Бархан и тюльпан

Отец встретил меня без лишних эмоций:

— Пойдём в кабинет, — сказал он.

Мы сели за стол друг против друга.

— Я сделал всё, что мог, Саша, чтобы восстановить тебя, — сказал он.

Спасибо, отец. Реставрация прошла не очень успешно, но экспонат снова пригоден к эксплуатации.

— Но своих решений я не изменю. Дальше ты сам. Единственное, чем могу сейчас помочь, — дать работу. Устрою тебя в одну из своих фирм. В «Линию права». Фирма серьёзная, хлебная. Ты это знаешь.

Я знал. «Линия права» сопровождала компании отца: сделки, слияния, разделы активов, корпоративные войны. Плюс физлица и юрлица: корпоративка, семейные дела, разводы и даже уголовка — полный набор человеческих проблем в дорогой юридической упаковке.

Деньги там крутились такие, что слово «хлебная» звучало скромно. Там был целый хлебобулочный комбинат.

— Поработаешь юристом, — продолжил он. — Освоишься. Потом возьмёшь отдельное направление. Будешь стараться — станешь замом генерального директора Сафронова.

Я молчал.

— Проявишь себя хорошо — переведу Сафронова на другое направление. А компанию полностью передам тебе в собственность.

Вот теперь стало интересно. Отец не просто давал работу. Он ставил передо мной лестницу и приманку одновременно: работай, докажи, заслужи.

Очень по-отцовски.

— Деньги на первое время я тебе дам, — сказал он. — А дальше посмотрим.

Идти мне было некуда. От прежнего меня остались шрамы и дурной характер. Бегать по собеседованиям и, как говорил Барс, «пугать людей своей шикарной харизмой» не было ни сил, ни желания.

— Хорошо, — сказал я. — Я согласен. Только денег не надо. В Сирии мне платили неплохие деньги, а тратить их было некуда.

Отец кивнул, будто закрыл удачную сделку.

Наверное, так оно и было.

***

Я уже собирался уходить, когда он сказал:

— Останься на ужин. Все дома. Тебя ждут.

Тебя ждут. Очень смешно.

Меня в этом доме ждали примерно так же, как налоговую проверку: вроде надо принять, но радости мало.

— Не уверен, что это хорошая идея, — сказал я.

— Останься, Саша. — Отец помедлил. — Пожалуйста.

И я согласился. Не знаю зачем.

Видимо, последствия контузии всё-таки были серьёзнее, чем писали в выписке.

Глава 12. Семья отца

Мы вышли из кабинета и направились к столовой.

Семья отца, как и всё в этом доме, выглядела безупречно. Как семья из рекламы майонеза: большой стол, красивая жена, воспитанные дети, салат в хрустальной миске, все улыбаются, и где-то за кадром обязательно звучит голос: «Когда вся семья вместе…»

Самое интересное заключалось в том, что у них это было не наигранно. Они правда были такими.

Жаль, в моём детстве эту серию почему-то не показали.

Жена отца — Ирина — яркая женщина с живыми глазами и такой энергией, будто в этом доме именно она отвечала за всё человеческое: смех, разговоры, тепло, нормальные эмоции и прочие вещи, с которыми у Бархатовых по мужской линии исторически была напряжёнка.

Отец вообще был человеком холодным, собранным и дорогим, как банковский сейф. А Ирина будто знала к нему код: рядом с ней мой отец становился чуть менее похожим на памятник самому себе, в нём появлялись свет, воздух и признаки жизни.

Удивительное зрелище.

Ирина поздоровалась со мной ровно. Без фальшивой радости, без дешёвого спектакля про блудного сына. И за это я был ей благодарен.

За столом сидели мои младшие брат и сестра.

Брату, Артёму, было четырнадцать. Внешне он был чем-то похож на меня. Только без той ранней злости, которая когда-то торчала из меня во все стороны, как арматура из разбитой стены.

Он разглядывал меня с нескрываемым любопытством, но без наглости. Нормальный пацан.

Похоже, отец внимательно изучил провальный проект под названием «воспитание старшего сына», выявил слабые места, учёл ошибки и со вторым сыном решил их не повторять. Или это была заслуга Ирины. А может, и то и другое.

Сестра Аня сидела рядом с матерью и смотрела на меня осторожно. Светловолосая, тоненькая, с аккуратно заплетёнными косичками. Она рассматривала мои шрамы, потом быстро отводила взгляд, будто её поймали на чём-то неприличном.

Арина тоже была там. Моя сводная сестра. Довольно симпатичная, с мягкой улыбкой и каким-то светлым лицом.

Кстати, все дети в этой образцовой семейной композиции начинались на букву «А»: Александр, Арина, Артём, Аня.

Полёт фантазии, конечно, грандиозный. Видимо, на букве «А» семейный креатив достиг потолка и решил дальше не напрягаться.

Я посмотрел на Арину и вдруг подумал: какого хрена я вообще к ней цеплялся?

Ответ оказался простым. Я ревновал, злился и бил по тому, кто не мог ударить в ответ.

Позже, когда мы на пару минут остались одни, я всё-таки сказал:

— Ариш, слушай… ты прости меня.

— За что?

— За детство. За то, что издевался над тобой и вёл себя как законченный придурок.

Арина улыбнулась — осторожно, будто всё ещё ждала подвоха.

— Да ладно, Саш. Я давно на тебя не обижаюсь. Мой психолог объяснила мне, что дело было не во мне. А в тебе.

— Да уж. Так и есть, — сказал я. — Редкий случай, когда психолог не соврал.

Арина рассмеялась и даже обняла меня. И от этого мне стало легче.

И там был Кирилл Воронцов. Мой лучший друг детства, главный соучастник всех моих прежних подвигов.

Пока я торчал в Сирии и пытался изображать из себя героя, Кирилл успел жениться. На Арине. На моей сводной сестре.

Да, жизнь иногда преподносит сюрпризы.

Наши отцы, конечно, были в восторге, старинные друзья наконец-то породнились.

Аринка была хорошей, слишком хорошей для таких, как мы с Кириллом.

Проблем в жизни она почти не знала. Ну, кроме меня в детстве.

Ей казалось, что подонки, мерзавцы, похотливые ублюдки, корыстные лицемеры и прочая нечисть существуют только в фильмах ужасов. А в реальном мире живут только светлоликие эльфы, такие же, как и она сама.

В общем, она мерила людей по себе. А это, как известно, самый быстрый способ получить по башке от реальности.

Арина была влюблена в Кирилла ещё с подросткового возраста и видела в нём только красивого, умного, обаятельного парня с отличным чувством юмора.

Да… какими же наивными иногда бывают хорошие девочки.

Она, похоже, искренне верила, что после ЗАГСа их с Кириллом подхватило стадо розовых единорогов и теперь уверенно несёт прямиком в счастливую семейную даль.

Я бы тоже хотел в это верить. Но я знал Воронцова слишком хорошо.

Самовлюблённый нарцисс, который любое чувство переводил в личную выгоду. Для него люди были либо выгодными, либо лишними.

Когда отец лишил меня наследства и отправил в Сирию, для Кирилла я сразу перешёл в разряд «лишних». За два года он ни разу не позвонил, а за три месяца в клинике ни разу не появился.

Очень трогательная, почти братская преданность.

В общем, Воронцов вообще редко делал что-то просто так. А Аринка была для него идеальным вариантом: хорошая семья, поддержка наших отцов и удобная лестница туда, где пахнет деньгами, связями и властью.

Не скажу, что Кирилл женился на Арине исключительно по расчёту.

Думаю, он даже любил её — насколько Воронцов вообще был способен любить кого-то, кроме себя.

Но будь Аринка обычной девчонкой без фамилии Бархатова, очень сомневаюсь, что дело дошло бы до ЗАГСа.

Конечно, со стороны они выглядели счастливыми. Арина светилась рядом с ним, а Воронцов улыбался так убедительно, что ему можно было вручать премию за вклад в семейные ценности.

Но я не сомневался: рано или поздно он облажается. Обязательно облажается.

Впрочем, семейный ужин прошёл хорошо.

Мы вели светскую беседу: общие знакомые, новости, браки, разводы, деньги, чужие успехи и чужие провалы — стандартный набор.

Приходилось кивать, изображать интерес и постепенно вспоминать, как вообще разговаривают люди, когда рядом никто не стреляет.

Я, конечно, чувствовал себя не в своей тарелке, но решил не сопротивляться адаптации.

Глава 13. Потерянный сын

После ужина все разошлись. Только отец и сын остались вдвоём в гостиной. Они сидели в глубоких кожаных креслах у камина с бокалами виски.

Отец заговорил первым.

— Саша, останься в доме. Тебе не нужно снимать квартиру. Это твой дом тоже. Мы семья.

— Это вряд ли, — усмехнулся сын.

Отец уже хотел что-то возразить, но Александр поставил бокал на столик и поднял ладонь.

— Знаешь, отец, в Сирии я встретил одного человека. Позывной Барс.

— Барс?

— Да. Он людей читает как книги. Потрясающий психолог. Однажды он сказал мне: «Ты ведь не просто злобный испорченный мажор, Бархан. Весь твой праздник непослушания — это ненависть к отцу». И потом он меня спросил: «За что ты ему мстишь?»

Отец заметно напрягся, но слушал внимательно.

— И я ответил сразу, — сказал Александр. — Даже не подумал. Просто вылетело: «За то, что он виноват в смерти моей матери».

Внутри отца натянулась тонкая, опасная струна.

— Барс спросил: «Почему он виноват?» А я не нашёлся, что ответить. Представляешь? Всю жизнь был уверен, что ты виноват в её смерти. А почему — объяснить не смог.

Александр откинулся на спинку кресла и посмотрел в огонь.

— Я ведь почти ничего не помнил о маме. Всё как будто вырезали. Но в Сирии у меня было много времени подумать. Слишком много. Там вообще плохо с развлечениями, если не считать философских бесед с одним разведчиком.

Отец очень сильно напрягся, но не перебивал.

— И однажды я вспомнил. Да, вспомнил. В тот день вы очень сильно ругались. Я сидел на лестнице. Наверху. В темноте. Я дрожал от страха и ревел в рукав, чтобы вы не услышали.

Александр сделал короткую паузу.

— Вы ругались из-за того, что ты ей изменил. Мама кричала, что не простит тебя. Требовала развода. Ты хватал её за руки, говорил, что любишь и никакого развода никогда не дашь.

Теперь он посмотрел отцу прямо в глаза.

— Так скажи мне, отец. Кто была эта богиня, на которую ты променял мою мать?

Отец побледнел. Он медленно поставил бокал на столик, но дрожащие пальцы не сразу отпустили стекло.

— У меня никогда не было любовницы, — сказал он глухо.

Сын смотрел на него неподвижно.

— Я всегда любил твою мать. Всегда. То, что случилось… это не было романом. После переговоров мы отмечали крупную сделку. Много выпили. Кто-то вызвал девушек. Дорогих моделей. Тогда это считалось почти нормой в таких кругах.

— И мама узнала?

— Да.

— Понятно, — отрезал сын и отвёл взгляд к огню.

Александр провёл большим пальцем по краю бокала и продолжил.

— Ей было так больно, что она не могла оставаться с тобой в одном доме. Она плакала, кричала, задыхалась от этой боли.

— Саша…

Александр повысил голос:

— Ты видел, в каком она состоянии. Видел, что она не просто злится. Что её трясёт. Что она почти не понимает, куда идёт и что делает. Но ты её не остановил.

Отец словно окаменел.

— Ты отпустил её, — закричал Александр. — Она выскочила из дома, села за руль и уехала в ночь. Не справилась с управлением и разбилась.

А потом сказал уже тише:

— Вот за это я тебя ненавидел и мстил, отец. За то, что ты её предал. За то, что разбил ей сердце. За то, что видел, как она уходит в полной темноте, и не удержал.

В глазах Александра стояли слёзы. В глазах отца — тоже. Они оба впервые увидели, что, оказывается, умеют плакать.

Отца начало мелко трясти. Он резко выдохнул, провёл ладонью по лицу и заговорил хрипло, сбивчиво, почти жалко:

— Саша… я не хотел. Правда. Я её любил. Это была ошибка. Глупость. Пьянство. Слабость. Я сам себя за это ненавидел. Я пытался всё исправить, но она не слушала, не давала подойти… я…

Но Александр перебил его:

— Знаешь, отец, в Сирии я научился называть вещи своими именами. Очень помогает разобраться, где правда, а где удобная ложь. Попробуй как-нибудь.

Он чуть наклонил голову.

— Поэтому давай честно. Ты её предал. Всё остальное — детали, которыми люди обычно прикрывают собственную мерзость.

По лицу Бархатова-старшего покатились крупные слёзы. Он не стал их вытирать. Сидел неподвижно и впервые, кажется, не знал, что делать: с собой, с сыном, с прошлым, которое вдруг перестало молчать.

— Но тогда ты потерял не только жену, — продолжил Александр, — но и меня. Ты сделал вид, что ничего не произошло. Молчал. Не говорил со мной. Ни разу не спросил, что я чувствую. Ты только спрашивал: «Сколько?»

Слова сына будто выбили из Бархатова-старшего весь воздух, а сын продолжал:

— И ты решил: если не говорить о маме, её смерть исчезнет. Если не говорить о боли, то она сама пройдёт. Если завалить меня деньгами и всем, что я захочу, то я буду счастливым. Но ты ошибся. Не помогло.

Отец слушал, опустив взгляд.

— Я не знаю, испытывал ли ты боль и вину. Наверное, да. Не думаю, что ты совсем уж бесчувственный.

Перед Александром сидел поседевший мужчина с серым лицом, дрожащими руками и глазами, в которых не осталось ни власти, ни уверенности. Только вина. Тяжёлая и бесполезная.

— Испытывал, — сказал глухо отец. — Я страдал, Саша. Я казнил себя сам. Годами. Самый страшный палач — это чувство вины. Оно живёт с тобой, ест изнутри и каждый день напоминает: всё главное ты разрушил собственными руками.

— Прости меня, сынок, — тяжело произнёс отец.

— Да, отец, — ответил сын. — Я понимаю, что должен простить и отпустить. Ради себя. Чтобы перестать жить с этой болью. И я в процессе. Но пока, если честно, получается хреново.

Тот будто ухватился за эти слова. Не простил. Не сейчас. Но «в процессе» всё-таки значило, что надежда есть.

— Саша…

— Ладно, отец. Мне пора.

Александр поднялся и пошёл к выходу.

Отец вскочил следом. И в этом движении было сразу всё: желание остановить, обнять, вернуть, упасть перед сыном на колени, вымолить хоть что-нибудь — прощение, жалость, шанс.

— Саша, подожди…

Александр остановился у двери и обернулся. Взгляд у него был холодный. Усталый. Взрослый.

— Отец, — сказал он тихо, — свою первую семью ты предал. А взамен получил пьяную дешёвую ночь, которая не стоила ничего. Неудачная сделка, отец. Редкий случай для тебя.

Отец вздрогнул всем телом, будто в него попала пуля.

— Не сделай то же самое со второй, — продолжил сын. — Береги их. Они у тебя хорошие. Правда. Думаю, ты их не заслуживаешь.

Сын вышел, а отец медленно опустился обратно в кресло.

Из его груди вырвался тяжёлый, сорванный звук — не сдержанный, не мужской, не достойный.

Просто человеческий.

И впервые за много лет он заплакал так, как плачут люди, когда понимают: прошлое нельзя изменить и исправить, мёртвых не вернуть, не сказанные вовремя слова уже никогда не сказать и есть ошибки, за которые уже невозможно расплатиться.

***

В комнату вошла Ирина. Села на подлокотник кресла и обняла мужа за плечи. Он поднял на жену глаза.

— Ты всё слышала, да?

— Да, — тихо ответила Ирина. — Я была в зимнем саду. Оттуда всё слышно. Это правда?

Владимир сглотнул.

— К сожалению, да. Ты меня презираешь?

— Нет.

— Осуждаешь? — спросил он с горечью.

— Конечно, осуждаю, — сказала она спокойно. — Ты поступил как сволочь, Володя. Но я вижу, что тебе больно. И вижу, что ты раскаиваешься.

— Саша всё понял, — произнёс Владимир глухо. — Понял гораздо больше, чем я сам. И он во всём прав. Во всём. Особенно в том, что я вас не заслуживаю.

Утешать мужа, услышав такое, Ирине было трудно. Владимир же продолжил дрожащим голосом:

— Когда-то я назвал его чудовищем, но настоящее чудовище – это я. Это я предал его мать. Потом хотел отгородить его от боли. Я дал ему всё. Кроме самого нужного — моей любви и внимания. И вышло так, что я собственными руками вырастил из него избалованного, злого мальчишку, а потом отправил его в Сирию перевоспитывать мои же ошибки.

Голос у него сорвался.

— Ты сама видишь, каким он вернулся. Ладно хоть живой. Господи, Ира, ладно хоть живой! А я теперь не понимаю, как исправлять то, что сам с ним сделал.

Владимир сделал паузу, чтобы немного успокоиться.

— Он не считает этот дом своим. Не считает нас своей семьёй. Я и моя семья — отдельно. А он — отдельно.

Он устало покачал головой.

— Я потерял его. Потерял уже давно. И вряд ли уже когда-нибудь обрету снова.

В глазах Ирины блеснули слёзы.

— Тебе, Володя, нужно заново стать ему отцом. Чаще приглашай его. Звони. Разговаривай. Не дави, но будь рядом.

Владимир медленно опустил голову ей на колени, будто в нём, наконец, сломалась последняя внутренняя опора.

Ирина провела ладонью по его волосам.

А он лежал так, закрыв глаза. Внутри были только боль, растерянность и страшное понимание: за деньги можно купить всё, кроме самого главного: любви, доверия и прощения.

Глава 14. Старый мир

Осень 2017. Москва.

Привыкать к новой жизни было тяжело.

В Сирии я понял одну простую вещь: человеку для жизни нужно гораздо меньше, чем он привык о себе думать.

Раньше мне для жизни требовались квартира, машина, дорогие часы, брендовая одежда и ощущение собственной важности.

Но теперь я понимал, что всё это — дешёвые понты и лишний вес в багаже.

Оказалось, жить можно гораздо проще.

Офицеры в Сирии жили не в казарме, а в отдельных комнатах. Многие пытались хоть как-то обустроиться, чтобы комната напоминала дом.

Барс в число таких людей не входил. Он был аскетом и минималистом до мозга костей.

Когда я впервые увидел его комнату, подумал: у мужика, похоже, аллергия на уют. Причём тяжёлой формы.

Его комната выглядела так, будто он не жил там, а временно разрешил стенам находиться рядом с собой. Кровать у стены, минимум вещей, никакого барахла.

Постепенно я тоже подсел на этот аскетизм. Сначала казалось странным, потом — удобным.

Меньше барахла — меньше иллюзий, что ты вообще контролируешь хоть что-то в этой жизни.

После клиники я снял маленькую студию. Купил матрас и бросил его у стены.

Даже кровать покупать не стал. Зачем? Матрас выполнял основную функцию — на нём можно было спать. Для начала более чем достаточно.

Но тяжелее всего в новой жизни давались тишина и одиночество.

Видеть никого не хотелось. А наедине с собой было просто невыносимо. В собственной голове я был настолько паршивым соседом, что уже через десять минут хотелось вызвать охрану и выставить себя за дверь.

Короче, люди бесили, а без людей становилось ещё хуже.

Вот такая вот гармония.

В какой-то момент отец пригласил меня на светский приём.

И поскольку последствия контузии всё ещё никуда не делись, то я согласился.

***

Приём проходил в каком-то дорогом зале с хрустальными люстрами, белыми скатертями и шампанским на подносах. Всё как положено.

Женщины — в роскошных платьях, украшениях и с лицами, над которыми явно трудились не только родители, но и косметологи, хирурги и вера в вечную молодость.

Мужчины — в дорогих костюмах и с улыбками людей, которые говорят «рад видеть» даже тем, кого с удовольствием закопали бы под ближайшим бизнес-проектом.

Я остановился у колонны с бокалом и невольно услышал разговор двух дам.

— Посмотри на Инесску, — сказала одна, склонившись к другой. — Она, похоже, опять пластику сделала.

— Да уж, — фыркнула вторая. — Рожу-то как перекосило. Она что, нормального хирурга найти не могла?

— Видимо, скидка была, — добавила первая, прикрывая улыбку бокалом.

Обе сдержанно рассмеялись.

И ровно через секунду к ним подошла та самая Инесса.

Дамы преобразились мгновенно. Так быстро, что я даже восхитился.

Вот что значит профессионализм!

— Инессочка! — Первая раскрыла объятия. — Как ты прекрасно выглядишь!

— Просто невероятно, — подхватила вторая. — Свежая, отдохнувшая. В чём секрет? Колись немедленно.

— Девочки, не поверите, — тоже расплылась в улыбке Инесса. — Детский крем! Просто творит чудеса!

Все трое рассмеялись. Лёгкий, звенящий, идеально отрепетированный смех.

Мне стало очень неприятно, и я прошёл дальше, к столику с шампанским. Там стояли две другие дамы.

— Ой, смотри, смотри, — сказала одна. — Валерий Павлович с новой пассией.

И указала на мужчину лет пятидесяти, который вошёл в зал с молодой девушкой под руку.

— Да вижу, — ответила вторая. — Господи, ну и вкус у него. Курица курицей. И что он в ней нашёл?

— Молодость, очевидно. Старый пердун, а туда же.

Девушка, кстати, была обычная. Молодая, растерянная, слишком старательно улыбающаяся.

— Смотри, смотри. — Первая дама прищурилась. — Какое шикарное кольцо у неё на пальце.

— Ого, — протянула вторая. — Не поскупился. Хотя явно переплатил.

Они засмеялись.

А потом Валерий Павлович вместе со своей девушкой подошёл прямо к ним. Дамы мгновенно растянули губы в улыбках. Просто потрясающе!

— Дамы, познакомьтесь, — сказал Валерий Павлович с довольным видом. — Это моя Елизавета.

— Ой. Какая милая девушка! — тут же пропела первая.

— Просто прелесть, — подхватила вторая. — Вы так прекрасно смотритесь вместе.

— Такая гармоничная пара.

— Валерий Павлович, мы так рады за вас. Наконец-то вы обрели своё счастье!

Елизавета смущённо улыбнулась, Валерий Павлович расплылся от удовольствия, а меня перекосило.

Короче, лицемерие стояло в воздухе таким плотным слоем, что его, кажется, можно было намазывать на канапе.

В какой-то момент отец подозвал меня к себе, и я оказался в компании дорогих мужиков. Многих из них я знал и раньше.

Мужчины в этом обществе, кстати, были ничуть не лучше женщин. Так же сплетничали, так же обсуждали друг друга за глаза, только делали это с виски в руках и уверенностью, что весь мир стоит в очереди за их мнением.

Это был клуб успешных самцов, которые забрались на вершину эволюции и теперь отчаянно пытались доказать, чья вершина выше.

Они «мерились письками». Не буквально, конечно. Хотя, судя по уровню разговора, до этого оставалось недалеко.

Деньги, недвижка, удачные сделки, яхты, дети, жены, связи, должности, охота, путешествия, нужные люди в нужных местах и прочие признаки превосходства.

У кого дороже.

У кого больше.

У кого длиннее и толще… ну, список достижений, который можно выложить на стол и гордо погладить.

И вот тут мне стало совсем неприятно от осознания, что, оказывается, раньше я очень гармонично вписывался в это общество.

Играл в те же игры. И достаточно успешно. Носил те же маски, говорил одно, думал другое, манипулировал, давил, цеплял за слабые места и считал себя при этом почти гением человеческих коммуникаций.

Высшим пилотажем я считал умение красиво переиграть человека, произвести впечатление, подколоть так, чтобы он улыбнулся, а внутри захлебнулся злостью.

Теперь я стоял посреди этого праздника лицемерия и тщеславия и искренне не понимал, как раньше умудрялся чувствовать себя здесь своим.

Дело в том, что последние два года я жил совсем в другой системе координат.

В Сирии маски, манипуляции и дешёвые понты не работали. Вообще. Ноль эффекта.

Можешь сколько угодно строить из себя кого угодно — всем плевать, если в деле ты пустое место.

Там очень быстро становилось понятно, чего ты стоишь на самом деле.

Уважение и доверие нужно было заслужить. По-честному, не за деньги.

Не могу сказать, что все мои сослуживцы были прям святыми. Козлов и мудаков там тоже хватало.

Но там всё было честнее. Если ты говно — тебе прямо в лицо так и говорили: ты говно.

И если ты говно, то с тобой не хотят иметь дела.

А это очень опасно. В прямом смысле.

Тогда тебе не будут доверять, рядом с тобой не захотят стоять, ехать, работать. И никто не прикроет твою спину. И ты погибнешь.

Кроме того, там приходилось становиться человеком, на которого можно положиться, который может прикрыть спину другому. Иначе из-за тебя кто-то погибнет.

В этом же обществе становиться лучше не имело никакого смысла.

Ну а зачем? Здесь можно было просто выбрать маску подороже — и тебя примут.

А многие, если честно, даже особо не старались. Гнилая сущность торчала из них наружу как часть дресс-кода. Но у них было столько денег и влияния, что все делали вид: ничего страшного. Ну дерьмо. Ну пахнет. Зато богатый, влиятельный человек.

Я стоял и переваривал происходящее, но тут ко мне подошли Кир с Ариной и предложили уехать в ночной клуб.

И я согласился, лишь бы сбежать отсюда.

Но, как оказалось позже, зря.

Глава 15. Старые друзья

В клубе мы сидели за столиком и выпивали. Музыка долбила так, будто диджей поставил себе цель выбить людям из головы последние признаки мыслительной деятельности.