Сердце не молчит

Мария Шефер

Сердце не молчит

ГЛАВА 1. НЕ СМЕЙ МЕНЯ СПАСАТЬ

Ирина

Акт приёмки причала № 3, порт "Северный", пос. Каменный Мыс, 20 августа 2010 года: "Замечаний нет. Главный инженер порта Громов Ф. И." Подпись.

В меня стреляли в субботу, в семь утра, а в воскресенье, в семь утра, в мою дверь позвонили.

Я не спала. Я вообще плохо сплю, а после того, как лобовое стекло перед твоим лицом за полсекунды превращается в паутину, сон не идёт совсем. Я сидела на кухне, на подоконнике, с ногами, и смотрела на двор. Двор в Лефортове в семь утра воскресенья похож на заброшенную декорацию: качели, мусорные баки, чья-то "Нива" с прошлогодним листом на дворнике. Пристав спал на холодильнике и время от времени дёргал хвостом, как будто отгонял меня во сне.

Левую руку у меня саднило. Стекло. Ничего серьёзного, четыре пореза на запястье и один на скуле, врач в травмпункте сказал "повезло" таким тоном, будто это я виновата, что мне повезло. Пальто пришлось замочить в тазу. Кровь с серой шерсти отходит плохо. Я это знаю ещё со студенческих времён, когда подрабатывала в морге санитаркой, но это к делу не относится.

Звонок повторился. Коротко, один раз. Вежливо.

Я слезла с подоконника и взяла со стола табельный. Это было глупо. Люди, которые хотят тебя убить, не звонят в дверь в семь утра воскресенья. Они стреляют через лобовое стекло, когда ты тормозишь у Генпрокуратуры, чтобы занести бумажку, которую никто не хотел у тебя брать. Но рука сама взяла. Рука у меня умнее головы.

В глазок я увидела плечо.

Это было очень большое плечо в тёмной куртке. Оно занимало весь глазок. Потом плечо отодвинулось, видимо, его хозяин догадался, что я смотрю, и отступил на шаг. Я увидела лицо.

Я узнала его не сразу. Я видела его один раз в жизни, полтора года назад, в зале совета директоров на сорок девятом этаже, где четырнадцать мужчин в одинаковых галстуках сидели вокруг стола, а он стоял у стены. Он единственный не сидел. Я тогда вошла с удостоверением, и все повернули головы, а он не повернул. Он просто перевёл на меня глаза. Светлые, почти прозрачные. И я, помнится, подумала: этот считает выходы. А ещё подумала: охранник. Сын, но охранник. Странная семья.

Младший Ледовский. Павел Викторович.

Я открыла дверь на цепочку.

- Нет, - сказала я.

Он помолчал. Лицо у него было неподвижное, как у человека, которого в детстве долго фотографировали на документы. Небритый. Под глазами тени, как у меня. Куртка в пыли, на ботинках сухая глина. От него пахло бензином и дорогой.

- Доброе утро, - сказал он.

- Нет, - повторила я. - Что бы вы ни хотели, нет. Если это по делу, у меня приёмные часы во вторник и в четверг, с десяти до часу, Технический переулок, вас пропустят по паспорту. Если это от вашего отца, передайте ему, что я благодарна за беспокойство. Если вы пришли извиниться за то, что меня вчера чуть не застрелили, то это не к вам, я пока не знаю, к кому. До свидания.

Я начала закрывать дверь. Он не поставил ногу в проём. Не придержал. Просто стоял и смотрел.

- Вас вчера чуть не застрелили, - сказал он.

- Я в курсе.

- Две пули. Девять миллиметров. Стреляли с мотоцикла, с расстояния четыре метра, справа. Стреляли в голову. Вас спасло то, что вы в этот момент наклонились за телефоном.

Я остановилась.

Этого не было ни в одной сводке. Про телефон я сказала только операм, на месте, и потом в протоколе. Протокол лежал у меня в папке, папка лежала у меня в сейфе. Сейф был у меня на работе.

- Откуда вы знаете?

- Я смотрел запись с камеры на углу Большой Дмитровки, - сказал он. Просто, как говорят "я ел кашу".

- Её изъяли вчера в десять утра.

- В девять пятьдесят восемь я её посмотрел.

Пристав спрыгнул с холодильника и пришёл в прихожую. Он у меня не ходит встречать гостей, он их презирает. Он подошёл к двери, посмотрел сквозь щель на чужие ботинки и сел.

- Павел Викторович, - сказала я. - Вы понимаете, что сейчас разговариваете со следователем? Что всё, что вы говорите, я могу использовать?

- Да.

- Вы только что признались, что получили доступ к доказательствам по уголовному делу раньше следствия.

- Да.

- Ну и?

Он чуть сдвинул голову. Мне показалось, что он думает, как ответить, и выбирает самый короткий вариант.

- Мне поручено вас охранять, - сказал он.

Тут я рассмеялась. Это вышло неожиданно даже для меня. Смех был нехороший, хриплый, от недосыпа и от того, что у меня до сих пор слегка дрожали руки, и я злилась на них за это.

- Кем поручено?

- Отцом.

- Вашим отцом. - Я сняла цепочку. Мне вдруг стало всё равно, я хотела видеть его лицо целиком. - Виктором Андреевичем Ледовским. Основателем холдинга "Ледовский групп". Под которого я, если вы не знаете, копаю. Вашему отцу поручено меня охранять?

- Мне.

- Вам. От кого?

Он посмотрел мимо меня, в глубину квартиры. Я видела, как его взгляд прошёл по прихожей, по кухне, по окну, по двери в комнату. Ровно, быстро, по кругу. Я эту манеру знаю. Так смотрят люди, которые когда-то очень долго жили там, где от этого зависит, вернёшься ли ты вечером.

- От тех, кто стрелял, - сказал он.

- А кто стрелял?

- Не знаю. Пока.

- А ваш отец знает?

Пауза. Короткая, но я её отметила. Я двенадцать лет на допросах. Паузы - это моя профессия.

- Я не знаю, что знает мой отец, - сказал он.

Это была правда. Это было видно. И от этого мне почему-то стало ещё злее.

- Значит, так, - сказала я. - Слушайте внимательно, я повторять не буду. Я майор юстиции. Я семнадцатый год занимаюсь делом, по которому ваша семья проходит как... В общем, проходит. Если мне понадобится охрана, у меня есть государство, оно обязано меня охранять по закону, там целая статья, могу прислать номер. Если мне понадобится охрана от вашей семьи, я её тоже попрошу у государства. Охраняться у Ледовских от тех, кто стреляет в меня из-за Ледовских, я не буду. Это всё равно что лечиться у отравителя. Понимаете?

- Понимаю.

- Не смей меня спасать, - сказала я. Я не знаю, почему на "ты". Вылетело. - Ни ты, ни твой отец, ни ваш холдинг. Никто. Всего хорошего.

И закрыла дверь.

Я постояла, прислонившись к ней спиной. Пристав посмотрел на меня снизу с выражением глубочайшего презрения, встал и ушёл на кухню. Я слушала. Лифт не поехал. Шагов по лестнице тоже не было.

Через минуту я снова посмотрела в глазок.

Он сидел на ступеньках. На верхней, напротив моей двери, спиной к стене, так, чтобы видеть и лифт, и лестницу вниз, и лестницу вверх. Руки на коленях. Глаза открыты. Он не смотрел в телефон. Он вообще ничего не делал. Просто сидел, как сидят на остановке, когда автобус придёт через час и это не страшно.

- Ну и пожалуйста, - сказала я вслух.

Пристав на кухне что-то уронил.

* * *

В девять я сварила кофе. Растворимый, из банки, в которой осталось на две ложки. Посмотрела в глазок. Сидел.

В десять мне позвонил Ваня Кудрин, мой напарник, капитан юстиции, двадцать восемь лет, сто килограммов доброты и четыре монитора на столе. Он спросил, жива ли я, и не нужно ли мне чего-нибудь, например, пиццы, у него как раз акция. Я сказала, что жива и что пиццы не нужно. Потом спросила, кто вчера изымал запись с камеры на Большой Дмитровке. Он сказал, что опера с Петровки, и что запись хреновая, номер у мотоцикла заклеен, шлем чёрный, куртка чёрная, перчатки чёрные, рост средний, телосложение среднее.

- А время изъятия? - спросила я.

- Десять ноль пять. А что?

- Ничего. Ваня, посмотри, кто имел доступ к той камере до изъятия. Владелец, обслуживающая компания, кто угодно.

- Ирин Фёдоровна, сегодня воскресенье.

- Я в курсе.

- Понял, - вздохнул Ваня. Он всегда так вздыхает, когда я говорю "я в курсе". Он говорит, что у меня эта фраза звучит как "расстрелять". - Ещё что-нибудь?

- Нет.

Я положила телефон. Посмотрела в глазок. Сидел. Не двигался. Мне показалось, что он даже не моргнул за всё это время, хотя с такого расстояния, конечно, не разглядеть.

В одиннадцать мне стало стыдно, и я на это разозлилась.

Я ничего ему не должна. Я его не звала. Он взрослый человек, в армии, наверное, сидел и не так. Охранник. Сын, охранник, пёс на коврике. Пусть сидит хоть до вторника, у меня приёмные часы во вторник. Я вымыла чашку. Вытерла. Поставила на полку. Сняла с полки, налила воды из фильтра. Поставила на стол. Посмотрела на неё.

Это не забота. Это санитарные нормы. Если он грохнется в обморок от обезвоживания у меня на площадке, соседи вызовут скорую, а скорая вызовет полицию, а полиция найдёт у меня в квартире следователя, которого вчера пытались застрелить, и сына фигуранта на лестнице. Мне этого не надо.

Я открыла дверь.

Он поднял голову. Не вскочил. Посмотрел на меня, потом на чашку.

- Пей, - сказала я.

Он встал. Это было как если бы встал шкаф. Взял чашку. Пальцы у него были большие, с белыми шрамами на костяшках, и чашка в них казалась кукольной. Выпил в три глотка и вернул.

- Спасибо.

- Это не забота, - сказала я. - Это санитарные нормы.

- Понял.

- Ты собираешься тут сидеть до ночи?

- Да.

- А потом?

- Потом ночь.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Лицо у него ничего не выражало, совсем ничего, но мне вдруг показалось, что он не шутит, а просто сообщает факт, как сообщают прогноз погоды.

- У тебя есть работа? - спросила я. - Холдинг, служба безопасности, всё такое. Совещания. Подчинённые. Ты не можешь сидеть на лестнице в Лефортове.

- Могу, - сказал он. - Я начальник.

Это было так неожиданно, что я чуть не засмеялась. Чуть. Удержалась. Я хорошо держусь, это у меня профессиональное.

- Слушай, Ледовский, - сказала я. - Давай без дураков. Чего ты хочешь? На самом деле. Не "мне поручено". Твой отец хочет знать, что я нашла? Хочет, чтобы ты был рядом и видел мои бумаги? Это я понимаю. Это нормальная схема. У меня таких было три за семнадцать лет. Один предлагал деньги, один предлагал работу в Генпрокуратуре, а один просто сломал мне машину. Ты какой по счёту?

Он долго молчал. Я ждала. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то поехал на лифте вниз, и он, не поворачивая головы, проводил звук глазами.

- Четвёртый, - сказал он наконец. - Я не буду смотреть твои бумаги.

- Почему?

- Потому что я не хочу знать, что там.

Он сказал это тихо и как-то странно, и я поняла, что это тоже правда. Только я не поняла, какая.

- Иди домой, Павел Викторович, - сказала я. - Пожалуйста.

- Нет.

Я закрыла дверь.

* * *

Он просидел там весь день.

Я делала вид, что работаю. Разложила на полу в комнате копии из коробки номер семь, той, где показания свидетелей 2010 года. Я знаю их наизусть. Я могу процитировать любой протокол с любого места, как другие цитируют "Евгения Онегина". Крановщик Белов, погиб. Сварщик Ахметов, погиб. Подсобник Ковалёв, погиб. Подсобник Громов Константин Фёдорович, семнадцать лет, учащийся, работал на причале по временному договору на летних каникулах. Погиб.

Свидетели: двадцать два человека. Все видели, как причал пошёл вниз. Никто не видел, как его принимали. Акт приёмки подписан главным инженером порта, моим отцом. Подпись настоящая, сказала экспертиза 2010 года. Мой отец на суде сказал, что не подписывал. Ему дали пять лет. Он умер на третьем году, в колонии под Архангельском, одиннадцатого марта, сердце. Ему было пятьдесят четыре.

Сроки давности по этому делу истекли в двадцатом году. Посадить за причал уже нельзя никого. Я это знаю лучше всех. Я пятнадцать раз писала об этом в рапортах, когда меня спрашивали, зачем мне всё это. Мне не надо никого сажать. Мне надо, чтобы под словами "Громов Ф. И., виновен" кто-то написал "невиновен". Чтобы мать, когда идёт в магазин, перестала опускать глаза. Чтобы на памятнике у Кости на кладбище в Каменном Мысе кто-то стёр то, что написали баллончиком в одиннадцатом году. "Сын убийцы". Его закрасили. Но если знать, где смотреть, буквы видно до сих пор.

Две недели назад я нашла в архиве Росреестра старый договор, к которому была приложена расписка одного человека. Почерк на расписке был мне знаком. Я семнадцать лет смотрю на этот почерк. Это почерк, которым на акте приёмки написано "Громов Ф. И.". Только расписка подписана другой фамилией.

В пятницу я отвезла запрос в Генпрокуратуру, чтобы получить образцы. Никто не хотел у меня его брать. В субботу утром я повезла его снова.

В воскресенье на моей лестнице сидел сын того, кто в 2010 году был генеральным директором.

Я сидела на полу среди бумаг и думала, что всё это не может быть совпадением. А потом думала, что всё может. А потом не думала ничего, потому что Пристав лёг мне на колени, как на подушку, и замурчал. Он никогда так не делает. Я посмотрела на него с подозрением. Он смотрел на дверь.

В восемь вечера я заказала еду. Китайскую, лапшу в коробке. Курьер позвонил снизу, я открыла и стала ждать у двери. Когда лифт пришёл, я посмотрела в глазок. Он стоял. Он стоял между мной и лифтом, и курьер, маленький парень в жёлтой куртке, вышел из кабины и уткнулся взглядом ему в грудь.

Он что-то сказал курьеру, очень тихо. Взял пакет. Посмотрел в пакет. Посмотрел на курьера. Тот кивнул, быстро-быстро, и уехал вниз, не дожидаясь, пока ему откроют.

Он постучал. Два раза.

- Ты что, проверил мою лапшу? - спросила я через дверь.

- Да.

- И как?

- Лапша.

Я открыла. Он протянул пакет. Я взяла и посмотрела на него. Двенадцать часов на лестнице. Ни телефона, ни книги. У него даже позы не поменялись. Только тени под глазами стали глубже.

- Ты ел? - спросила я.

Я не знаю, зачем я это спросила. Я двенадцать лет на допросах, я никогда никого не спрашиваю, ел ли он. Я спрашиваю, где он был в ночь с пятого на шестое и почему у него на ботинках кровь потерпевшего.

- Нет, - сказал он.

Я стояла с пакетом. Он стоял. Пристав вышел в прихожую, сел у моей ноги и уставился на него.

- Ладно, - сказала я. - Это санитарные нормы. Половина. На лестнице. Я тебе вынесу. В квартиру ты не войдёшь.

- Понял.

Я разложила лапшу на две тарелки. Подумала. Положила ему больше, потому что он больше. Это тоже санитарные нормы, если вдуматься. Вынесла ему тарелку и вилку. Он сел обратно на ступеньку, поставил тарелку на колено и стал есть. Медленно, аккуратно, ни одной капли соуса мимо.

Я сама не знаю, почему села на порог. Дверь осталась открытой. Мы ели молча, я в проёме своей двери, он на лестнице, в трёх метрах. Пристав вышел на площадку. Я хотела его загнать, он у меня никогда не выходит на площадку, он там всё ненавидит. Он прошёл мимо меня, подошёл к Ледовскому, обнюхал ботинок с глиной и лёг на него. Прямо на ботинок. Всеми своими восемью килограммами серого презрения.

Ледовский посмотрел вниз. Поставил тарелку. Протянул руку и очень осторожно, одним пальцем, почесал кота за ухом.

Пристав замурчал.

- Предатель, - сказала я.

- Он умный, - сказал Ледовский.

- Он бывший уличный. Он никого к себе не подпускает. Его даже ветеринар трогает только в перчатках.

- Он умный, - повторил он.

Я посмотрела на них. Большой молчаливый человек на ступеньках, кот у него на ботинке. Лампа на площадке мигала. Где-то этажом выше играло радио.

- Где ты был вчера утром, Ледовский? - спросила я.

Он поднял глаза.

- В Костроме. На берегу Волги. У брата.

- В семь утра?

- Спал. Брат подтвердит. И семь человек. И собака.

- А вечером?

- Отец приехал. Дал мне фотографию вашей машины. Сказал: "Поедешь к ней. Завтра. Будешь её охранять".

- И ты сразу поехал.

- Нет. Утром. В три. Ехал четыре часа. Пробок не было.

Он отвечал, как на допросе. Коротко, по делу, без лишнего. Хороший свидетель. Таких мало.

- А что ещё сказал твой отец? - спросила я.

И вот тут он замолчал. Не так, как молчал весь день, ровно и спокойно. По-другому. Что-то двинулось у него в лице, совсем немного, как двигается вода, когда под ней проходит рыба. Он смотрел на кота. Потом сказал:

- Что ты его посадишь.

- Твоего отца?

- Да.

- И он прислал тебя меня охранять.

- Да.

Я поставила тарелку на порог.

Я семнадцать лет думала о Викторе Ледовском. Я знаю его биографию лучше, чем свою. Год рождения, первый кооператив, первая стройка, первый суд, жена, умершая в две тысячи втором, четверо детей, награды, интервью, привычки, болезни. Я знаю, что ему дали полгода. Я знаю, что он был на открытии причала. Я видела фотографии: он перерезает ленточку, рядом заместитель по строительству, рядом губернатор, а сзади, у края кадра, на всех снимках, мой отец. Он там единственный без улыбки. У него лицо человека, который сейчас закричит.

Я думала о Ледовском всякое. Но никогда не думала, что он может прислать ко мне сына. Чтобы я дожила до того дня, когда смогу его посадить.

- Почему? - спросила я.

Он покачал головой. Один раз.

- Я не знаю, - сказал он. - Спроси у него.

- Спрошу, - сказала я. - Обязательно. Под протокол.

Я встала, взяла обе тарелки и вилки. Пристав не пошевелился. Он лежал на ботинке и мурчал, как трактор.

- Пристав, домой.

Пристав закрыл глаза.

Ледовский осторожно, двумя руками, поднял кота с ботинка, как поднимают что-то хрупкое, и протянул мне. Кот висел у него в руках, как тряпка, и мурчал. Я взяла его. Он был тёплый.

- Спокойной ночи, Ирина Фёдоровна, - сказал Ледовский.

Он знал моё отчество. Ну конечно. Он знал всё. Он смотрел запись с камеры за семь минут до изъятия.

- Я позвоню в полицию, - сказала я. - Скажу, что у меня на лестнице посторонний.

- Хорошо.

- Они тебя заберут.

- Нет, - сказал он. Без всякой угрозы. Как "дождя не будет".

Я закрыла дверь. Заперла на оба замка. Постояла. Пристав у меня на руках вывернулся, спрыгнул и сел у двери, лицом к ней, как часовой.

В полицию я не позвонила.

Я легла в половине второго. Лежала и смотрела в потолок. Слушала тишину на лестнице. Её было очень много, этой тишины. Я никогда раньше не замечала, сколько тишины умещается на лестничной площадке девятиэтажки в Лефортове, если за дверью сидит человек, который не двигается.

В три часа ночи что-то зашуршало. Я села в кровати. Сердце колотилось. Прислушалась. Шаги. Медленные. Вниз по лестнице. Хлопнула дверь подъезда.

Ушёл, подумала я. Ну вот. Ушёл. И почему-то совсем не обрадовалась.

Я встала и пошла к окну. Во дворе, под единственным горящим фонарём, стояла большая тёмная фигура. Она обошла двор по кругу. Медленно. Посмотрела на каждую машину, наклонилась к одной, заглянула под днище. Посмотрела на окна. На моё окно. Я отшатнулась. Потом подумала, что это глупо, у меня темно, и снова подошла.

Он вернулся к подъезду. Через минуту я услышала шаги наверх. Медленные. Потом стало тихо.

Я посмотрела в глазок. Сидел.

Я пошла на кухню и долго стояла у окна, курила в форточку и думала, что за семнадцать лет меня пытались купить, запугать, уволить и вчера застрелить. Но никто ни разу не пытался вот так. Просто сидеть.

Это была самая неприятная тактика из всех, что я видела.

Я потушила сигарету. Достала из шкафа старый плед, тот, что мама прислала мне посылкой три года назад и который я так ни разу и не развернула. Он пах домом, морем и шерстью. Я открыла дверь.

Он поднял голову.

Я бросила ему плед. Он поймал не глядя.

- Санитарные нормы, - сказала я. - На лестнице ночью холодно. Ты мне тут нужен живой. Как свидетель.

- Свидетель чего?

- Пока не знаю, - сказала я. - Но у тебя лицо свидетеля. Я таких видела.

Он посмотрел на плед. На вышитую в углу маминой рукой синюю рыбу. Потом на меня. И мне показалось, на одну очень короткую секунду, что я попала. Не знаю во что. Но попала.

- Спокойной ночи, Ледовский.

- Выходов два, - сказал он вдруг.

- Что?

- В подъезде два выхода. Основной и через подвал. Подвал не заперт. Утром скажу управляющей.

- Ты всегда считаешь выходы?

- Да.

- Зачем?

Он подумал.

- Чтобы знать, как уйти.

- А ты собираешься уходить?

- Нет, - сказал он и завернулся в мамин плед.

Я закрыла дверь и впервые за двое суток уснула. Сразу. Как в воду.

ГЛАВА 2. ВЫХОДОВ ТРИ

Паша

Обстановка. Подъезд: два выхода, подвал не заперт. Квартира: третий этаж, окна во двор, пожарной лестницы нет. Объект курит на кухне в форточку. Объект не спит.

Я проснулся в шесть. Значит, спал два часа. Хватает.

Плед пах морем. Не так, как пахнет море на открытках. Так, как оно пахнет на самом деле, в северном посёлке, где ветер с воды приносит рыбу, мазут, мокрое дерево и соль. Я знаю этот запах. Я не хотел его знать. В углу пледа синими нитками была вышита рыба. Неровно. Вышивала женщина, которая шьёт быстро и не любит переделывать.

Я сложил плед вчетверо, потом ещё раз, и положил на коврик у её двери.

Отец дал мне фотографию в субботу вечером, на Волге, у костра, под рябиной. Я на неё посмотрел один раз. Больше не надо было. Серое пальто, короткие тёмные волосы, сигарета, пятно на рукаве. Я не видел её полтора года, с того январского утра на сорок девятом этаже. И семнадцать лет до этого.

Отец сказал: "Северный порт, ты не знаешь".

Я знаю.

* * *

Мне было тринадцать. Это был август. Мама умерла восемь лет назад, Серёжа учился в Лондоне, Олег был на каких-то сборах, Свете было девять, её оставили с няней. Отец взял меня с собой, потому что больше было некуда, и потому что ему сказали, что мальчику нужен воздух.

Воздух там был. Его было очень много, белого, холодного, с солью. Я никогда раньше не видел такого неба. Оно было везде, даже под ногами, потому что вода отражала его целиком.

Был праздник. Оркестр, губернатор, флаги, красная лента на причале. Люди пришли семьями, с детьми, с бабушками, с собаками. Новый причал, новый порт, новая работа на тридцать лет. Рабочие стояли в оранжевых жилетах рядом со своими жёнами. Кто-то продавал пирожки с треской. Мне дали один. Он был горячий. Я его не доел.

Дальше я помню кусками. Как будто кто-то вырезал из киноплёнки середину и склеил края.

Вагончик. Синий, строительный, с решёткой на окне. Я зашёл за него, потому что за вагончиком был обрыв и с обрыва было видно, как под причалом ходит вода. Окно было на уровне моего лица. Внутри горел свет.

Голос на причале. Кто-то кричал, хрипло, срываясь: "Уберите людей! Уберите людей с причала! Вы что, не понимаете?" Я видел его. Высокий, в синей куртке, без шапки, седой ёжик. Его держали за руки двое в чёрном.

Скрип. Длинный, низкий, как будто кто-то очень большой застонал под водой.

Тишина. Потом крик. Потом очень много крика.

Это всё. Больше я об этом не думаю. Я научился. Это как с болью: можно смотреть на неё, а можно смотреть рядом с ней. Я смотрю рядом.

Вечером я разговаривал с одним человеком в милицейской форме, в маленьком кабинете с портретом на стене. Ночью ко мне в гостиницу пришёл отец. Утром мы улетели. Меня посадили в машину раньше всех, и я смотрел через стекло, как на берег, где лежали брезентовые свёртки, бежит девушка в сером пальто, и как её держат, и как она вырывается и кричит что-то, что не было слышно через стекло.

Ей было лет девятнадцать. Короткие тёмные волосы. Она кусала руку тому, кто её держал.

Через пятнадцать лет она вошла в зал на сорок девятом этаже и показала удостоверение.

Я её узнал. Я тогда даже немного выпрямился. Серёжа потом спросил, что со мной. Я сказал, что ничего.

* * *

В семь сорок она вышла из квартиры. Остановилась на пороге. Посмотрела на плед на коврике. Посмотрела на меня. Лицо у неё было серое, с полосой от подушки на щеке.

- Ты всё ещё здесь, - сказала она.

- Да.

- Сколько ты спал?

- Два часа.

- Я четыре, - сказала она с некоторым удивлением, как будто это я был виноват.

Она подняла плед, бросила его в квартиру, не глядя, и заперла дверь. Пристав сказал ей что-то изнутри, громко и с упрёком. Она сказала ему "сам такой".

Я пошёл впереди. Она хотела возразить. Не стала.

Внизу, у подъезда, она достала сигарету и зажигалку. Старую латунную, с якорем. Я видел, как у неё дрогнули пальцы на колёсике. Пламя появилось с третьего раза. Она прикурила, сделала затяжку и посмотрела на меня через дым.

- Машину мою забрали на экспертизу, - сказала она. - Я езжу на метро. Ты тоже поедешь на метро?

- Нет.

- Я так и думала.

- Я поеду на машине. Ты тоже.

- Я не сяду к тебе в машину.