Сердце не молчит

* * *

Мы выехали в среду, в пять утра.

Перед этим было два дня, которые я плохо помню. Сомов подписал отпуск. Ваня забрал коробки на свою дачу в Подмосковье, сказал, что там погреб, сухой, и что туда никто никогда не ездит, кроме его тётки, а тётка в Твери. Я позвонила маме. Первый раз за сорок шесть дней. Она взяла после первого гудка.

- Мам, это я.

- Слышу.

- Я приеду. В четверг. Можно?

Мама молчала. Долго. Я слышала, как у неё в доме тикают ходики, те самые, с кукушкой, у которой нет головы, потому что Костя в десять лет её отломал. Я слышала, как шумит за окном море.

- С кем? - спросила мама.

Я не говорила, что не одна. Я вообще ничего ещё не сказала. Мама всегда знала. Это у неё не от следователей. Это у неё от моря. Поморки знают, когда в дом идёт гость, по тому, как кричат чайки.

- С охранником, - сказала я.

- Ох, девка, - сказала мама. - Баско ты придумала. Приезжай.

И положила трубку.

Я стояла с телефоном у окна в Измайлове. Ледовский сидел на табуретке и смотрел на меня. Руки у него были в свежих повязках. Брови обгорели, и от этого лицо стало каким-то беззащитным, как у новорождённого.

- Что она сказала? - спросил он.

- Это не по делу.

- Да.

Я посмотрела на него.

- Она сказала: "Ну ты и дура". По-поморски. И чтобы приезжали.

Мне показалось, что у него в углу рта что-то дрогнуло.

- Хорошо, - сказал он.

Он взял со стола пачку. Достал одну сигарету. Протянул мне. Было девять вечера. Последняя.

Я взяла. Посмотрела на неё. Положила обратно в пачку.

- Не хочу, - сказала я.

- Это не значит, что ты согласна.

- Нет, - сказала я. - Не значит.

Он записал что-то в свой блокнот. Я видела, что он ведёт блокнот. Маленький, чёрный, в клетку. Я никогда не спрашивала, что он там пишет. Пункт первый работает в обе стороны.

Пристав спал у него на коленях. Сазан лежал у меня в сумке.

До отъезда оставалось восемь часов.

До конца его недели - пять дней.

ГЛАВА 8. БЕЛЫЕ НОЧИ

Паша

Обстановка. Трасса М8, Ярославль - Вологда - Архангельск. Тысяча двести шестьдесят километров. Дальше сто четыре по грунтовке. Объект спит. Кот в переноске, не спит, недоволен.

До Ярославля она молчала. После Ярославля спала.

Пристав выл в переноске на заднем сиденье от МКАДа до Переславля. Потом замолчал и лёг. Я посмотрел на него в зеркало. Он смотрел на меня. В его глазах было написано, что он этого не забудет.

За Вологдой лес стал другим. Ниже и темнее. Ели, болота, кривые сосны. Деревни реже. Небо выше. Где-то за Вологдой я заметил, что солнце не садится. Было одиннадцать вечера, а оно висело над лесом, низкое, красное, и не опускалось. Просто ползло вдоль горизонта, как будто кто-то вёл его по линейке.

Я не был на Севере семнадцать лет. Я специально не был. Меня два раза посылали в командировки в Мурманск, я оба раза нашёл, как отказаться. Я думал, что забыл, какое здесь небо.

Не забыл.

Она проснулась в половине первого ночи. Села. Посмотрела в окно. Там было светло, как в Москве в семь вечера. Сосны стояли чёрные на розовом.

- Где мы? - спросила она.

- После Вельска. Четыреста семьдесят до Архангельска.

- А почему светло?

- Белые ночи.

Она посмотрела на меня. Странно. Как будто не понимала, откуда я это знаю. Потом снова в окно.

- Я забыла, - сказала она. - Я девять лет не была. Я забыла, что не темнеет.

Мы ехали. Солнце ползло по краю леса. Дорога была пустая, только иногда шли навстречу лесовозы, огромные, с брёвнами, и после них машину качало. Она смотрела в окно, и я видел её отражение в стекле, бледное, с тенями под глазами.

- Ты когда-нибудь спал в белую ночь? - спросила она.

- Нет.

- Невозможно. Летом никто не спит. Костя в июне вообще не ложился. Он уходил с пацанами на мыс и сидел там до утра. Рыбу ловили, костёр жгли, болтали. Мама ругалась. Отец говорил: "Пусть сидит. Зимой отоспится". Зимой здесь солнце встаёт на три часа. Тогда никто не встаёт.

Это был первый раз, когда она сказала о брате что-то, кроме "погиб". Я слушал. Я не знал, что сказать. Я никогда не знаю, что сказать. Я просто слушал и вёл машину.

- Он хотел быть моряком, - сказала она. - Как дед. Дед ходил на траулере на Шпицберген. Костя собирался в мореходку в Архангельске. Подал документы. На причал устроился на лето, чтобы заработать на форму. Ему сказали, что форму надо покупать самим. Он стоял там в оранжевом жилете, потому что ему было очень приятно в нём стоять. Мама потом сказала, что он неделю ходил в этом жилете по дому. Даже ужинал в нём.

Она замолчала.

Я вёл машину. Руки на руле у меня были в бинтах, под бинтами болело. Я был этому рад. Мне нужно было, чтобы где-то болело снаружи.

Оранжевый жилет. Он стоял у края причала и смеялся.

- Ледовский, - сказала она.

- Да.

- Ты чего?

- Ничего.

- Ты так руль сжал, что у тебя кровь на бинтах.

Я посмотрел на руки. Правда. На левом бинте проступило пятно. Я разжал пальцы. Положил одну руку на колено.

- Останови, - сказала она.

Я остановил. На обочине, у поворота на какую-то деревню без названия. Она вышла. Обошла машину. Открыла мою дверь.

- Выходи.

- Зачем?

- Я поведу.

- Ты не спала.

- Я спала шесть часов. Ты не спал вообще. И у тебя руки. Выходи. Это не по делу, это санитарные нормы.

Я вышел.

Она села за руль. Подвинула кресло вперёд, очень далеко. Подняла зеркало. Посмотрела на меня через открытое окно.

- Садись, - сказала она. - Справа. И спи. Это приказ.

- Ты мне не начальник.

- Я майор юстиции, - сказала она. - Ты гражданское лицо. Садись.

Я сел справа. Она тронула машину. Плавно, аккуратно. Водила она хорошо. Чуть резко на поворотах, как все, кто водит по городу, но хорошо.

Я не собирался спать. Я никогда не сплю, когда за рулём кто-то другой. Я смотрю на дорогу и на руки водителя.

Я смотрел на её руки на руле. Маленькие, с короткими ногтями. На безымянном пальце правой руки белая полоска. Старая. От кольца, которое она давно не носит.

Я закрыл глаза на секунду.

Когда я открыл их, машина стояла. Солнце было уже с другой стороны. Мы стояли у заправки, на окраине какого-то города. Деревянные дома, трубы, кран над рекой. Она сидела за рулём и курила, опустив стекло. Пристав спал у неё на коленях. Я не помнил, как он туда попал.

- Архангельск, - сказала она. - Пять утра. Ты спал четыре часа двадцать минут. Я засекла.

Я молчал.

- Ты храпишь, - сказала она. - Немного. Как кот.

- Я не храплю.

- Храпишь. Пристав подтвердит.

Пристав открыл один глаз и закрыл его обратно.

- Сигарету ты взяла сама, - сказал я.

- Ты спал. Я подумала, что одна в час. Я посчитала. Я не курила с девяти вечера. Восемь часов. Восемь сигарет. Я выкурила одну. У меня ещё семь.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. Сквозь дым. Очень спокойно.

- Ты посчитала, - сказал я.

- Ты меня заразил.

Я достал из кармана блокнот. Открыл. Записал. "Спала 6 ч. Курила 1 (сама). Вела 4 ч 20 мин". Посмотрел на запись.

- Что ты там пишешь? - спросила она.

- Пункт первый.

Она хмыкнула. И не стала спорить.

* * *

Последние сто четыре километра были грунтовкой.

Дорога шла через лес, потом через болото, по насыпи, потом снова через лес, потом вдруг лес кончился, и справа открылось море.

Я знал, что оно будет. Я не был готов.

Белое море не белое. Оно серое, огромное, плоское, и такое светлое, что больно смотреть. Оно лежит до самого неба и сливается с ним, и не видно, где кончается вода. По нему идёт рябь, мелкая, как на коже. Над ним кричат чайки. Пахнет водорослями, рыбой и солью. И ветер. Ветер здесь всегда, даже когда его нет.

Она остановила машину на холме. Вышла. Я вышел тоже.

Внизу лежал посёлок. Деревянные дома, серые, синие, зелёные, по склону, до самой воды. Церковь с куполом, крашенным в голубой. Маяк на мысу, белый с красной полосой. Рыбзавод, бетонная коробка с трубой. И порт.

Порт был справа, за мысом. Новый причал, длинный, бетонный, с двумя кранами. Его построили в четырнадцатом году. Другая компания. Я читал. А левее нового, у самого мыса, из воды торчали сваи.

Ржавые. Кривые. Штук двадцать. Они торчали из воды, как обломанные зубы. Над ними на берегу стоял крест. Деревянный, высокий, тёмный.

Она стояла и смотрела на сваи. Я стоял рядом.

Я помнил, где стоял вагончик. Там, на берегу, у начала причала, где сейчас крест. Синий, строительный, с решёткой на окне. Я помнил обрыв за ним. Обрыв был на месте. Невысокий, метра три. Камни, глина, жёсткая трава.

Я стоял на холме, и мне было тринадцать лет.

- Это причал номер три, - сказала она. - То, что от него осталось. Крест поставили через год. Мама поставила, и Белова, и Ахметова. Сами. Без разрешения. Его три раза пытались убрать, но мужики с рыбзавода приходили и ставили обратно. Потом перестали убирать.

Я ничего не сказал.

- Ты бледный, - сказала она.

- Укачало.

Она посмотрела на меня. Долго. Я видел, как она хочет что-то спросить. Не спросила.

- Поехали, - сказала она. - Мама ждёт.

На въезде в посёлок, на бетонном заборе рыбзавода, большими буквами краской было написано одно слово. Буквы были старые, выцветшие, потом по ним прошлись ещё раз, свежей краской, красной, и ещё раз, и ещё. Видно было слои. Как годовые кольца.

Наша фамилия.

И ниже, мельче, другой рукой: "Убийцы".

Она проехала мимо, не сбавляя скорости. Я смотрел на забор, пока он не кончился.

- Я предупреждала, - сказала она, не поворачивая головы.

- Да.

- Не говори никому, как тебя зовут.

- Я не говорю.

- Я заметила, - сказала она.

* * *

Дом стоял у самой воды. Синий, двухэтажный, с белыми наличниками, с высоким крыльцом. Перед домом огород, картошка и лук, и столб с бельевой верёвкой. На верёвке сушились наволочки. Ветер их надувал, как паруса.

На крыльце стояла женщина.

Я видел её сразу. Маленькая, крепкая, в синем фартуке поверх цветастого платья, в резиновых сапогах. Седые волосы, короткие, как у дочери, только светлые. Лицо обветренное, тёмное от солнца и ветра. Руки в муке. Она стояла и смотрела на машину. Не спускалась. Ждала.

Громова заглушила двигатель. Сидела. Не выходила.

- Ирина, - сказал я.

- Сейчас.

Она сидела. Руки на руле. Смотрела на мать через лобовое стекло. Женщина на крыльце смотрела на неё. Девять лет, подумал я. Они не виделись девять лет. А теперь между ними двадцать метров огорода, и ни одна не может их пройти.

Я вышел первым. Обошёл машину. Открыл заднюю дверь. Взял переноску с Приставом. Пристав возмущённо мяукнул. Я пошёл к крыльцу.

Женщина смотрела, как я иду. Я поднялся на три ступеньки. Остановился на нижней. Поставил переноску.

- Здравствуйте, - сказал я.

- Здравствуй, - сказала она. Голос был низкий, с хрипотцой, как у дочери. - Охранник?

- Да.

- А чего с руками?

- Обжёг.

- Где?

- На пожаре.

Она посмотрела на мои руки. Потом на брови. Потом мне в лицо. Глаза у неё были светлые, жёлтые, как у Ирины. Точно такие же. Только старше. И в них было то, чего нет в Ирининых. Что-то спокойное. Как море в штиль.

- Как звать? - спросила она.

- Павел.

- А по фамилии?

Я знал, что она спросит. Я думал об этом всю дорогу. Тысячу двести шестьдесят километров. Я мог сказать любую фамилию. Иванов. Петров. Ирина бы не возразила. Она сама сказала: "Не говори никому".

Позади хлопнула дверца машины. Ирина вышла. Я не обернулся.

- Ледовский, - сказал я.

Ветер хлопнул наволочкой на верёвке.

Женщина стояла на крыльце и смотрела на меня. Лицо у неё не изменилось. Совсем. Только руки, в муке, перестали двигаться. Она до этого вытирала их о фартук. Перестала.

Я стоял на нижней ступеньке. Ждал. Я не знал, чего жду. Может, что она меня ударит. Я бы не стал закрываться. Может, что скажет уйти. Я бы ушёл. Я бы спал в машине у дома. Это я умею.

- Мам, - сказала Ирина за моей спиной. Голос у неё был странный. Детский. - Мам, это...

- Вижу, - сказала женщина.

Она смотрела на меня ещё секунд пять. Потом спустилась на одну ступеньку. Теперь мы стояли почти вровень, хотя она была на голову ниже. Она подняла руку, в муке, и я подумал, что вот сейчас. Я не закрылся.

Она взяла меня за подбородок. Сухими сильными пальцами. Повернула мою голову к свету. Посмотрела на обгоревшие брови. На шрам над левой.

- Молодой, - сказала она. - Совсем. Сколько тебе?

- Тридцать.

- А тогда сколько было?

Я замер.

Она смотрела мне в глаза. Я в её. Она ничего не знала. Не могла знать. Она спрашивала про то, сколько мне было, когда умер её сын, потому что любая мать посчитала бы. Это всё. Это просто арифметика.

- Тринадцать, - сказал я.

Она отпустила мой подбородок. Вытерла руку о фартук. Кивнула.

- Фамилию свою у порога оставь, - сказала она. - У меня в доме фамилий нет. Есть люди, которые едят, и люди, которые не едят. Ты ешь?

- Да.

- Тогда заходи. Шаньги стынут.

Она повернулась и пошла в дом. Не оглядываясь. У двери остановилась. Посмотрела мимо меня. На дочь.

- А ты чего встала? - сказала она. - Девять лет шла, ещё постоишь?

Ирина стояла у машины. Я обернулся. Она стояла, держась за дверцу, и у неё было такое лицо, какого я ещё не видел. Ни на допросах. Ни на переходе. Ни на пожаре. Как будто ей снова было девятнадцать, и она только что выскочила из автобуса.

Потом она отпустила дверцу. Пошла по дорожке через огород. Двадцать метров. Она шла медленно. Поднялась на крыльцо, мимо меня. Остановилась перед матерью.

Они стояли и смотрели друг на друга. Мать на голову ниже. Дочь в сером пальто, мать в фартуке. Одинаковые глаза.

- Похудела, - сказала мать.

- Ты тоже.

- Я старая, мне можно.

Ирина открыла рот. Ничего не сказала. Мать подняла руки, в муке, и положила их ей на щёки. Подержала. Потом притянула к себе. Ирина наклонилась. Уткнулась лицом матери в плечо, в цветастое платье, в муку.

Я поднял переноску с котом и вошёл в дом, мимо них. Чтобы не смотреть. Это было не моё.

* * *

Шаньги были с картошкой. Тёплые. Тамара Ивановна поставила передо мной тарелку с пятью шаньгами и кружку молока. Я съел все пять. Она поставила ещё три. Я съел.

- Ест, - сказала она дочери. С удовлетворением. Как будто это что-то доказывало.

Ирина сидела напротив и не ела. Смотрела в кружку. Глаза у неё были красные.

Кухня была большая, с русской печью, с клеёнкой на столе, с ходиками на стене. У кукушки в ходиках не было головы. На подоконнике стояли банки с рассадой. На стене висели фотографии. Свадьба. Девочка с бантами в первом классе. Мальчик с удочкой.

Я не смотрел на фотографии. Я смотрел в тарелку.

- Спать будешь наверху, - сказала Тамара Ивановна. - В Костиной.

Ирина подняла голову.

- Мам.

- А где ещё? Внизу горница, моя, твоя и кухня. Наверху Костина и чердак. На чердаке он не поместится, там я сушу рыбу.

- Мам. Не в Костиной.

- А чего? Комната стоит. Кровать стоит. Пыль я вытираю. Семнадцать лет вытираю. Пусть человек поспит. - Она посмотрела на меня. - Тебе ведь всё равно где?

- Мне всё равно, - сказал я.

Мне не было всё равно.

Комната была под самой крышей. Скошенный потолок. Окно на море. Кровать, застеленная синим покрывалом. Стол. Стул. Полка с книгами: "Морская практика", "Остров сокровищ", учебник навигации. На стене карта Белого моря, старая, с карандашными пометками. На столе модель парусника, недоклеенная. Стеклянная банка с ракушками.

И фотография. В рамке. На стене над кроватью.

Мальчик лет семнадцати. Рыжеватый, светлоглазый, широкоплечий, с короткой стрижкой. В оранжевом жилете, на фоне моря. Он смеялся, запрокинув голову. Солнце било ему в лицо, и он щурился и смеялся.