Сердце не молчит

Я стоял на дорожке, в двадцати метрах. Слов я не слышал. Ветер дул с залива, от них ко мне, но слов не доносил. Я видел только.

Она села на скамейку. Достала блокнот. Не диктофон, блокнот. Она пишет от руки. Отец сидел в кресле, положив обе руки на палку. На запястье у него висел обрывок шнурка, который ему в прошлом сентябре завязал Тим. Он не снимает его.

Она что-то спросила. Отец что-то ответил. Коротко. Она спросила ещё. Отец покачал головой. Она подалась вперёд. Отец смотрел на неё. Долго. Потом сказал что-то длинное. Я видел, как двигаются губы. Она слушала. Не записывала. Ручка висела у неё в пальцах.

Потом отец сделал то, чего я не видел никогда. Он протянул руку и коснулся её руки. Одним пальцем. На секунду. И убрал.

Она сидела неподвижно.

Потом встала. Резко. Пошла по дорожке ко мне. Лицо у неё было белое. Губы сжаты в нитку. Она прошла мимо меня, не останавливаясь. Я пошёл за ней.

Она остановилась только у машины. Повернулась ко мне. Я увидел, что у неё дрожат руки. Она не пыталась это скрыть.

- Сигарету, - сказала она.

Я дал.

Она не смогла прикурить. Колёсико у зажигалки скользило под пальцем. Я взял зажигалку, чиркнул. Она прикурила. Затянулась. Выдохнула.

- Он сказал, что сын был с ним, - сказала она. - На причале. Что сын видел. Что сын рассказал участковому в тот же вечер. И что он, твой отец, пришёл ночью и забрал объяснение. И велел сыну молчать. Велел забыть. Отправил куда-то учиться. Он это всё сказал. Спокойно. Как будто читал протокол.

Я молчал.

- Я спросила, какой сын, - сказала она. - Он сказал: "Он вам скажет сам. Это его". Я сказала, что это его дело, а не сына. Что сын был ребёнком. Что это он, Виктор Андреевич, должен отвечать. Он сказал: "Я отвечу. Под протокол. В августе. У меня ещё одно дело". Какое, к чёрту, дело? Он умирает. Он сам сказал, что умирает. У него до сентября. А у меня семнадцать лет.

Она затянулась. Сигарета дрожала.

- А потом он сказал... - Она остановилась.

- Что?

Она посмотрела на меня. Очень странно. Как будто видела в первый раз.

- Он сказал: "Ваш отец кричал, чтобы людей увели с причала. Я слышал. Я стоял на трибуне и слышал. Я не увёл. Простите меня". И дотронулся. До руки. - Она посмотрела на свою руку, как будто на ней остался след. - Семнадцать лет, Ледовский. Семнадцать лет я ждала, что кто-нибудь из вас это скажет. Что вы слышали. Что он кричал. Что он не виноват. Я думала, что, если кто-нибудь когда-нибудь это скажет, я... Я не знаю, что я думала. Что мне станет легче. Мне не стало. Мне стало хуже.

Она бросила сигарету. Наступила на неё.

- Это Олег? - спросила она.

Я замер.

- Тот сын. Который видел. Это Олег? Ему было семнадцать. Он молчит про важное и шутит про всё остальное. Это его стиль. Весь телеграм писал, как он три недели молчал про ту записку. Это Олег?

Ветер шёл с залива. В доме кто-то засмеялся. Наташа. Я узнал смех. Хриплый, как у маленького бульдога.

Я мог сказать "нет". Одно слово. Я его говорю каждый день. Это моё самое частое слово после "да" и "принял".

Я мог сказать "это я".

- Спроси у Олега, - сказал я.

Она смотрела на меня. Долго. Я видел, как у неё в глазах что-то закрывается.

- Вы все одинаковые, - сказала она тихо. - Все. Даже ты.

Она открыла дверь машины и села. Я сел за руль.

Мы не попрощались ни с кем. Я написал Серёже сообщение: "Уехали. Спасибо". Он ответил через минуту: "Паш. Что происходит?" Я не ответил.

Мы ехали по ночному шоссе. Она смотрела в окно. Сазан лежал у неё на коленях. Она забыла отдать рыбу. Я увидел это только на МКАДе. Она держала рыбу двумя руками, как держат что-то, что боятся уронить.

Я ничего не сказал. Наташа сказала: "Потом отдашь".

* * *

Ночью я не сидел в кресле.

Я стоял у окна в большой комнате, в темноте, и смотрел на двор. Она спала. Или не спала. Из её комнаты не доносилось ни звука. Я не знаю, что хуже: когда она кричит или когда молчит.

Я достал из кармана Тимову верёвку. Рифовый узел. Два конца. Связывают, чтобы держало.

Ты сжал вилку три раза. Когда дед на неё смотрит.

Девятилетний мальчик, который полтора года молчал, увидел за ужином то, чего не увидел ни один взрослый за столом. Потому что он знает, как выглядит человек, который молчит о главном.

Олег, подумал я.

Она пойдёт к Олегу. Она не отступит. Она возьмёт Олега и посадит его на табуретку в своём кабинете, и будет спрашивать, и Олег будет шутить, потому что Олег не знает, о чём она. Олег в августе десятого года был в военном лагере под Тверью, куда его отправил отец, потому что ему надо было "закалиться". Олег ничего не видел. Олег узнает, что отец семнадцать лет хранил в архиве бумагу, которую написал его младший брат. И что младший брат молчал. Олег, который полтора года учился брать трубку.

Я посмотрел на свою руку. На шрамы на костяшках.

Мне было тринадцать лет. Я сидел в маленьком кабинете, на стуле, и мои ноги не доставали до пола. Человек в форме, с пятном от чая на рукаве, писал, а я говорил. Я говорил очень долго. Я тогда ещё умел. Я рассказал ему всё: про вагончик, про окно, про дядю с синей папкой, который сидел за столом и писал на бумаге, а рядом лежал другой лист, и он смотрел на тот лист и водил ручкой медленно-медленно, как будто срисовывал. Про человека в синей куртке, который кричал на причале. Про скрип. Человек в форме писал и иногда переспрашивал. В конце он сказал: "Молодец, пацан. Подпиши вот тут". Я подписал. Полным именем. Я тогда только научился красиво расписываться. Я гордился подписью.

Ночью пришёл отец.

Он сел на край кровати в гостиничном номере. Свет не включил. Я видел только его силуэт на фоне окна. Белая ночь. В августе на Севере ночи ещё светлые. Он сидел долго. Потом сказал:

- Ты ошибся.

Я сказал, что не ошибся.

Он сказал:

- Ты ошибся. Ты ничего не видел. Ты был на трибуне, со мной. Ты испугался, и тебе показалось. Так бывает. Это нормально. Это не стыдно. Ты ничего не видел. Ты понял?

Я сказал, что видел.

Он помолчал. Потом сказал то, что говорил нам всегда. За обедом, между супом и вторым. Когда у нас что-то болело, когда умерла мама, когда Серёжа плакал на похоронах. Он сказал:

- Выпрями спину.

Я выпрямил.

Утром мы улетели. В сентябре я уехал в кадетский корпус. В кадетском корпусе можно было не разговаривать. Там даже поощрялось. Потом армия. Там тоже. Потом то место, про которое я не рассказываю, где молчание было условием выживания. Я хорошо молчал. Меня хвалили. Я был лучшим.

В две тысячи тринадцатом году, в марте, я был в кадетском корпусе. Мне было пятнадцать. Я сидел в библиотеке и читал газету. Маленькая заметка в углу. Архангельская область. В колонии умер осуждённый по делу об обрушении причала. Главный инженер. Пятьдесят четыре года. Сердце.

Я помню, что сложил газету. Положил на место. Ночью лёг на спину и смотрел в потолок. Утром был кросс. Я пришёл первым.

Мне тридцать. Я начальник службы безопасности. Я считаю выходы. Я знаю, как уйти из любого помещения.

Только из этого не знаю.

Я стоял у окна до рассвета. Рассвет в Москве в июле ранний. В четыре уже серо. Во дворе на качелях сидел кот, не наш, рыжий. Он смотрел на меня.

В четыре двадцать открылась её дверь.

Она вышла в коридор. Босиком, в футболке. В руках у неё был Сазан. Она посмотрела на кресло. Пустое. Потом увидела меня у окна.

Мы смотрели друг на друга через тёмную комнату.

- Ты не сидишь, - сказала она.

- Нет.

- Почему?

Я не ответил.

Она подошла. Встала рядом. Посмотрела во двор. На рыжего кота на качелях.

- Я завтра пойду к твоему брату, - сказала она. - К Олегу. Под протокол.

- Я знаю.

- Ты меня не остановишь?

- Нет.

- Ты можешь мне что-нибудь сказать? - спросила она. Тихо. Не глядя на меня. - Сейчас. Что-нибудь. Не по делу. Просто. Что-нибудь.

Я смотрел на кота.

Скажи ей сам. Я не смог.

- Подожди, - сказал я. - Неделю. Пожалуйста.

Она повернулась ко мне. Посмотрела мне в лицо. Очень близко. Я видел, как у неё на виске бьётся жилка. Видел маленький шрам на скуле от стекла. Видел тени под глазами.

- Неделю, - повторила она. - Почему неделю?

Я не знал. Я сказал первое, что пришло в голову. Самое правдивое из того, что у меня было.

- Мне нужно научиться, - сказал я.

- Чему?

- Говорить.

Она смотрела на меня. Долго. Потом протянула мне Сазана.

- На, - сказала она. - Подержи. Мне сказали, он помогает, когда страшно.

Я взял рыбу.

Она ушла к себе. Дверь закрылась. Я сел в кресло. С рыбой.

Неделя, подумал я. У меня неделя.

Через сутки её квартира в Лефортове сгорела.

ГЛАВА 7. ПОЖАР

Ирина

Из показаний свидетеля Беловой А. С., вдовы крановщика, 2010 год: "Муж говорил, что сваи привезли не те. Что тонкие. Что Фёдор Ильич ругался. Больше ничего не знаю".

Неделю, сказал он.

Я не стала спрашивать почему. Это было против всех моих правил. За двенадцать лет на допросах я ни разу не дала подозреваемому неделю. Даже день. Даже час. Время в нашей работе - это всегда в пользу того, кто молчит. Это первое, чему учат в академии, и последнее, что забывают.

Я дала ему неделю.

В воскресенье я не поехала к Олегу Ледовскому. Я сидела на кухне Ваниной бабушки и смотрела на брезентовую рыбу. Он оставил её на столе, ночью, после того как просидел с ней в кресле до утра. Я вышла в семь двадцать, а рыба лежала на столе, рядом с моей тарелкой, ровно посередине, головой ко мне. Гречка была уже готова. Сигарета лежала рядом с рыбой.

Я съела гречку. Сигарету выкурила на балконе. Рыбу положила в свою сумку. Наташа сказала: "Потом отдашь". Я отдам. Потом.

Весь день я делала вид, что работаю. Перечитывала коробку номер один, допросы десятого года. Двадцать два свидетеля. Я знаю их наизусть. Я знаю, кто из них врёт, а кто просто не видел. Крановщик Белов погиб. Его жена сказала, что сваи были не те. Сварщик Ахметов погиб. Его жена сказала, что ничего не знает. Подсобник Ковалёв погиб, жены у него не было. Подсобник Громов погиб. Ему было семнадцать.

Когда я дошла до Костиной фамилии, я закрыла папку.

Неделю, сказал он. Мне нужно научиться говорить.

Я сидела и думала, что знаю, о ком он говорит. И не хотела знать. Это очень странное ощущение, когда ты следователь и ты не хочешь знать. Это как врач, который не хочет смотреть на снимок. Я двенадцать лет смотрела на всё. На мёртвых детей. На изнасилованных старух. На трупы в ваннах, которые пролежали месяц. Я смотрела. Я это умею.

Я не хотела смотреть на него.

Нет, сказала я себе. Это Олег. Семнадцать лет. Высокий, худой, умный. Отец таскал его по объектам, он об этом сам рассказывал в интервью, я читала. Олег стоял на трибуне, а потом пошёл за вагончик, потому что ему было скучно. Олег видел. Олег рассказал участковому. Потом пришёл отец, и Олег стал шутить. Он шутит с семнадцати лет обо всём, что болит. Это его способ молчать.

А Паша...

Паше было тринадцать. Тринадцатилетние мальчики не видят. Тринадцатилетние мальчики бегают, едят пирожки и смотрят на воду. Тринадцатилетний мальчик не смог бы семнадцать лет сидеть с этим внутри и ни разу, ни одному человеку...

Я встала и пошла на балкон. Без сигареты. Он сидел на кухне и смотрел в окно. Когда я прошла мимо, он не повернул головы. Он почти не поворачивал головы весь день. Он почти не разговаривал. Даже для него это было мало.

Внизу, на детской площадке, на качелях сидела та же девочка, что и неделю назад. Пела. Я стояла и слушала. Слов было не разобрать.

Я не хотела знать, потому что если это он, то мне придётся что-то с этим сделать. А я не знала что.

* * *

Звонок был в понедельник, в два сорок ночи.

Я не спала. Я лежала и смотрела на икону в углу. Ванина бабушка оставила её, Николай Угодник, старый, тёмный, в окладе из фольги. Я на него смотрела каждую ночь. Он на меня тоже. Мы с ним молчали. Мне казалось, что он единственный в этой квартире, кто молчит хуже, чем человек в кресле за дверью.

Телефон на тумбочке загудел. Номер был незнакомый.

- Громова, - сказала я.

- Ирочка! - Голос был старый, скрипучий, перепуганный. - Ирочка, это Лидия Петровна! Из пятого! Ирочка, у тебя горит! Горит квартира! Ирочка, ты живая? Ты где?

Я села.

- Я не дома, Лидия Петровна. Что горит?

- У тебя! У тебя в окнах! Я встала, потому что запах, я думаю, опять Сидоровы со второго курят на лестнице, я вышла, а там дым из-под твоей двери! Я позвонила! Ирочка, они не едут! Я пятнадцать минут звоню! Они говорят, едут, а их нет! У тебя там стёкла лопаются!

Я уже стояла. Я уже натягивала джинсы. Дверь моей комнаты открылась. Он стоял на пороге. Одетый. Ключи от машины в руке. Он ничего не спросил.

- Еду, - сказала я в трубку. - Лидия Петровна, выходите из подъезда. Все выходите. Стучите соседям и выходите.

- А кот твой? Ирочка, кот?

- Кот со мной.

Пристав сидел на подоконнике и смотрел на меня круглыми глазами.

Мы ехали шестнадцать минут. Ночью от Измайлова до Лефортова можно и за десять, если гнать. Он гнал. Он вёл машину так, как я никогда не видела, чтобы кто-нибудь вёл: ровно, без рывков, очень быстро, как будто машина ехала по рельсам. На красный он не тормозил, только сбрасывал скорость и смотрел налево и направо, и мы проходили перекрёсток, как вода проходит сквозь щель. Я держалась за ручку над дверью и молчала.

Дым я увидела с Лефортовского вала.

Пожарных не было. Скорая была, одна, стояла у соседнего подъезда, и рядом с ней толпились люди в халатах и тапках. Лидия Петровна в розовой кофте, с химией, кричала на фельдшера. Из моих окон на третьем этаже шёл чёрный дым. Окно на кухне было выбито, из него выходил язык огня, жёлтый, ленивый, и лизал карниз.

Я выскочила из машины раньше, чем он остановился. Он поймал меня за руку. Не грубо. Просто взял. Как берут ребёнка за руку у дороги.

- Стой, - сказал он.

- Там мои коробки!

- Стой.

- Там пятнадцать коробок, Ледовский! Там всё! Семнадцать лет! Там мои пометки, там всё, что я... Отпусти!

Он не отпускал. Он смотрел на окна. Я видела, как его глаза идут по фасаду: окна, подъезд, водосточная труба, соседние окна, крыша. Ровно, по кругу. Он считал.

- Пожарные где? - спросил он у мужика в майке, который стоял рядом и снимал на телефон.

- А хрен их знает. Звонили. Говорят, на Авиамоторной пробка, ремонт. Объезжают.

Он кивнул. Отпустил мою руку. Снял куртку. Отдал её мне.

- Держи, - сказал он.

Я взяла куртку. Я ещё не поняла.

- Ключи, - сказал он.

- Какие ключи?

- От квартиры.

Тут я поняла.

- Нет, - сказала я. - Нет. Ты с ума сошёл. Нет. Это бумага. Это просто бумага, Ледовский, это копии, оригиналы в архиве, это всё можно восстановить... Не смей. Слышишь? Не смей! Пункт пять! Не смей меня спасать!

- Это не тебя, - сказал он. - Ключи.

Я стояла и держала его куртку. Он ждал. Две секунды. Три. Потом он развернулся и пошёл к подъезду без ключей.

- Ледовский!

Он не обернулся. Он подошёл к машине скорой, сказал что-то фельдшеру, тот кивнул и сунул ему в руки маску, какую-то тряпку и бутылку воды. Он вылил воду на тряпку. На голову. На себя. Надел маску. И вошёл в подъезд.

Я стояла и кричала ему вслед. Я не помню что. Лидия Петровна потом сказала, что я кричала очень нехорошие слова. Что она таких от меня никогда не слышала. Что она даже от покойного мужа таких не слышала, а он был шофёр.

Потом я замолчала. Я стояла и смотрела на дверь подъезда.

Я двенадцать лет хожу по местам происшествий. Я видела пожары. Я знаю, что такое угарный газ в закрытом помещении. Я знаю, сколько минут нужно, чтобы человек потерял сознание. Я видела, как их выносят. Они выглядят так, будто спят. Только лица розовые. Это от угарного газа. Розовые лица у мёртвых всегда выглядят хуже всего, потому что кажется, что они живые.

Я считала. Я поняла, что считаю. Как он. Секунды. Двадцать. Тридцать. Сорок.

На пятьдесят второй секунде дверь подъезда открылась, и он вышел. С двумя коробками. Чёрный от копоти. Маска на лице. Он поставил коробки на асфальт, у моих ног. Ничего не сказал. Развернулся и пошёл обратно.

- Нет! - сказала я. - Хватит! Ледовский! Две! Хватит!

Он вошёл в подъезд.

Он сходил семь раз. Каждый раз по две коробки, один раз одну. Каждый раз дольше. На пятый раз он вышел и закашлялся, согнулся пополам у двери, опёрся рукой о стену, и я побежала к нему, а он поднял руку, ладонью ко мне, и я остановилась. Он отдышался. Выпрямился. Пошёл обратно.

На седьмой раз приехали пожарные.

Две машины, с сиреной, с мигалками, с людьми в касках, которые выскочили и сразу стали разматывать рукава. Один из них, старший, побежал к подъезду и столкнулся в дверях с Ледовским, который выходил с последней коробкой. Пожарный схватил его за плечо и что-то заорал. Ледовский посмотрел на него. Пожарный замолчал и отпустил плечо.

Он поставил коробку к остальным. Тринадцать коробок. Из пятнадцати. Две он не донёс, они стояли у окна на кухне, там, где начался огонь. Он сел на бордюр. Снял маску. Лицо у него было чёрное, только вокруг глаз белые круги и на губах белая полоска. Брови обгорели. Он кашлял. Он сидел и кашлял, и держал руки на коленях, ладонями вверх.

Ладони были красные. На левой вздувался пузырь.

Я подошла. Встала перед ним. Он поднял голову.

- Тринадцать, - сказал он хрипло. - Две не смог. Кухня.

Я стояла и смотрела на его руки.

Потом я ударила его. Кулаком в плечо. Не сильно. Не знаю зачем. Потом ещё раз. Потом я села рядом с ним на бордюр, и вцепилась ему в футболку, мокрую, вонючую, чёрную от сажи, и держала, и не могла разжать пальцы.

- Идиот, - сказала я. - Идиот. Идиот. Это бумага. Слышишь? Это просто бумага. Ты идиот.

- Там твои пометки, - сказал он.

Я замолчала.

- На полях, - сказал он. - Ты пишешь на полях. Карандашом. Я видел. Когда ты читаешь, ты пишешь. Семнадцать лет пишешь. В архиве этого нет.

Я смотрела на него. Он смотрел на свои руки.

- Ты сказал, что не смотришь мои бумаги, - сказала я. Голос у меня куда-то делся.

- Я не читал. Я видел, что пишешь.

Пожарные кричали. Вода била в окно моей кухни. Лидия Петровна плакала у скорой. Мужик в майке снимал всё на телефон, и я подумала, что завтра это будет в телеграме, и что мне всё равно.

Я держала его за футболку. Я поняла, что держу, и не отпустила.

* * *

Фельдшер обработал ему руки прямо на ступеньке скорой. Ожоги второй степени на левой ладони, первой на правой. Сказал, что надо в травмпункт, что надо в ожоговый, что надо, надо, надо. Ледовский сказал: "Нет". Фельдшер посмотрел на него и спорить не стал. Наложил повязки. Дал какие-то таблетки. Ледовский их съел, не запивая.

Я сидела рядом. Держала его куртку.

Старший пожарный подошёл через сорок минут. Мокрый, усталый, злой. Посмотрел на меня, на удостоверение, которое я ему показала, на Ледовского с забинтованными руками.

- Поджог, - сказал он. - Под дверью. Бензин. Плеснули в щель, подожгли. Дверь у вас деревянная, старая, занялась сразу. Потом прихожая, потом кухня. В комнате меньше. Стены целы, перекрытия целы. Жить нельзя. - Он посмотрел на коробки. - Это что?

- Документы, - сказала я.

- Он выносил? - Пожарный кивнул на Ледовского.

- Да.

- Семь раз?

- Да.

Пожарный посмотрел на Ледовского долго. Потом сказал что-то, что я тоже не буду здесь приводить. Потом сказал:

- Дурак. Но крепкий.

И ушёл.

Ледовский сидел на ступеньке скорой и смотрел на коробки. Я села рядом. Мы сидели вдвоём. Начинало светать. Июльские ночи в Москве короткие, в четыре уже серо. Пожарные сворачивали рукава. Соседи расходились. Лидия Петровна подошла ко мне, обняла меня, мокрую от слёз, пахнущую валокордином, и сказала мне на ухо, громким шёпотом, который слышал весь двор:

- Ирочка. Это он? Охранник, который сломался?

- Да, Лидия Петровна.

- Ирочка, он не сломался, - сказала Лидия Петровна. - Он хороший. Ты его не обижай.

И ушла.

Я сидела и смотрела перед собой.

- Они не знают, где я живу, - сказала я. - Теперь. Они думали, что я там. Плеснули бензин под дверь в три часа ночи. Думали, что я там сплю.

- Да.

- Если бы ты не...

- Ты бы спала в Измайлове. Это не я. Это Ваня.

- Если бы ты не сидел у меня на лестнице в первую ночь, - сказала я, - я бы никуда не переехала. Я бы спала там. На кровати. Над коробками.

Он ничего не ответил.

- Они хотят, чтобы меня не было, - сказала я. - И их не волнует, сколько ещё человек при этом сгорит. Над моей квартирой живут люди. Сидоровы со второго курят на лестнице. Лидия Петровна в пятом. Им всё равно.

- Да.

- Как тогда, - сказала я.

Он повернул голову.

- На причале, - сказала я. - Им тогда тоже было всё равно. Отец кричал, чтобы людей увели. Твой отец сказал, что слышал. Они не увели, потому что ленточка, губернатор, телевидение. Им было всё равно, сколько человек там стоит. Там стояли семьи, Ледовский. С детьми. С бабушками. Чудо, что погибли только четверо.

Он смотрел на меня. Лицо у него было чёрное, глаза светлые, и в этих глазах что-то происходило. Я впервые видела, чтобы в них что-то происходило так явно. Как будто там, за водой, кто-то стучал в стекло и просился наружу.

- Ирина, - сказал он.

Он первый раз назвал меня по имени. Без отчества. Я замерла.

- Да?

Он открыл рот. Я видела, как он набирает воздух. Как напрягается горло. Как у него дрогнули пальцы на перебинтованных руках.

И в этот момент у меня зазвонил телефон.

Сомов. В пять утра.

Я смотрела на экран. Ледовский закрыл рот. Отвернулся. Я видела, как у него на шее ходит кадык.

Я взяла трубку.

- Громова, - сказал Сомов. Голос у него был такой, будто он не спал. - Я в курсе. Ты жива?

- Да.

- Твой охранник?

- Жив. Обжёг руки. Вынес тринадцать коробок.

Сомов помолчал.

- Ваниной бабушки адрес есть в Ваниной личной карточке, - сказал он. - В графе "близкие родственники". Личные карточки в кадрах. Доступ к кадрам есть у заместителей начальника управления. Ты меня поняла?

- Поняла.

- Уезжай, - сказал Сомов. - Из Москвы. Куда-нибудь. Пока я тут разбираюсь. Неделю, две. Отпуск у тебя за три года не отгулян, я подпишу. Задним числом, если надо.

- У меня допросы. У меня экспертиза почерка.

- Экспертизу сделает Ваня. Допросы подождут. Мёртвые не допрашивают, Громова. Уезжай. Это приказ.

Он отключился.

Я сидела с телефоном в руке. Ледовский смотрел на коробки.

- Надо уехать, - сказала я.

- Да.

- Сомов говорит, что утечка в кадрах. Что Ванин адрес можно найти.

- Да.

- Куда?

Он молчал. Я смотрела на свои тринадцать коробок, на бордюр, на мокрый асфальт, на светлеющее небо. Небо было бледное, с розовым краем, как бывает только в июле.

На Севере, подумала я, сейчас вообще не темнеет. Белые ночи. Солнце садится в полночь и встаёт в два. Небо всю ночь как вот это, сейчас.

- Домой, - сказала я.

Он повернул голову.

- В Каменный Мыс, - сказала я. - К маме. Там Сухих. Участковый. Он был первым на месте в десятом году. Его ни разу не допрашивали. Он в деле есть только как подпись под протоколом осмотра. Я ему писала три раза, он не ответил. Я поеду к нему сама. И там тетради отца. Мама их не выбросила. И Костины вещи. И причал.

Он смотрел на меня. Очень долго.

- Каменный Мыс, - сказал он.

- Ты не знаешь, где это. Белое море. Тысяча двести километров. Последние сто по грунтовке.

- Знаю, - сказал он.

Я посмотрела на него.

- Откуда?

Он не ответил. Он смотрел на меня, и лицо у него было чёрное и неподвижное, и только на виске, там, где обгорела бровь, билась жилка.

- Там тебя убьют, - сказала я. - Ты понимаешь? Не меня. Тебя. Там Ледовских ненавидят. Там каждая вторая семья кого-то потеряла или кто-то был ранен. Там на заборе рыбзавода семнадцать лет пишут краской одно слово, и это слово ваша фамилия. Если ты там скажешь, как тебя зовут...

- Знаю, - сказал он.

- Откуда ты знаешь?!

Он смотрел на меня. Потом поднял забинтованную руку и очень осторожно, одним пальцем, тем, что не был обожжён, стёр что-то у меня со щеки. Сажу, наверное. Или не сажу.

- Неделя, - сказал он. - Ты обещала.

Я замолчала.

Он встал. Пошёл к коробкам. Взял одну, забинтованными руками, морщась. Понёс к машине.

Я сидела на ступеньке скорой и смотрела ему в спину.

Неделя, подумала я. Сегодня понедельник. У него осталось шесть дней.

И я вдруг поняла, что боюсь этих шести дней больше, чем бензина под дверью.