Сердце не молчит

- Хорошо, - сказал я.

Она поехала на метро. Я поехал на машине. Я был у входа в Следственное управление на шесть минут раньше неё. Она вышла из метро "Бауманская", увидела меня, остановилась и некоторое время смотрела. Потом сказала что-то короткое. По губам: "Скотина". Я не обиделся. Это было по существу.

Технический переулок, два. Здание старое, кирпичное, к нему пристроен новый корпус. Я обошёл квартал, пока она работала. Выходов из здания три: главный, служебный во двор и через пристройку, где столовая, на соседнюю улицу. Камеры на главном и на служебном. На пристройке камеры нет. Через дорогу кофейня, витрина на всю стену, хороший обзор на главный вход. Напротив служебного выезда стоянка, четыре машины без водителей, одна с водителем, серая "Октавия", московские номера, водитель курит и смотрит в телефон.

Я записал номер. Позвонил Грише. Гриша перезвонил через сорок минут: машина такси, водитель ждёт заказ, всё чисто.

В двенадцать я сел в кофейню у витрины. Взял воду.

Мне позвонил Серёжа. Я взял.

- Ты где? - спросил брат.

- В Москве.

- Отец сказал, что отправил тебя к Громовой. - Пауза. Серёжа не умеет делать паузы, у него не хватает терпения. Он научился за последний год, с тех пор как у него родилась Таня. Но всё равно выходит слишком громко. - Паш. Это серьёзно? Её вчера чуть не убили. Это не наше дело. Если отец что-то знает, пусть идёт в полицию. Ты зачем туда полез?

- Мне поручено.

- Кем? Он умирает. Он теперь всё время что-то поручает. Вчера он поручил Олегу научить Тима играть в шахматы. Олег не умеет играть в шахматы.

- Я знаю.

- Паш.

- Да.

- Ты мне скажешь, в чём дело?

Я посмотрел на вход. Из двери вышли двое в форме, закурили, разошлись.

- Нет, - сказал я.

Серёжа помолчал. Потом сказал: "Ладно". Он всегда так говорит. Он не обижается. Он знает, что у меня бывает "нет", и что это не про него.

- Береги себя, - сказал он. Раньше он так не говорил. Это тоже с Тани.

- Принял.

Потом пришло голосовое от Олега. Голосовые теперь шлёт вся семья, это Олег всех научил. Две минуты сорок секунд. Олег рассказывал, что Соня видела Громову по телевизору в восемнадцатом году, что она тогда сказала, что у этой женщины лицо человека, который не спал с детского сада, и что если я её охраняю, то должен знать: у неё наверняка нет еды в холодильнике, у таких никогда нет. В конце Олег сказал: "Паш. Если что, звони. Я всегда беру трубку".

Он правда всегда берёт.

Потом пришло голосовое от Наташи, с Олегова телефона. Девять секунд. "Паша. Это Наташа. Ты когда умрёшь? Викторыч говорит, не скоро. Ладно. Отбой".

Я прослушал его три раза.

Потом я открыл сообщение, которое пришло в субботу вечером, через час после того, как отец ушёл от костра. С незнакомого номера. Фотография, без текста. Светло-серая папка на белом мраморном полу, завязки, на папке красивым ровным почерком три буквы. Мои.

Номер Гриша пробил ещё в воскресенье утром, пока я сидел на лестнице. Сим-карта оформлена на женщину, которая умерла в две тысячи девятнадцатом году. Последний раз включалась в Мордовии, в районе посёлка, где находится женская колония общего режима.

Я знаю, кто сидит в этой колонии. Восемь лет. Мои братья знают её с детства. Я знаю её с тех пор, как она в девятнадцать лет сказала мне на лестнице, что я похож на собаку, которую забыли отвязать.

Я не ответил. Я закрыл сообщение и смотрел на вход.

Карина Вишневская никогда ничего не делает просто так. Если она прислала мне фотографию папки, значит, папка у неё есть. Если папка у неё есть, значит, она знает, что в ней. А в ней может быть только одно. Потому что во всей моей жизни есть только одна вещь, которую стоит класть в папку.

Семнадцать лет, подумал я. Ну и что. Я смотрю рядом.

* * *

Она вышла в восемь двадцать вечера. Одна. С сумкой через плечо и пакетом документов под мышкой. Очень маленькая на фоне этого кирпичного здания. Остановилась, закурила. Посмотрела по сторонам и сразу нашла меня в витрине кофейни. Ничего не изобразила лицом. Пошла к переходу.

Я вышел.

Переход там нерегулируемый. Технический переулок узкий, машины ездят медленно, кроме тех, кто срезает с Бауманской. Она шла не торопясь, прижимая папку, и смотрела в телефон. Я был в восьми метрах сзади. Слишком далеко. Я это понял, ещё когда выходил. Надо было ближе. Она не любит, когда близко. Я решил, что восемь метров - это компромисс.

Это была ошибка.

Звук был правильный, раньше картинки. Двигатель на высоких оборотах, слишком высоких для переулка. Чёрный седан, без номеров спереди, с выключенными фарами, вышел из-за припаркованной "Газели" справа и пошёл на переход. Не тормозя. Набирая.

Она подняла голову. Я видел, как она подняла голову. Она увидела. Она не побежала. Люди почти никогда не бегут. Они замирают. Это у нас от животных, которые надеются, что их не заметят.

Восемь метров.

Я не помню, как пробежал их. Помню только её локоть у себя в ладони, очень тонкий. Я рванул назад, на себя, развернулся спиной к машине и упал вместе с ней на капот припаркованной "Газели", накрывая. Что-то ударило меня по ноге, вскользь. Ветер прошёл по спине. Визг резины. Двигатель ушёл в сторону Бауманской. Номера сзади не было тоже.

Тишина.

Где-то посыпалось стекло: седан снёс зеркало у "Газели". Кто-то закричал в окно второго этажа. Папка лежала на асфальте, листы разлетелись по переходу, ветер гнал их к бордюру.

Она лежала подо мной, на капоте, и не двигалась.

- Ирина Фёдоровна, - сказал я.

Она не ответила. Я приподнялся на руках. Посмотрел. Глаза открыты. Дышит. Зрачки нормальные. На лбу ссадина, свежая, у брови. Губа прикушена. Руки целы, она вцепилась мне в куртку двумя кулаками и держала.

- Ирина.

Она моргнула. Потом её лицо изменилось. Оно стало очень злым. Я раньше никогда не видел, чтобы лицо становилось таким злым так быстро.

- Слезь с меня, - сказала она.

Я слез. Протянул руку. Она её не взяла. Сползла с капота сама, ноги у неё подогнулись, она схватилась за зеркало "Газели", и оно отвалилось у неё в руке. Она посмотрела на зеркало. Бросила его на асфальт.

- Я тебе сказала, - проговорила она. Голос дрожал, и она злилась на голос. - Я тебе вчера сказала. Не смей меня спасать. Ты слышал? Не смей. Ты что, глухой? Тебе твой отец что сказал? Охранять? Ты не охранял, ты... ты на меня упал, ты меня чуть не...

Она замолчала, потому что воздуха не хватило.

Я пошёл собирать листы.

Их было сорок семь. Я считал. Я собрал все, кроме одного, который улетел под колесо "Газели". Достал его. Это был протокол допроса. Пожелтевшая ксерокопия. Две тысячи десятый год. Свидетель Ахметова Гульнара, жена сварщика. Я не читал. Я видел только шапку. Не надо было читать.

Я сложил листы ровно, обстучал о колено, подал ей. Она смотрела на меня. Губа у неё кровила.

- Ты прочитал? - спросила она.

- Нет.

- Почему?

- Я сказал, что не буду.

Она взяла папку. Прижала к груди. Посмотрела на переход. На чёрные полосы резины на асфальте. На место, где стояла. Дальше, чем я думал. Если бы я был на пятнадцать сантиметров дальше, я бы не дотянулся. Она, кажется, посчитала то же самое. Я видел, как она считает. У неё хорошо получается.

Её начало трясти.

Это начинается снизу. Сначала колени. Потом руки. Потом зубы. Тело всегда понимает позже головы. Она стояла посреди Технического переулка, в сером пальто, с папкой, и тряслась, и пыталась достать сигарету из пачки, и пачка выскальзывала из пальцев.

Я забрал у неё пачку. Достал одну сигарету. Вложил ей в пальцы. Она смотрела на меня, не понимая. Я достал из её кармана зажигалку. Чиркнул. С первого раза.

Она прикурила. Затянулась. Закашлялась. Затянулась ещё раз.

Пачку я убрал себе в карман.

- Отдай, - сказала она.

- Одну, - сказал я. - Потом ещё одну. Через час.

- Ты... ты охренел?

- Да.

Она посмотрела на меня. Долго. Сигарета у неё в пальцах дрожала, и пепел падал на пальто. Потом она засмеялась. Как вчера, хрипло, нехорошо, сквозь зубы, и у неё по щеке поползла слеза, одна, и она её не вытерла, потому что не заметила.

- Отдай мою зажигалку, - сказала она. - Это отцовская.

Я отдал. Сразу. Она удивилась.

- А сигареты?

- Нет.

- Почему зажигалку отдал, а сигареты нет?

- Зажигалка отцовская, - сказал я.

Она смотрела на меня долго. Где-то вдалеке завыла сирена. Кто-то из окна второго этажа уже вызвал. Наряд будет через шесть минут, если ехать с Бауманской. Через девять, если с Лефортова.

- Кто ты такой, Ледовский? - спросила она тихо.

Я не знал, что ответить. У меня на этот вопрос нет короткого ответа. А длинные я не говорю.

- Начальник службы безопасности, - сказал я.

- Это не ответ.

- Других нет.

Она докурила до фильтра. Посмотрела на фильтр. Посмотрела на мой карман, где лежала пачка.

- У меня завтра планёрка в девять, - сказала она. - Потом совещание у начальника. Потом допрос в два. Ты собираешься всё это время сидеть в кофейне?

- Да.

- Тебя там уже запомнили.

- Да. Девушка за стойкой спросила, не жду ли я кого-нибудь.

- И что ты сказал?

- Сказал: да.

Она закрыла глаза. Открыла. Подъехала машина с мигалкой, вышли двое, пошли к нам. Она достала удостоверение раньше, чем они успели спросить.

Пока она разговаривала с полицией, я стоял в двух шагах. Я считал окна. Двадцать четыре окна на этой стороне переулка. В трёх горел свет. В одном стоял человек и снимал на телефон. Я запомнил окно.

Когда полиция уехала, было уже темно. Она стояла у бордюра, держала папку и смотрела на меня.

- Ладно, - сказала она.

- Ладно что?

- Завтра в восемь утра. У меня. Поговорим. По-взрослому. Условия, правила, все дела. Я не говорю "да". Я говорю, что поговорим.

- Принял.

- И ты не будешь спать на лестнице. У меня соседка с пятого этажа уже спрашивала, не мой ли это муж. Я сказала, что это охранник, который сломался.

- Где мне спать?

- В машине. Как все нормальные люди.

- В машине не видно двери.

- Ты... - начала она и замолчала. Потом махнула рукой, как машут на что-то, что невозможно исправить, и пошла к метро.

Я пошёл следом. В двух метрах. Она дважды оглянулась. Ничего не сказала.

В метро она ехала стоя, держась за поручень, прислонившись лбом к руке. Я стоял у соседней двери. На "Авиамоторной" ввалилась компания студентов, громкая, с пивом. Один из них, длинный, в кепке, толкнул её плечом и не извинился. Я посмотрел на него. Он извинился.

Она видела. Она ничего не сказала. Только когда мы вышли, на эскалаторе, она стояла на ступеньку выше, и её голова была на уровне моей, и она сказала, не поворачиваясь:

- Ты всегда так смотришь?

- Как?

- Как будто у тебя в кармане протокол о задержании.

- У меня в кармане твои сигареты.

Она фыркнула. Это был не смех. Но рядом.

У подъезда она остановилась. Посмотрела на моё лицо. Потом ниже, на штанину. Джинсы на левом бедре были разорваны, и под ними кровь. Я не заметил. Седан зацепил.

- Ты ранен, - сказала она.

- Нет.

- Ты ранен, Ледовский. У тебя кровь.

- Царапина.

Она смотрела на кровь. Лицо у неё снова стало злым. Я начинал понимать, что злость у неё - это то место, куда она складывает всё остальное. Как я смотрю рядом с болью. Она злится рядом.

- Заходи, - сказала она.

- Ты сказала, в квартиру я не войду.

- Я передумала. У меня есть аптечка. Это не забота. Это...

- Санитарные нормы, - сказал я.

Она посмотрела на меня. Что-то дрогнуло у неё в углу рта.

- Не умничай, - сказала она. - Ноги вытри.

Квартира была маленькая. Прихожая, кухня, комната. Выходов три: дверь, окно на кухне, окно в комнате. Третий этаж. Окна не годятся. Значит, выход один. Я это запомнил.

В комнате на полу лежали бумаги. Много, ровными стопками, коробки с номерами вдоль стены. Семнадцать коробок. Я не стал смотреть на шапки. Я смотрел на кота.

Пристав вышел из кухни. Увидел меня. Остановился. Потом подошёл и сел на мой ботинок.

- Предатель, - сказала Громова из ванной, гремя аптечкой.

Она обработала мне ногу перекисью, молча, очень ловко, как человек, который много раз обрабатывал чужие раны и не любит, когда при этом разговаривают. Пальцы у неё были холодные. Она наклеила пластырь, большой, крест-накрест. Посмотрела.

- Шрамов у тебя много, - сказала она. Это была не ласка. Это было наблюдение.

- Да.

- Откуда?

- Работа.

- Какая?

Я посмотрел на неё. Она смотрела снизу, сидя на корточках, с перекисью в руке. Лоб в ссадине. Губа прикушена. Глаза светлые, жёлтые, как чай в стакане, если на него падает свет.

- Прежняя, - сказал я.

- Ну и? - спросила она.

Я ничего не ответил.

Она кивнула, как будто записала. Встала. Убрала аптечку.

- Ладно, - сказала она. - Иди. Спи в машине. Завтра в восемь.

Я пошёл к двери.

- Ледовский.

Я остановился.

- Спасибо, - сказала она. Очень тихо. Не глядя на меня. Глядя на кота. - За зажигалку.

Я кивнул и вышел.

Ночью я спал в машине, под окнами, на заднем сиденье, сидя. Дверь подъезда было видно. Её окно было видно. Свет на кухне горел до трёх. Потом погас.

В три ноль две пришло сообщение. С её номера. Я его не давал. Значит, она нашла его сама.

"Сигареты верни".

Я ответил: "Одна в час. Утром".

Через минуту: "Скотина".

Потом, ещё через минуту: "Ногу не мочи".

Я положил телефон на колено и смотрел на тёмное окно. До утра.

ГЛАВА 3. КОНФЛИКТ ИНТЕРЕСОВ

Ирина

Из протокола осмотра места происшествия, 20 августа 2010 года: "Сваи причала № 3 в количестве 46 штук... на момент осмотра 31 свая разрушена, 15 находятся под водой и осмотру не подлежат".

В восемь ноль-ноль он постучал. Два раза. Не позвонил, постучал. Как будто кнопку звонка он уже израсходовал.

Я открыла и сказала:

- Садись. Там. Нет, не там, там Пристав. Вон на табуретку.

Он сел на табуретку. Табуретка у меня старая, ещё хозяйская, и под ним она тихо застонала, как живая. Пристав спрыгнул с подоконника и устроился у него в ногах. Я поставила перед ним чашку с водой. Он кивнул. Я поставила перед собой кофе. Он посмотрел на кофе.

- Это тоже нельзя? - спросила я.

- Можно.

- Спасибо, господин начальник.

Я достала из ящика лист бумаги в клетку и ручку. Положила перед собой. Я всегда так делаю на допросах, даже если ничего не записываю. Это дисциплинирует. Меня, а не допрашиваемого.

- Значит, так, - сказала я. - Давай сначала, по порядку. Ты мне не нужен. Я тебе это уже говорила. Но вчера какой-то урод попытался размазать меня по переходу у моей же работы, а в субботу какой-то другой урод, или тот же самый, стрелял мне в голову. Получается, что кто-то очень не хочет, чтобы я довезла одну бумажку до Генпрокуратуры. А те, кто должен меня охранять по закону, сначала будут три недели решать, кто из них должен, а потом пришлют сержанта на "Ладе", который будет стоять под окнами и спать. Так?

- Так.

- Мне это не нравится.

- Мне тоже.

- Тебя никто не спрашивает. - Я отпила кофе. Он был горький и холодный. Я его так и не допила с вечера, просто подогрела. - Поэтому. Если ты всё равно собираешься сидеть у меня на лестнице, то лучше, чтобы мы с тобой договорились о правилах. Это не значит, что я согласна. Это значит, что я не могу тебя прогнать, а значит, я тебя регламентирую.

- Регламентируй.

Он сказал это без улыбки. Совсем. Мне показалось, что где-то у него внутри что-то улыбнулось, но наружу ничего не вышло. Как бывает у людей, которые долго жили в местах, где улыбаться вредно для здоровья.

Я написала цифру "1" и обвела её кружком.

- Первое. Ты не задаёшь мне вопросов по делу. Никаких. Ни про бумаги, ни про людей, ни про то, куда я еду и зачем.

- Принял.

- Второе. Ты не трогаешь мои бумаги. Не смотришь, не читаешь, не собираешь с асфальта.

- Вчера собирал.

- Вчера не считается, вчера был форс-мажор. Дальше не собираешь.

- Если ветер?

- Пусть уносит.

Он подумал.

- Нет, - сказал он.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Глаза у него были такие светлые, что казались пустыми, но они не были пустыми. Я это уже знала. В них просто ничего не отражалось, что он не хотел, чтобы отражалось.

- Ладно, - сказала я. - Если ветер, собираешь. Не читая.

- Принял.

- Третье. Ты не говоришь своему отцу ни слова о том, что видишь. Ни слова. Где я была, с кем говорила, что ела на обед. Если я узнаю, что ты ему докладываешь...

- Не узнаешь.

- Это значит, что ты не докладываешь, или что я не узнаю?

Он помолчал.

- Не докладываю, - сказал он. - Он не спрашивал. Он сказал только "охраняй". Больше ничего.

Это меня почему-то задело. Я записала. Четвёртое.

- Четвёртое. Ты не трогаешь мои сигареты.

- Нет.

- Что значит "нет"?

- Одна в час, - сказал он. - Ты куришь сорок в день. Ты не спишь, ты пьёшь кофе натощак, у тебя дрожат руки. Ты медленнее реагируешь. Вчера ты увидела машину за две секунды до удара. Если бы ты не курила, увидела бы за три. Это пятнадцать сантиметров.

Я открыла рот. Закрыла.

- Ты посчитал?

- Да.

- Пятнадцать сантиметров.

- Да.

Я смотрела на него и чувствовала, что у меня начинает дёргаться глаз. Это со мной бывает, когда допрашиваемый вдруг выдаёт что-то такое, к чему я не готова. Последний раз это было с одним бухгалтером, который признался в хищении на сорок миллионов, потому что ему надоело, что я так плохо расставляю запятые в протоколе.

- Двадцать в день, - сказала я.

- Двенадцать.

- Пятнадцать.

- Одна в час, - сказал он. - С восьми до восьми. Двенадцать. Ночью ты не куришь. Ночью ты спишь.

- Я не сплю ночью.

- Будешь.

Пристав у него в ногах глубоко и удовлетворённо вздохнул. Я посмотрела на кота. Кот посмотрел на меня. В его жёлтых глазах было написано всё, что он обо мне думает.

- Ладно, - сказала я сквозь зубы. - Двенадцать. Пока. Временно. Под протокол.

Я написала "12" и подчеркнула два раза.

- Пятое. И это главное, Ледовский. Ты меня не спасаешь. Если я не прошу. Никогда. Ты понял? Вчера ты меня спас. Мне не понравилось. Я тебе за это благодарна, но мне не понравилось. Я не люблю, когда меня спасают. Я не позволяю. У меня это в правилах с девятнадцати лет.

Он смотрел на меня очень долго. На лист бумаги. На мою руку с ручкой.

- Нет, - сказал он.

- Ледовский.

- Это не обсуждается, - сказал он. Тихо. И почему-то сразу поморщился, как будто сам себя услышал и ему не понравилось.

- Что? - спросила я.

- Ничего. Это отцовское. - Он помолчал. - Нет. Если машина, я тебя дёргаю. Если выстрел, я тебя кладу. Если пожар, выношу. Ты можешь потом злиться. Можешь кричать. Можешь писать на меня рапорт. Но я тебя дёргаю.

- Почему? - спросила я.

Я не собиралась это спрашивать. Это был вопрос не по делу. Это был, если по-честному, не вопрос следователя, а вопрос женщины, которой тридцать шесть лет и которую никто никогда не дёргал из-под машины. Я сразу пожалела.

Он посмотрел в окно. Во двор, на качели.

- Потому что мне поручено, - сказал он.

Неправда, подумала я. Двенадцать лет на допросах. Это было не то. Но я не стала давить. Я записала: "5. Спасает. Не обсуждается". И посмотрела на эту строчку.

- Шестое, - сказала я. - Ты молчишь.

И вот тут, клянусь, у него в лице что-то случилось. Совсем мало, на долю секунды. Угол рта поехал куда-то в сторону.

- Это я умею, - сказал он.

- Я заметила.

- А мои условия?

- А у тебя есть условия?

- Три.

Я развернула к нему лист. Протянула ручку. Он взял её, посмотрел, как будто взвешивая, и написал внизу, под моими пунктами, очень мелким, ровным, почти печатным почерком. Я смотрела, как он пишет. Он писал медленно. Как пишут люди, которые не любят писать, потому что всё, что написано, остаётся.

"1. Двери мои. 2. Выходы мои. 3. Где ты ночуешь - моё".

- Это всё? - спросила я.

- Да.

- Ты не напишешь "не курить", "спать по восемь часов" и "есть овощи"?

- Это я тебе скажу. Не напишу.

Я посмотрела на лист. Девять пунктов. Шесть моих, три его. Я подумала, что это первый документ в моей жизни, который я составила с Ледовским. И что, если бы мне семнадцать лет назад, на том берегу, сказали, что так будет, я бы этому человеку выцарапала глаза.

Я сложила лист пополам и сунула в карман пальто.

- Насчёт третьего, - сказала я. - Я не перееду ни в какую квартиру твоего холдинга. Ни в какую гостиницу. Ни на какую дачу. Понятно?

- Понятно. Здесь нельзя.

- Почему?

- Один выход. Третий этаж. Напротив дом, двенадцать окон на твою кухню. Подвал открыт. Управляющая сказала, что закроет в четверг. Она это говорит четыре года.

- Откуда ты знаешь, что она говорит это четыре года?

- Она сама сказала.

- Ты разговаривал с моей управляющей?

- Она разговаривала. Я слушал.

Я вдруг представила себе Лидию Петровну с пятого этажа, сухую, с химией и голосом пилы, которая гоняет всех подростков со двора, и как она сорок минут рассказывает этому шкафу о подвале, о трубах, о мэрии и о том, как всё было при Лужкове. А он стоит и слушает.

- Ладно, - сказала я. - Я подумаю.

* * *

На планёрке Сомов смотрел на мой лоб.

Геннадий Павлович Сомов, полковник юстиции, мой начальник, пятьдесят восемь лет, лицо как у бульдога, который знает, где лежат все кости района. Он единственный человек в управлении, которого я уважаю. Он меня не любит, и это у нас взаимно, но он ни разу за двенадцать лет не забрал у меня дело, которое я вела. Даже когда звонили сверху.

Он дождался, пока все выйдут. Потом закрыл дверь.

- Ну? - сказал он.

- Что "ну"?

- Громова. Во вторник в тебя стреляют, в понедельник тебя давят машиной. Что будет в среду, бомба в почтовом ящике? Сядь.

Я села.

- Во вторник ничего не было, - сказала я. - Стреляли в субботу.

- Не умничай. Я тебе оформляю госзащиту. Уже подписал.

- Не надо.

- Это не просьба.

- Геннадий Павлович. Вы прекрасно знаете, что такое госзащита. Ко мне приставят двух парней из управления по защите, которые будут возить меня на работу и обратно на служебной машине, о которой будет знать полгорода, и докладывать обо всех моих передвижениях в журнал, который читает полгорода. Вы знаете, кто знал, что я в субботу в семь утра поеду в Генпрокуратуру?

Сомов молчал.

- Я вам скажу, - сказала я. - Вы. Ваня. Глазов. И дежурная часть, потому что я брала машину. Четыре человека. Если бы я туда ехала на троллейбусе, я бы сейчас не сидела перед вами со ссадиной. Я бы сидела на кладбище. Так что нет, госзащиты не надо. Спасибо.

Он посмотрел на меня тяжело и долго. Потом достал из ящика стола две карамельки, одну положил себе в рот, вторую протянул мне. Я взяла. Это у него вместо пепельницы. Он бросил курить в тридцать лет и с тех пор ест карамель, как другие пьют.

- Глазов? - спросил он тихо.

- Я никого не называла.

- Ты назвала четырёх. Меня можешь вычеркнуть, я тебя двенадцать лет терплю, если бы я хотел тебя убить, давно бы убил. Ваню можешь вычеркнуть, он кроме пиццы ничего не продаёт. Остаются дежурная часть и мой заместитель.

- Я никого не называла, Геннадий Павлович.

- Понятно, - сказал он и захрустел карамелью. - А это кто?

Он развернул ко мне монитор. На мониторе была фотография с камеры наружного наблюдения, со входа в наше здание. Кофейня через дорогу. Витрина. За витриной, у самого стекла, сидел очень большой человек с бутылкой воды и смотрел прямо в камеру. Как будто знал, где она висит. Он, конечно, знал.

- Павел Викторович Ледовский, - сказал Сомов. - Начальник службы безопасности "Ледовский групп". Тридцать лет. Служил. Где служил, в базах не пишут, а когда не пишут, это значит, что лучше не спрашивать. Сын Виктора Андреевича Ледовского, который у тебя в деле проходит как...

- Никак не проходит. Сроки давности.

- Как фигурант. - Он посмотрел на меня поверх очков. - Он сидел здесь с одиннадцати утра до восьми вечера. Вчера. А сегодня с половины девятого. Девушка в кофейне спросила у охраны на входе, кто это и не надо ли вызвать полицию. Охрана спросила у дежурного. Дежурный спросил у меня. Громова. Он тебя пасёт?

- Он меня охраняет.

Сомов перестал жевать.

- Кто?

- Он.

- Сын Ледовского.

- Да.

- Охраняет тебя.

- Да.

- От кого?

- От тех, кто стреляет.

- А кто стреляет?

- Он не знает.

Сомов смотрел на меня так, как, наверное, смотрел бы на кошку, которая села за пианино и заиграла. Потом он сказал что-то такое, что я не буду здесь приводить, потому что у него лексикон человека, который тридцать лет проработал на земле. Потом он сказал: