат. - И ещё она просила передать одну фразу. Дословно. Она сказала: "Передайте майору, что её охранник там был". Больше ничего. Я сама не понимаю, что это значит.

Я подняла глаза на Ледовского.

Он стоял неподвижно. Лицо у него было такое же, как всегда. Ровное, спокойное, как вода в безветрие. Только мне показалось, что он вдруг стал немного бледнее. А может, это свет в арке. Там ужасный свет.

- В четверг, - сказала я в трубку. - Нет. В среду. Через неделю, в среду. Я приеду.

Я положила телефон в карман.

- Кто это был? - спросил он.

- Пункт первый, Ледовский. Ты не задаёшь вопросов по делу.

Он помолчал.

- Принял, - сказал он.

Мы спустились в метро. Он стоял в вагоне у соседней двери и смотрел в тёмное стекло. Я смотрела на его отражение. Отражение не двигалось.

"Её охранник там был".

Где там? Карина Вишневская, восемь лет общего режима, мошенничество, подделка документов, двадцать девять листов обвинительного заключения, которое я писала три месяца. Карина, которая за весь наш допрос в январе прошлого года не сказала ни одного слова правды, но улыбалась так, будто знала про меня что-то, чего не знаю я.

Где был мой охранник?

На "Авиамоторной" он вышел первым. Проверил платформу. Обернулся. Подал мне руку на выходе из вагона, потому что там была щель между вагоном и платформой. Я не взяла.

Я начала понимать, что это у нас будет такая игра. Он подаёт. Я не беру.

Пока не беру, подумала я. И сама удивилась, откуда в голове взялось это "пока".

ГЛАВА 4. ПРИСТАВ

Паша

Обстановка. Измайлово, пятиэтажка, второй этаж. Выходов три: дверь, балкон на козырёк подъезда, кухонное окно на крышу гаража. Соседи: сверху пенсионер с собакой, снизу никто. Объект: сигарет в день - 12.

Квартира Ваниной бабушки пахла валерьянкой, пирогами и лаком для пола.

Это была хорошая квартира. Старая, честная. Ковёр на стене, сервант с хрусталём, фотографии в рамках на трюмо: свадьба, дети, внуки, Ваня в первом классе с букетом больше головы. Холодильник "ЗиЛ", который гудел, как трансформатор. На подоконниках герань в двенадцати горшках. Ваня мне показал, как их поливать, и сказал, что бабушка проверит по листьям, если я их залью. Он говорил это серьёзно. Я понял, что он прав.

Я обошёл квартиру три раза. Потом обошёл двор. Потом гаражи. Потом поднялся на крышу гаража и посмотрел в кухонное окно снаружи. С крыши гаража до окна полтора метра. Человек моего роста может. Человек её роста не может. Значит, это выход для неё, а не вход для них. Я это запомнил.

Она перевезла сюда три вещи: кота в переноске, две коробки с делом и ноутбук. Остальные пятнадцать коробок остались в Лефортове. Я спросил почему. Это был вопрос не по делу, и я его задал без голоса, одним лицом. Она поняла.

- Эти две самые главные, - сказала она. - Остальные я помню наизусть.

Пристав вышел из переноски, обошёл квартиру по периметру, как я, обнюхал герань, чихнул и лёг у меня на ботинке. Он всё время ложится на мой ботинок. Я не знаю, что в моих ботинках. Может быть, им пахнет то, что ему нравится. Может быть, в них просто тепло.

Ей досталась бабушкина спальня, с кроватью под кружевным покрывалом и иконой в углу. Мне досталась большая комната, с диваном, телевизором и сервантом. Я на диване не спал. Я поставил кресло в коридоре, между её дверью и входной, и сидел в нём.

В первую ночь она про кресло ничего не сказала. Вторую тоже. На третью вышла в три часа в футболке до колен и с сигаретой, которую я ей не давал. Я её не видел, значит, это был запас. Посмотрела на меня в кресле.

- Ты так и сидишь? - спросила она.

- Да.

- Всю ночь?

- Да.

- А спишь когда?

- Сидя.

- Это вообще возможно?

- Да.

Она посмотрела на сигарету у себя в пальцах. Посмотрела на меня. Убрала сигарету в карман футболки. Пошла на кухню, налила воды, выпила. Вернулась. Прошла мимо моего кресла к себе. У двери остановилась.

- Ледовский.

- Да.

- Ты знаешь, что ты меня пугаешь?

- Знаю.

- Ничего не хочешь с этим сделать?

Я подумал.

- Могу сидеть с закрытыми глазами, - сказал я.

Она закрыла дверь. Мне показалось, что за дверью она засмеялась. Не уверен. Звукоизоляция в пятиэтажках хорошая только в плохую сторону.

* * *

Утром я варю гречку.

Это я умею. Меня никто не учил, я сам научился, потому что там, где я был семь лет, еду готовили либо хорошо, либо никак, и лучше было уметь самому. Гречка, яйца, суп из чего найдётся, мясо на сковороде, картошка. Ничего сложного. Я не люблю сложное. В сложном больше мест, где можно ошибиться.

Она выходит из комнаты в семь двадцать. Каждый день в семь двадцать. Это значит, что она просыпается в семь и двадцать минут лежит. Я не знаю, что она делает эти двадцать минут. Может, смотрит в потолок. Может, читает. Может, плачет. Я не спрашиваю. Вопросы не по делу.

Она садится за стол. Перед ней гречка с маслом и два яйца. Кофе. Она смотрит на гречку.

- Я не ем по утрам, - говорит она.

- Ешь.

- Я тебе не солдат.

- Нет. Солдаты едят.

Она ест. Каждый день она говорит, что не ест по утрам, и каждый день ест. Это у нас такой утренний ритуал. На третий день она уже не говорит. Просто садится и ест. На четвёртый спрашивает, нет ли соли.

В восемь ноль-ноль я кладу перед ней на стол первую сигарету. Она забирает её, не глядя на меня, выходит на балкон, курит. Возвращается. Я ставлю на подоконник пепельницу. Пепельницу я купил в хозяйственном, стеклянную, с рисунком рыбы. Других не было. Она посмотрела на рыбу и ничего не сказала.

Сигареты я ношу во внутреннем кармане. Пачку. Одну в час. Я их считаю. В четверг двенадцать. В пятницу одиннадцать, потому что одну она забыла взять, у неё был допрос, она увлеклась. В субботу двенадцать. В воскресенье одиннадцать, хотя я положил двенадцать. Двенадцатую она не взяла. Я спросил, лицом. Она сказала:

- Не хочу. Это не значит, что я согласна. Это значит, что не хочу.

Я записал. У меня есть блокнот. Я в нём записываю, сколько она выкурила, сколько спала и ела ли. Я не знаю зачем. Я раньше никогда ничего не записывал. Но мне нужно, чтобы где-то было видно, что становится лучше.

Становится.

* * *

В четверг мы отвезли её бумагу в Генпрокуратуру. Втроём. Ваня за рулём служебной машины, она рядом, я сзади.

Ваня всю дорогу ел. Сначала пирожок, потом шоколадку, потом орехи из пакетика. Иногда он смотрел на меня в зеркало заднего вида. Я смотрел на улицу. На Садовом он не выдержал.

- Павел Викторович, - сказал он.

- Да.

- А можно вопрос?

- Можно.

- А вы правда служили? Ну... там?

Она повернула голову и посмотрела на Ваню. Ваня покраснел.

- Это вопрос не по делу, - сказала она.

- Я не про дело. Я так. Вообще.

- Правда, - сказал я.

- А где?

- Далеко.

Ваня подумал.

- А сколько?

- Семь лет.

- А можете показать, как отбирают пистолет? Ну, если в тебя целятся вот так, - он оторвал руку от руля и показал, - а ты вот так... раз! И всё.

- Нет, - сказал я.

- Почему?

- Потому что ты за рулём.

Ваня положил руку обратно на руль. Громова отвернулась к окну. Плечи у неё чуть-чуть вздрогнули. Один раз.

У Генпрокуратуры я вышел первым. Посмотрел на улицу. На мотоциклы. Их было три, все стояли. Посмотрел на окна. Посмотрел на людей у входа. Пятнадцать человек. Никто не смотрел на нас дольше трёх секунд. Я кивнул Ване. Ваня открыл ей дверь.

Она шла от машины до двери двенадцать шагов. Я шёл рядом, справа. Мотоциклы были справа.

Она отдала бумагу в приёмную. Девушка за стеклом поставила штамп и сказала: "Входящий номер шестьсот сорок восемь". Громова взяла копию со штампом и долго на неё смотрела. Как будто это был не штамп, а что-то большее.

- Семнадцать лет, - сказала она. Не мне. Себе.

На обратном пути она молчала. Ваня тоже. Ваня даже не ел.

* * *

В субботу пришёл Ваня с пиццей.

Он позвонил в дверь, я посмотрел в глазок, открыл. Он стоял с двумя коробками и пакетом из магазина. В пакете были пиво, лимонад, огурцы, торт и корм для кота.

- Я подумал, - сказал Ваня, - вы тут сидите, как в осаде. А сегодня суббота.

Громова посмотрела на него из кухни.

- Ваня, ты понимаешь, что приходить сюда - это нарушение режима?

- Я понимаю. Но это бабушкина квартира. Я должен проверить цветы.

Он проверил цветы. Каждый горшок. Он трогал листья, нюхал землю и говорил "так" и "ага". Потом сказал мне:

- Вы молодец. Бабушка не заметит.

Это была первая похвала за неделю, которую я получил. Мне было приятно. Я ничего не сказал.

Ваня ел пиццу, пил пиво и рассказывал. Он рассказывал всё. Про академию, про то, как он в первый год перепутал вещдоки и отправил на экспертизу пакет с бутербродом, про девушку, которая его бросила, потому что он пятый раз пропустил её день рождения из-за дежурства. Про бабушку, которая делает лучшие пироги в Измайлове и которая сказала ему, что, если он женится на следовательнице, она переедет жить к его тётке в Тверь. Громова слушала, иногда вставляла короткие едкие фразы, и Ваня от каждой краснел и смеялся.

Я сидел на табуретке у двери. Я так сижу, когда в комнате больше двух человек. Мне надо видеть дверь.

Пристав лежал у Вани на коленях. Ваня кормил его пиццей. Громова сказала, что, если кот заболеет, она Ваню посадит. Ваня сказал, что за пиццу не сажают. Она сказала, что за кота сажают. Он сказал, что такой статьи нет. Она сказала: "Будет".

В какой-то момент Ваня посмотрел на меня.

- А вы чего не едите?

- Ем.

- Вы взяли один кусок и держите его сорок минут.

Я посмотрел на кусок у себя в руке. Он был холодный. Я его съел.

- Павел Викторович, - сказал Ваня. Пиво на него действует быстро. - А можно я скажу? Вы классный.

Громова поперхнулась лимонадом.

- Ваня.

- Нет, ну правда. Вы сидите вот так, и вам не надо ничего говорить. А у меня так не получается. Мне всё время надо что-то говорить. Мне бабушка говорит: "Ванечка, помолчи хоть минуту". А я не могу. Как вы этому научились?

Я посмотрел на него. Ему было двадцать восемь лет. Мне было тридцать. Он ни разу в жизни не видел того, после чего человек перестаёт разговаривать. Я подумал, что это очень хорошо. Что пусть так и будет.

- Долго учился, - сказал я.

Громова смотрела на меня. Я почувствовал это раньше, чем увидел. Она смотрела так же, как в субботу утром, через щель двери. Как будто что-то записывала.

Ваня ушёл в одиннадцать. В прихожей он пожал мне руку двумя руками, очень серьёзно, и сказал:

- Вы её берегите. Она ведь... ну. Вы знаете.

- Знаю, - сказал я.

Я не знал. Я понял, что не знаю. Ваня знал что-то, чего не знаю я. Что-то про неё, что видно, если работать с человеком три года в соседнем кабинете. Я не спросил. Вопросы не по делу.

* * *

Ночью она кричала.

Это было в три сорок. Я сидел в кресле, с закрытыми глазами, но не спал. Сначала был звук, как будто кто-то задыхается. Потом слово. Одно и то же. Сначала тихо. Потом громче. Потом очень громко, на всю квартиру, так, что над нами залаяла собака.

- Костя! Костя! Костя!

Я встал. Подошёл к её двери. Положил руку на ручку.

Правило: ты не входишь в мою комнату. Никогда.

Я стоял с рукой на ручке. За дверью она кричала. Потом перестала кричать и начала говорить. Быстро, неразборчиво, как будто с кем-то спорила. Потом заплакала. Не так, как плачут днём. Так, как плачут дети, которые не понимают, что они спят.

Пристав вышел из большой комнаты, подошёл к её двери, сел и посмотрел на меня. Потом поднял лапу и поскрёб дверь. Два раза.

Я убрал руку с ручки. Сел на пол. Спиной к её двери. Прислонился. Дверь была тонкая, фанерная. Я слышал, как она дышит.

Я сказал - очень тихо, почти без голоса, так, чтобы не разбудить, если спит, и так, чтобы услышала, если нет:

- Я здесь.

Она замолчала. Потом всхлипнула ещё раз. Потом стало тихо.

Я сидел на полу до утра. Пристав лёг мне на колени. Он тяжёлый. Восемь килограммов. Я его не сгонял.

В семь двадцать она открыла дверь, и я чуть не упал назад, в её комнату. Успел встать. Она стояла на пороге, бледная, с опухшими глазами, в футболке до колен. Посмотрела на меня. На пол у двери. На кота.

- Ты сидел здесь, - сказала она.

- Да.

- Всю ночь?

- С трёх сорока.

- Ты слышал.

- Да.

Она смотрела на меня. У неё было такое лицо, как будто её поймали на чём-то стыдном. Как будто я видел её без одежды. Хуже.

- Ты не вошёл, - сказала она.

- Правило.

Она долго молчала.

- Кто такой Костя, ты знаешь? - спросила она.

Я знаю. Я знаю его фамилию, имя и отчество. Я знаю, что ему было семнадцать лет. Я знаю, что на нём был оранжевый жилет. Я видел его. Я не помню его лица, но я помню жилет. Он стоял у края причала, когда я вышел из-за вагончика, и смотрел на воду, и я помню, что он смеялся. Он смеялся, а потом смех кончился.

Я это не помню. Я это не думаю. Я смотрю рядом.

- Нет, - сказал я.

Это была первая ложь, которую я ей сказал. Я это запомнил. Я её тоже записал, вечером, в блокнот, под цифрами. Просто слово. "Костя". И больше ничего.

- Брат, - сказала она. - Младший. Неважно.

Она пошла на кухню. Я пошёл за ней. Я сварил гречку. Она съела всю. Я положил перед ней первую сигарету. Она не взяла.

- Не хочу, - сказала она. - Это не значит, что я согласна.

- Понял.

Она посмотрела на меня. Потом в окно. Потом снова на меня.

- Ты знаешь Карину Вишневскую? - спросила она вдруг.

Я положил ложку.

- Да.

- Хорошо знаешь?

- Она была невестой моего брата.

- Я помню. Я её арестовывала. - Она взяла чашку двумя руками. - Она тебя ненавидит?

Я подумал. Карина никого не ненавидит. Чтобы ненавидеть, нужно, чтобы тебе было не всё равно. Карине всё равно на всех, кроме себя и отца. Но я понимал, что спрашивает она не про это.

- Да, - сказал я.

- Она мне передала через адвоката, что ты "там был". Не знаю где. Она это сказала, чтобы я тебе не доверяла. Чтобы мы с тобой... чтобы я тебя выгнала. Это её стиль. Она всю жизнь стравливает людей. Она в январе стравила своего жениха с его отцом, а потом обоих с невестой. Так?

Я молчал.

- Так? - повторила она.

- Это её стиль, - сказал я.

Это была не ложь. Это была правда. Только не вся.

Она кивнула. Как будто что-то решила.

- Я к ней поеду в среду, - сказала она. - Ты поедешь со мной. До ворот. Внутрь ты не пойдёшь. И то, что она скажет, я тебе не расскажу. Пункт первый.

- Принял.

- И ещё. - Она не смотрела на меня. Она смотрела в чашку. - Ночью. Если я опять. Ну. Если опять.

- Да.

- Ты можешь сказать то, что ты сказал. Через дверь. Это не нарушение правил.

Я не знал, что она слышала. Я думал, что она спала.

- Хорошо, - сказал я.

Она встала. Пошла к балкону. У балконной двери остановилась, вернулась, взяла со стола сигарету, ту самую, первую, которую не хотела, и ушла на балкон. Закурила. Я смотрел на её спину. Она курила и смотрела на двор, на тополя, на детскую площадку, где на качелях сидела девочка лет пяти и пела что-то себе под нос.

Семнадцать лет назад, подумал я.

В среду Карина Вишневская откроет свою папку. Я не знаю, что в ней. Я знаю, что может быть в ней. В моей жизни есть только одна бумага, которую стоит прятать в папку с моими инициалами. Я написал её сам. Мне было тринадцать лет. Я писал её в маленьком кабинете с портретом на стене, под диктовку человека в милицейской форме, у которого на рукаве было пятно от чая. Я помню это пятно лучше, чем свои слова.

Я могу рассказать ей сам. Сегодня. Сейчас. Выйти на балкон и сказать.

Я думал об этом всю неделю. Каждую ночь. В кресле, с закрытыми глазами.

Она стояла на балконе. Девочка внизу пела. Пристав сидел на подоконнике и смотрел на неё через стекло.

Я не вышел.

Я помыл посуду. Вытер. Поставил на полку. Записал в блокнот: "Сигарет: 1 из 1. Ела. Спала с 23:50 до 3:40, потом с 4:15 до 7:00". Посмотрел на цифры.

Ниже было написано: "Костя".

Ниже я написал: "Среда".

И закрыл блокнот.

ГЛАВА 5. КАРИНА

Ирина

Из журнала пропусков порта "Северный", 20 августа 2010 года, запись 112: "Ледовский В. А., генеральный директор ООО "Ледовский групп". С ним сын".

Мы выехали в четыре утра.

Он сказал, что до колонии пятьсот двенадцать километров и что ехать мы будем шесть часов сорок минут, если не будет ремонта на трассе под Рязанью. Ремонт под Рязанью был. Мы ехали шесть часов пятьдесят две минуты. Он сказал об этом, когда мы остановились у ворот, ровно, без тени сожаления, как сообщают погоду.

Я спала.

Я не собиралась спать. Я не сплю в машинах, я не сплю в поездах, я не сплю в самолётах, я вообще почти не сплю, у меня это с двадцати лет. Я взяла с собой ноутбук и две папки, чтобы ещё раз пройтись по допросу Вишневской полуторагодичной давности. Я открыла ноутбук на МКАДе. На Новорязанском шоссе я закрыла ноутбук, потому что заболели глаза. Под Бронницами я подумала, что закрою их на минуту.

Проснулась я под Шацком. Солнце било в лобовое стекло. Я лежала, свернувшись на сиденье, укрытая чем-то тёмным и тёплым, что пахло бензином и чем-то ещё, сухим, вроде полыни. Его куртка. Он вёл машину в футболке, одной рукой, и смотрел на дорогу. Кондиционер был выключен, хотя было жарко. Я сначала не поняла почему. Потом поняла. Я мёрзну во сне. Я сама этого не знала, а он заметил.

- Сколько я спала? - спросила я. Голос был хриплый.

- Три часа двенадцать минут.

- Почему ты не разбудил?

- Ты спала.

Я села. Куртку не сняла. Мне было холодно, хотя за окном было двадцать шесть.

- Дай сигарету.

Он посмотрел на часы на панели. Восемь сорок одна.

- В девять, - сказал он.

- Ледовский.

- В девять.

- Я тебя ненавижу, - сказала я.

- Хорошо, - сказал он.

Я засмеялась. Опять. Это стало происходить слишком часто. Я не помню, когда в последний раз смеялась столько раз за неделю. Может быть, в академии, на первом курсе, когда ещё всё было не всерьёз. Это настораживало. Смех, как и сон, - это когда человек перестаёт держать оборону. А я держу оборону семнадцать лет.

В девять ноль-ноль он протянул мне сигарету. Не глядя. Я взяла. Опустила стекло. Закурила.

За окном была Мордовия. Поля, берёзы, деревни с синими наличниками. Похоже на наш Север, только мягче, и неба меньше, и воды нет. Я поймала себя на том, что смотрю на наличники и думаю о маме. Я не звонила ей сорок дней. Я обычно звоню раз в месяц, в первое воскресенье. Говорю: "Мам, привет, всё нормально, работаю". Она говорит: "Ну и работай". И мы молчим, пока кто-нибудь не скажет "ладно, пока". Так у нас уже девять лет.