
Полная версия:
Бархан. Сильнее боли
— Саша…
Александр повысил голос:
— Ты видел, в каком она состоянии. Видел, что она не просто злится. Что её трясёт. Что она почти не понимает, куда идёт и что делает. Но ты её не остановил.
Отец словно окаменел.
— Ты отпустил её, — закричал Александр. — Она выскочила из дома, села за руль и уехала в ночь. Не справилась с управлением и разбилась.
А потом сказал уже тише:
— Вот за это я тебя ненавидел и мстил, отец. За то, что ты её предал. За то, что разбил ей сердце. За то, что видел, как она уходит в полной темноте, и не удержал.
В глазах Александра стояли слёзы. В глазах отца — тоже. Они оба впервые увидели, что, оказывается, умеют плакать.
Отца начало мелко трясти. Он резко выдохнул, провёл ладонью по лицу и заговорил хрипло, сбивчиво, почти жалко:
— Саша… я не хотел. Правда. Я её любил. Это была ошибка. Глупость. Пьянство. Слабость. Я сам себя за это ненавидел. Я пытался всё исправить, но она не слушала, не давала подойти… я…
Но Александр перебил его:
— Знаешь, отец, в Сирии я научился называть вещи своими именами. Очень помогает разобраться, где правда, а где удобная ложь. Попробуй как-нибудь.
Он чуть наклонил голову.
— Поэтому давай честно. Ты её предал. Всё остальное — детали, которыми люди обычно прикрывают собственную мерзость.
По лицу Бархатова-старшего покатились крупные слёзы. Он не стал их вытирать. Сидел неподвижно и впервые, кажется, не знал, что делать: с собой, с сыном, с прошлым, которое вдруг перестало молчать.
— Но тогда ты потерял не только жену, — продолжил Александр, — но и меня. Ты сделал вид, что ничего не произошло. Молчал. Не говорил со мной. Ни разу не спросил, что я чувствую. Ты только спрашивал: «Сколько?»
Слова сына будто выбили из Бархатова-старшего весь воздух, а сын продолжал:
— И ты решил: если не говорить о маме, её смерть исчезнет. Если не говорить о боли, то она сама пройдёт. Если завалить меня деньгами и всем, что я захочу, то я буду счастливым. Но ты ошибся. Не помогло.
Отец слушал, опустив взгляд.
— Я не знаю, испытывал ли ты боль и вину. Наверное, да. Не думаю, что ты совсем уж бесчувственный.
Перед Александром сидел поседевший мужчина с серым лицом, дрожащими руками и глазами, в которых не осталось ни власти, ни уверенности. Только вина. Тяжёлая и бесполезная.
— Испытывал, — сказал глухо отец. — Я страдал, Саша. Я казнил себя сам. Годами. Самый страшный палач — это чувство вины. Оно живёт с тобой, ест изнутри и каждый день напоминает: всё главное ты разрушил собственными руками.
— Прости меня, сынок, — тяжело произнёс отец.
— Да, отец, — ответил сын. — Я понимаю, что должен простить и отпустить. Ради себя. Чтобы перестать жить с этой болью. И я в процессе. Но пока, если честно, получается хреново.
Тот будто ухватился за эти слова. Не простил. Не сейчас. Но «в процессе» всё-таки значило, что надежда есть.
— Саша…
— Ладно, отец. Мне пора.
Александр поднялся и пошёл к выходу.
Отец вскочил следом. И в этом движении было сразу всё: желание остановить, обнять, вернуть, упасть перед сыном на колени, вымолить хоть что-нибудь — прощение, жалость, шанс.
— Саша, подожди…
Александр остановился у двери и обернулся. Взгляд у него был холодный. Усталый. Взрослый.
— Отец, — сказал он тихо, — свою первую семью ты предал. А взамен получил пьяную дешёвую ночь, которая не стоила ничего. Неудачная сделка, отец. Редкий случай для тебя.
Отец вздрогнул всем телом, будто в него попала пуля.
— Не сделай то же самое со второй, — продолжил сын. — Береги их. Они у тебя хорошие. Правда. Думаю, ты их не заслуживаешь.
Сын вышел, а отец медленно опустился обратно в кресло.
Из его груди вырвался тяжёлый, сорванный звук — не сдержанный, не мужской, не достойный.
Просто человеческий.
И впервые за много лет он заплакал так, как плачут люди, когда понимают: прошлое нельзя изменить и исправить, мёртвых не вернуть, не сказанные вовремя слова уже никогда не сказать и есть ошибки, за которые уже невозможно расплатиться.
***
В комнату вошла Ирина. Села на подлокотник кресла и обняла мужа за плечи. Он поднял на жену глаза.
— Ты всё слышала, да?
— Да, — тихо ответила Ирина. — Я была в зимнем саду. Оттуда всё слышно. Это правда?
Владимир сглотнул.
— К сожалению, да. Ты меня презираешь?
— Нет.
— Осуждаешь? — спросил он с горечью.
— Конечно, осуждаю, — сказала она спокойно. — Ты поступил как сволочь, Володя. Но я вижу, что тебе больно. И вижу, что ты раскаиваешься.
— Саша всё понял, — произнёс Владимир глухо. — Понял гораздо больше, чем я сам. И он во всём прав. Во всём. Особенно в том, что я вас не заслуживаю.
Утешать мужа, услышав такое, Ирине было трудно. Владимир же продолжил дрожащим голосом:
— Когда-то я назвал его чудовищем, но настоящее чудовище – это я. Это я предал его мать. Потом хотел отгородить его от боли. Я дал ему всё. Кроме самого нужного — моей любви и внимания. И вышло так, что я собственными руками вырастил из него избалованного, злого мальчишку, а потом отправил его в Сирию перевоспитывать мои же ошибки.
Голос у него сорвался.
— Ты сама видишь, каким он вернулся. Ладно хоть живой. Господи, Ира, ладно хоть живой! А я теперь не понимаю, как исправлять то, что сам с ним сделал.
Владимир сделал паузу, чтобы немного успокоиться.
— Он не считает этот дом своим. Не считает нас своей семьёй. Я и моя семья — отдельно. А он — отдельно.
Он устало покачал головой.
— Я потерял его. Потерял уже давно. И вряд ли уже когда-нибудь обрету снова.
В глазах Ирины блеснули слёзы.
— Тебе, Володя, нужно заново стать ему отцом. Чаще приглашай его. Звони. Разговаривай. Не дави, но будь рядом.
Владимир медленно опустил голову ей на колени, будто в нём, наконец, сломалась последняя внутренняя опора.
Ирина провела ладонью по его волосам.
А он лежал так, закрыв глаза. Внутри были только боль, растерянность и страшное понимание: за деньги можно купить всё, кроме самого главного: любви, доверия и прощения.
Глава 12. Старый мир
Осень 2017. Москва.
В Сирии я понял одну простую вещь: человеку для жизни нужно гораздо меньше, чем он привык о себе думать.
Раньше мне для жизни требовались квартира, машина, дорогие часы, брендовая одежда и ощущение собственной важности.
Но теперь я понимал, что всё это — дешёвые понты и лишний вес в багаже.
Оказалось, жить можно гораздо проще.
Офицеры в Сирии жили не в казарме, а в отдельных комнатах. Многие пытались хоть как-то обустроиться, чтобы комната напоминала дом.
Барс в число таких людей не входил. Он был аскетом и минималистом до мозга костей.
Когда я впервые увидел его комнату, подумал: у мужика, похоже, аллергия на уют. Причём тяжёлой формы.
Его комната выглядела так, будто он не жил там, а временно разрешил стенам находиться рядом с собой. Кровать у стены, минимум вещей, никакого барахла.
Постепенно я тоже подсел на этот аскетизм. Сначала казалось странным, потом — удобным.
Меньше барахла — меньше иллюзий, что ты вообще контролируешь хоть что-то в этой жизни.
После клиники я снял маленькую студию. Купил матрас и бросил его у стены.
Даже кровать покупать не стал. Зачем? Матрас выполнял основную функцию — на нём можно было спать. Для начала более чем достаточно.
Но тяжелее всего в новой жизни давались тишина и одиночество.
Видеть никого не хотелось. А наедине с собой было просто невыносимо. В собственной голове я был настолько паршивым соседом, что уже через десять минут хотелось вызвать охрану и выставить себя за дверь.
Короче, люди бесили, а без людей становилось ещё хуже.
Вот такая вот гармония.
В какой-то момент отец пригласил меня на светский приём.
И поскольку последствия контузии всё ещё никуда не делись, то я согласился.
***
Приём проходил в каком-то дорогом зале с хрустальными люстрами, белыми скатертями и шампанским на подносах. Всё как положено.
Женщины — в роскошных платьях, украшениях и с лицами, над которыми явно трудились не только родители, но и косметологи, хирурги и вера в вечную молодость.
Мужчины — в дорогих костюмах и с улыбками людей, которые говорят «рад видеть» даже тем, кого с удовольствием закопали бы под ближайшим бизнес-проектом.
Я остановился у колонны с бокалом и невольно услышал разговор двух дам.
— Посмотри на Инесску, — сказала одна, склонившись к другой. — Она, похоже, опять пластику сделала.
— Да уж, — фыркнула вторая. — Рожу-то как перекосило. Она что, нормального хирурга найти не могла?
— Видимо, скидка была, — добавила первая, прикрывая улыбку бокалом.
Обе сдержанно рассмеялись.
И ровно через секунду к ним подошла та самая Инесса.
Дамы преобразились мгновенно. Так быстро, что я даже восхитился.
Вот что значит профессионализм!
— Инессочка! — Первая раскрыла объятия. — Как ты прекрасно выглядишь!
— Просто невероятно, — подхватила вторая. — Свежая, отдохнувшая. В чём секрет? Колись немедленно.
— Девочки, не поверите, — тоже расплылась в улыбке Инесса. — Детский крем! Просто творит чудеса!
Все трое рассмеялись. Лёгкий, звенящий, идеально отрепетированный смех.
Мне стало очень неприятно, и я прошёл дальше, к столику с шампанским. Там стояли две другие дамы.
— Ой, смотри, смотри, — сказала одна. — Валерий Павлович с новой пассией.
И указала на мужчину лет пятидесяти, который вошёл в зал с молодой девушкой под руку.
— Да вижу, — ответила вторая. — Господи, ну и вкус у него. Курица курицей. И что он в ней нашёл?
— Молодость, очевидно. Старый пердун, а туда же.
Девушка, кстати, была обычная. Молодая, растерянная, слишком старательно улыбающаяся.
— Смотри, смотри. — Первая дама прищурилась. — Какое шикарное кольцо у неё на пальце.
— Ого, — протянула вторая. — Не поскупился. Хотя явно переплатил.
Они засмеялись.
А потом Валерий Павлович вместе со своей девушкой подошёл прямо к ним. Дамы мгновенно растянули губы в улыбках. Просто потрясающе!
— Дамы, познакомьтесь, — сказал Валерий Павлович с довольным видом. — Это моя Елизавета.
— Ой. Какая милая девушка! — тут же пропела первая.
— Просто прелесть, — подхватила вторая. — Вы так прекрасно смотритесь вместе.
— Такая гармоничная пара.
— Валерий Павлович, мы так рады за вас. Наконец-то вы обрели своё счастье!
Елизавета смущённо улыбнулась, Валерий Павлович расплылся от удовольствия, а меня перекосило.
Короче, лицемерие стояло в воздухе таким плотным слоем, что его, кажется, можно было намазывать на канапе.
В какой-то момент отец подозвал меня к себе, и я оказался в компании дорогих мужиков. Многих из них я знал и раньше.
Мужчины в этом обществе, кстати, были ничуть не лучше женщин. Так же сплетничали, так же обсуждали друг друга за глаза, только делали это с виски в руках и уверенностью, что весь мир стоит в очереди за их мнением.
Это был клуб успешных самцов, которые забрались на вершину эволюции и теперь отчаянно пытались доказать, чья вершина выше.
Они «мерились письками». Не буквально, конечно. Хотя, судя по уровню разговора, до этого оставалось недалеко.
Деньги, недвижка, удачные сделки, яхты, дети, жены, связи, должности, охота, путешествия, нужные люди в нужных местах и прочие признаки превосходства.
У кого дороже.
У кого больше.
У кого длиннее и толще… ну, список достижений, который можно выложить на стол и гордо погладить.
И вот тут мне стало совсем неприятно от осознания, что, оказывается, раньше я очень гармонично вписывался в это общество.
Играл в те же игры. И достаточно успешно. Носил те же маски, говорил одно, думал другое, манипулировал, давил, цеплял за слабые места и считал себя при этом почти гением человеческих коммуникаций.
Высшим пилотажем я считал умение красиво переиграть человека, произвести впечатление, подколоть так, чтобы он улыбнулся, а внутри захлебнулся злостью.
Теперь я стоял посреди этого праздника лицемерия и тщеславия и искренне не понимал, как раньше умудрялся чувствовать себя здесь своим.
Дело в том, что последние два года я жил совсем в другой системе координат.
В Сирии маски, манипуляции и дешёвые понты не работали. Вообще. Ноль эффекта.
Можешь сколько угодно строить из себя кого угодно — всем плевать, если в деле ты пустое место.
Там очень быстро становилось понятно, чего ты стоишь на самом деле.
Уважение и доверие нужно было заслужить. По-честному, не за деньги.
Не могу сказать, что все мои сослуживцы были прям святыми. Козлов и мудаков там тоже хватало.
Но там всё было честнее. Если ты говно — тебе прямо в лицо так и говорили: ты говно.
И если ты говно, то с тобой не хотят иметь дела.
А это очень опасно. В прямом смысле.
Тогда тебе не будут доверять, рядом с тобой не захотят стоять, ехать, работать. И никто не прикроет твою спину. И ты погибнешь.
Кроме того, там приходилось становиться человеком, на которого можно положиться, который может прикрыть спину другому. Иначе из-за тебя кто-то погибнет.
В этом же обществе становиться лучше не имело никакого смысла.
Ну а зачем? Здесь можно было просто выбрать маску подороже — и тебя примут.
А многие, если честно, даже особо не старались. Гнилая сущность торчала из них наружу как часть дресс-кода. Но у них было столько денег и влияния, что все делали вид: ничего страшного. Ну дерьмо. Ну пахнет. Зато богатый, влиятельный человек.
Я стоял и переваривал происходящее, но тут ко мне подошли Кир с Ариной и предложили уехать в ночной клуб.
И я согласился, лишь бы сбежать отсюда.
Но, как оказалось позже, зря.
Глава 13. Старые друзья
В клубе мы сидели за столиком и выпивали. Музыка долбила так, будто диджей поставил себе цель выбить людям из головы последние признаки мыслительной деятельности.
Вокруг двигались красивые, беззаботные люди. Дорогие рубашки, короткие платья, блестящие губы, пьяный смех и уверенность, что жизнь создана для того, чтобы красиво тратить деньги и молодость.
Раньше я был среди них своим. Да что там — звездой программы.
Теперь же всё происходящее напоминало мне экскурсию по собственной прошлой жизни.
За столиком собралась почти вся моя старая компания.
Кто-то смотрел на меня прямо, пытался рассмотреть шрамы и при этом сделать вид, что просто внимательно слушает.
Кто-то, наоборот, отводил глаза так резко, что становилось даже смешно.
Но абсолютно все упорно делали вид, что ничего не изменилось.
Многие для приличия осторожно спрашивали про службу.
— Ну как ты там? Вообще жесть была?
Я отвечал честно.
И тут начинались два стандартных сценария.
Первые тут же натягивали страдальческие неискренние лица.
— Бедный Сашка… Какой ужас… Твой отец вообще козёл, что тебя туда отправил.
Вторым тема войны быстро портила настроение, и они закатывали глаза.
— Ой, давайте не будем о плохом, ладно? Мы сюда веселиться пришли.
И я понял, что на самом деле им было глубоко плевать. Им хотелось, чтобы я снова шутил, пил, смеялся, подначивал, вёл себя как прежний Сашка, только с эффектными шрамами для атмосферы.
Впрочем, мне на них тоже было плевать.
Редкий случай, когда мы наконец сошлись во взглядах.
И вообще, взаимное равнодушие — почти здоровые отношения.
Так что я без претензий.
Тем временем Кирилл добрался до сцены. Он расстегнул рубашку, сверкая своим идеальным торсом, и начал танцевать под визг толпы. Софиты били по нему, музыка грохотала, внизу неистовствовали девицы, парни орали и все тянули руки вверх, будто перед ними явился не Кирилл Воронцов, а новое божество красивой жизни.
Выглядело всё это как сцена из «Мадагаскара».
Король Джулиан на возвышении. Внизу — беснующаяся свита. Только вместо лемуров — пьяная московская молодёжь.
Где-то в голове тут же заиграло: I like to move it, move it.
Кир, разумеется, был в своей стихии. Я смотрел на него и узнавал прежнего себя. Раньше мне бы захотелось залезть туда же, перетянуть внимание на себя и доказать всем, кто здесь главный красавчик вечера.
***
И тут меня вынесло в воспоминание.
Сирия. Какое-то село. Пыльная площадь, низкие дома. Солнце, от которого хотелось снять с себя кожу и повесить в тень.
И Барс посреди этой площади. Стоит, значит. На одном плече автомат, на другом — огромный мешок с конфетами. Килограммов сорок, не меньше.
Его со всех сторон окружают дети, маленькие и худые. Барс им что-то говорит на арабском. Нежно и ласково. Раньше от него такой интонации я не слышал.
Барс подозвал меня рукой.
— Бархан, давай. Помогай.
Пришлось переквалифицироваться в Деда Мороза.
Я запускал руку в мешок, доставал горсть и вкладывал в эти маленькие ручонки, которые тянулись со всех сторон.
И каждый раз, когда ребёнок получал свои конфеты, лицо у него менялось мгновенно: нетерпеливое, напряжённое выражение вдруг вспыхивало чистой радостью.
Дети брали сладости и убегали — счастливые и шумные.
Я посмотрел на Барса. Его глаза, обычно жёсткие, в тот момент светились. И, кажется, мои тоже.
— Да, Бархан, — протянул он, глядя на детей. — Истинное счастье в том, чтобы отдавать.
Прозвучало философски. Но это было истинной правдой.
В тот момент, наверное, первый раз в жизни, я ощутил абсолютное, безусловное счастье.
Не от адреналина, победы или чужого восхищения. А просто от того, что мог дать кому-то радость. Пусть маленькую, пусть хоть горсть конфет.
И это счастье накрыло меня целиком.
Огромное, глубокое, до странности чистое чувство, которое не оставляло после себя пустоты.
***
Музыка снова ударила по ушам. Я вернулся в клуб.
Передо мной всё ещё бесновалась толпа. На сцене Кир раскидывал руки вверх и купался в чужом восторге: похотливые взгляды, смех, визг, пьяное ощущение праздника.
И контраст оказался почти издевательским.
Там, в Сирии, ко мне тянулись руки. Детские, грязные и маленькие. Они тянулись за конфетами, за чем-то добрым посреди войны, за надеждой во что-то светлое и радостное.
А здесь руки тянулись к Кириллу. Руки пьяной, зажравшейся толпы: гладкие, украшенные кольцами и дорогими часами. Они тянулись за дешёвым восторгом, красивой картинкой и очередной дозой иллюзии, что жизнь удалась.
Я сделал глоток, поставил бокал на стол, поднялся и пошёл в туалет. Не потому, что приспичило, а просто захотелось уйти в тишину.
Зашёл в кабинку, опустился на крышку унитаза и закрыл лицо ладонями.
Отличный план, Бархан. Взрослый мужик с военным опытом прячется на толчке от ночного клуба.
Минуты через две хлопнула входная дверь. Судя по голосам, вошли двое — Денис, один из моих приятелей, и какая-то девица.
В подобных заведениях таблички «М» и «Ж» служили исключительно декоративным элементом, и на них никто не обращал внимания.
Видимо, гендерные границы заканчивались там, где начинались алкоголь и похоть.
Они смеялись, что-то шептались, потом Денис сказал:
— Слушай, можно тебя попросить?
— М-м?
— Замути с Сашкой.
Спасибо, дружище! Я тебя об этом очень не просил.
— С Сашкой? — девушка фыркнула. — Ты с ума сошёл? Он же страшный! И вообще говорят, отец его наследства лишил.
Приятно. Очень. Всегда полезно узнать реальную цену собственной личности из разговора в туалете.
— И тем более, — добавила она, — мне ты нравишься, Дэн.
— У меня невеста есть, — лениво протянул Дэн.
— Да? Жаль!
— Но сейчас про Сашку. Понимаешь, у мужика два года бабы не было. Давай так. Замути с ним всего на одну ночь. А я тебе подарочный сертификат в ювелирку подарю. На пятьдесят тысяч.
Она возмутилась.
— Я что, по-твоему, шлюха?
— Сто!
— Ну, хорошо, — ответила шлюха.
Потом послышались возня и довольный голос Дениса.
— Супер! И давай ещё, это, по старой памяти. А? Ну давай! Ты же знаешь, я тебя не обижу.
Девица рассмеялась.
— Ну, ты и козёл, Дэн.
— Да. Зато щедрый.
Через секунду они завалились в соседнюю кабинку. Раздались характерные звуки, слушать которые я не собирался.
С меня хватит! Я вышел из туалета и даже не стал возвращаться к столику. Ни с кем не попрощался. Просто сбежал из клуба, поймал такси и уехал домой.
Глава 14. Приказ командира
Домой я вернулся после полуночи. Зашёл в свою пустую квартиру, скинул куртку на пол, лёг на матрас у стены и уставился в потолок.
И неожиданно понял: хочу обратно в Сирию.
Там всё было честно и понятно.
Вот свои, вот враги.
Вот жизнь, вот смерть.
Вот задача — выполняй.
Вот опасность — не лезь, а то станешь удобрением для местного ландшафта.
А потом пришло открытие похуже: обратно хотелось не просто в Сирию — в тот самый плен.
В глиняный сарай, где напротив сидел Барс, а остальной мир будто перестал существовать.
Там от меня ничего не зависело. Не было ни прошлого, ни будущего. Можно было просто сидеть, болтать обо всём подряд и упражняться в остроумии и словоблудии.
И не нужно корчить из себя хрен знает кого.
Там можно было быть собой.
Там с тебя быстро слетало всё лишнее: понты, маски, красивые слова, привычка казаться лучше, чем ты есть.
Оставался ты сам — жалкий, злой, смешной, трусливый, сильный. Какой угодно. Какой есть. Зато настоящий.
А в Москве снова приходилось кем-то становиться: сыном, юристом, вернувшимся героем, покалеченным бедняжкой, темой для сплетен.
Ужас! Мне лучше было в плену, чем в собственной новой жизни.
Ну всё, приехали! Поздравляю, Бархан. Это военный синдром в подарочной упаковке.
Но к психологам я, конечно, не пойду. У меня к ним особая нежная нелюбовь с детства.
В последнее время я несколько раз пытался дозвониться до Барса.
Бесполезно: он, как обычно, носился где-то между «секретно», «опасно» и «тебе лучше не знать».
Телефон молчал, будто проходил курс молодого разведчика. Но в штабе обещали передать, чтобы перезвонил.
И сегодня, видимо, Вселенная всё-таки решила обработать мой запрос. Телефон зазвонил почти под утро.
На экране высветилось: Барс.
Аллилуйя!
— Да, — ответил я слишком быстро.
— Здорово, Бархан, — раздался его обычный спокойный голос. — Ну ты как?
От привычного голоса вдруг исчезло желание изображать, что всё нормально.
— Плохо.
— Чего так? Не вписываешься в новую жизнь? — усмехнулся Барс.
— Да. Тут все какие-то лицемерные, развратные ублюдки. Дружба — за деньги, мораль — декоративная, принципы — продажные, честь — только в красивых тостах, верность — до первой доступной юбки.
— Понятно.
— Что тебе понятно? — вздохнул я.
— Ты увидел прежнего себя в зеркале.
Ну вот как у него это получается? Опять попал в самую болевую точку.
— Ну… типа того, — выдавил я.
— И тебе не понравилось.
— Нет, — тихо ответил я. — Не понравилось.
Барс умел ставить диагнозы без анализов, томографии и МРТ.
— Барс, я хочу обратно в Сирию. Представляешь? Лежу в Москве на матрасе и понимаю, что там мне было проще.
Под потолком плавал серый предрассветный свет, а я вдруг сказал то, чего вообще не собирался говорить.
— И ещё, походу, я очень сильно скучаю по тебе, хотя ты та ещё сволочь первостатейная. Даже в мыслях с тобой разговариваю. Это уже совсем клиника.
— Взаимно, Бархан, — сказал Барс. — Но расслабься, это нормально. После войны у всех так. Короче, у тебя военный синдром чистой воды.
— Да я это уже и сам понял. И что делать?
Барс ответил не сразу.
— Первое. Найди цель.
У Барса всё всегда было по полочкам и чётким спискам.
Первое, второе и компот.
— И какую цель?
— Достойную. Она должна быть больше твоего нытья и жалости к себе. Работа, дело, за которое не стыдно. Что угодно, ради чего ты утром встаёшь, бреешь свою страшную рожу и идёшь делать дело.
Ну да, осталось только выяснить, чего я вообще хочу.
— Второе, — продолжил Барс. — Не изолируйся. Найди своих.
— Каких своих?
— Своих, Бархан. Не обязательно военных. Людей, которых жизнь тоже пару раз приложила мордой об асфальт. Только такие будут понимать тебя, а ты — их. Или единомышленников, с которыми тебе будет интересно.
Да уж. С прежней тусовкой взаимопонимания можно было больше не искать.
— Третье. Режим.
— О нет.
— Да. Сон, еда, движение. Не потому, что «здоровый образ жизни» и прочая журнальная хрень. А потому что тело — это база. Если тело развалено, кукуха уезжает следом.

