
Полная версия:
Бархан. Сильнее боли
В этих старых детских глазах стояли обида, растерянность, отчаяние и боль.
Я повернулся на бок и уставился в тёмную пустоту.
Боль.
Почти два года я видел её каждый день. И ладно бы только видел — я её фиксировал. Погибшие, раненые. Имена, фамилии, возраст, показания свидетелей, фотографии. Составлял отчёты, подшивал документы.
А за каждой строчкой стоял человек. Его лицо, голос, страх. Его жизнь. Его смерть.
Я видел, до чего боль может довести человека. И до сих пор помнил тех, кого она сломала.
Их боль передавалась мне, словно заразная болезнь, проникала всё глубже и со временем стала частью меня.
Иногда мне казалось, что внутри уже просто не осталось места для новой боли. Но она всё равно находила его. Даже здесь, в Москве, за тысячи километров от войны.
Я уехал из Сирии. Но Сирия уехала вместе со мной.
Господи, как же мне всё это надоело! Когда я наконец смогу просто закрыть глаза и уснуть? Без этих лиц, без криков, без мёртвых, которые каждую ночь возвращаются ко мне.
Ну хватит, Бархан! Сегодня у тебя был первый по-настоящему счастливый день за долгое время. Может, хоть его оставишь себе?
Перед глазами вдруг возникла Даша. Смеётся, щёки красные от мороза. Она держалась за мою изуродованную руку, совершенно не замечая моих шрамов и отсутствующих пальцев.
Её смех снова зазвенел у меня в ушах.
— Ну что, темнота, — тихо произнёс я, — сегодня у меня для тебя хорошие новости. Кажется, я влюбился.
Темнота как обычно не ответила. Собеседник из неё, конечно, так себе.
— Ага, представляешь. Сам в шоке.
Я улыбнулся. Надо же, оказывается, у нас с темнотой могут быть и приятные разговоры.
Интересно, Даша уже спит? Очень захотелось ей позвонить.
Посмотрел на часы. Поздновато.
Но, с другой стороны, я же наглый. Мне можно.
Тем более она сама разрешила!
Нащупал телефон и набрал её номер.
— Да, Саша? — она ответила сразу.
Как же приятно было услышать её голос!
— Дашенька, ты ведь сама сказала: звони, если что. Так вот, это самое «если что» уже случилось.
— Да? И что же случилось? — Она засмеялась.
— У нас серьёзная проблема. Мы завтра идём в кино, а на какой фильм — понятия не имеем.
— И ты решил выяснить это прямо сейчас?
— Ну а когда? Завтра будет поздно. Вдруг все хорошие фильмы без нас покажут?
— Тогда предлагаю комедию, — она снова рассмеялась.
— Отличный выбор. После сегодняшнего катка мы заслужили исключительно развлекательный жанр.
Потом мы заговорили о фильмах, которые любили, о смешных историях из детства, о всякой чепухе, совершенно не заслуживающей обсуждения.
Мы проболтали целый час.
Когда мы наконец попрощались, я отложил телефон, снова повернулся на бок.
Как же мне хотелось, чтобы Даша сейчас была здесь со мной!
Я представил, как она лежит рядом, свернувшись калачиком, а я обнимаю её сзади, прижимаю к себе, утыкаюсь лицом в волосы, целую в шею…
И всё это, разумеется, без всякой задней мысли.
Хотя кого я обманываю? От задних мыслей я бы тоже не отказался. Я всё-таки здоровый мужик. Ну, относительно здоровый.
Но сейчас мне хотелось просто обнимать её. Чувствовать её тепло, слушать, как она дышит. Чтобы рядом со мной ей было спокойно. Чтобы, проснувшись от очередного кошмара, она могла прижаться ко мне и снова уснуть.
Мне отчаянно хотелось защитить её, быть ей нужным.
А ещё я сам хотел, чтобы меня кто-нибудь обнял. Чтобы можно было наконец расслабиться, перестать изображать из себя несокрушимого Бархана и хотя бы ночью не воевать в одиночку со своими призраками.
Хорош, Бархан! Собрался защищать девчонку от всех бед, а сам мечтаешь, чтобы она тебя обняла и пожалела.
Ну и пусть. Имею право, в конце концов!
Я закрыл глаза. Опять представил Дашу рядом, её тёплые руки, волосы, рассыпавшиеся по подушке.
Так и уснул, обнимая воображаемую Дашу.
И впервые за много месяцев мне не приснились мои погибшие друзья.
Глава 9. Дорога на Пальмиру
Июль 2017 года. Сирия.
Дорога на Пальмиру тонула в солнце, пыли и дыму.
Горели военные машины. Пламя пожирало броню, резину, ящики с боеприпасами, снаряжение — всё, до чего могло дотянуться. В воздухе стоял тяжёлый запах гари, раскалённого металла и пороха.
Вокруг кричали люди. Кто-то отдавал команды. Кто-то пытался вытащить раненых из машин.
Чуть в стороне, у перевёрнутого бронетранспортёра, сидел молодой офицер, позывной Бархан.
Он сидел на земле и удивлённо смотрел на свою левую кисть так, словно она принадлежала кому-то другому. Осколок срезал мизинец и безымянный палец.
Другой удар пришёлся и по лицу. Ото лба к нижней части щеки уходил глубокий порез — страшный, неровный, уже забитый пылью и кровью.
Огонь и осколки задели плечо, левую руку, бедро и левую ногу — всё, что осталось без защиты каски и бронежилета.
Ниже колена левая нога была разбита. Берец съехал набок, ступня смотрела под неправильным, невозможным углом.
Он был контужен. Звуки доходили глухо, будто сквозь толщу воды: крики, команды, треск огня, чужие шаги. В ушах стоял высокий звон, перекрывая всё остальное.
Боли почти не было — только оглушающая пустота и странное, тупое удивление.
Земля под ним начала уходить в сторону. Звуки стали ещё дальше, свет — мутнее. Он попытался удержаться за сознание, но сил уже не было.
И темнота сомкнулась.
***
Мы ехали на базу. Нас было пятеро. Тряслись в бронетранспортёре, матерились на жару, подкалывали друг друга, смеялись. Всё как обычно.
Грек скоро должен был улетать в отпуск и последние несколько дней считал уже не дни — часы.
— Скоро я улетаю, а вы и дальше будете здесь плавиться, — довольно сообщил Грек.
— Улыбочку свою с рожи убери, а то мы тебе чемодан потеряем.
— Грек, а ты жену предупредил?
— Конечно.
— Зря. Теперь у неё есть время сбежать.
— Завидуйте молча. — Грек показал нам средний палец. — Я хотя бы месяц поживу без ваших рож.
— Сочувствуем тебе, Грек.
— Это ещё почему?
— Тебя жена полгода не видела. Думаешь, выживешь?
— А ты за кого переживаешь — за меня или за неё? — поинтересовался Грек.
— За тебя, конечно. За полгода супружеский долг с процентами набежал. Как рассчитываться будешь, бедный Грек?
— А я, Грек, за жену твою переживаю. Полгода спокойно жила — и тут ты на месяц припёрся.
— Да пошли вы, — засмеялся Грек. — За себя переживайте. Через месяц вернусь счастливый и буду бесить вас в два раза сильнее.
— Хвастаться потом будешь. А пока силы береги, тебе ещё долг отрабатывать.
Мы заржали.
А потом произошёл взрыв.
Я даже не сразу понял, что случилось.
Ещё секунду назад бронетранспортёр шёл по дороге. В следующую — всё вокруг дёрнулось, перевернулось и исчезло в грохоте.
Когда я снова начал что-то соображать, уже сидел на земле и смотрел на левую руку, не понимая, почему она выглядит так странно.
***
Очнулся я уже в госпитале. Боль пришла не волной — ударом. Лицо слева будто стянули грубой проволокой. Плечо горело.
Я лежал и смотрел в потолок. Думал не о боли. За два года в Сирии я к ней привык.
Боль — дело простое, с ней хотя бы понятно, куда деваться: терпеть, колоть обезболивающее, молчать.
По-настоящему больно было от другого.
Они погибли. Все четверо.
Как там у классика? Страшно не то, что человек смертен, а то, что он внезапно смертен.
Раньше казалось — красивая умная фраза. Теперь я знал, что она означает.
Именно от этого было больно. До невозможности.
Четырёх людей, с которыми я ещё недавно смеялся и разговаривал, просто больше не было. И с этим ничего нельзя было сделать. И принять это я не мог.
Но самым паршивым оказалось другое: во мне одновременно жили два чувства, которые, казалось, вообще не должны были существовать рядом.
Я испытывал радость, что я выжил.
И при этом — вину за то, что я выжил.
Почему они?
Почему не я?
Чем я лучше?
И ответов на всё это у меня не было.
***
В палату вошёл врач. Ничего нового он мне не сказал. Я понял это ещё там, на дороге. Множество осколочных ранений. Ожоги. Контузия. Часть кисти потеряна безвозвратно. Левую ступню, возможно, придётся ампутировать.
Лицо уже не будет прежним. Рука — тоже. Нога, похоже, решила присоединиться к общему бунту.
Вскоре пришёл Барс, мой друг.
У кровати он задержался ненадолго, спокойно оценивая весь масштаб бедствия. Ни жалости, ни этого мерзкого сочувственного выражения, от которого сразу хочется послать человека куда подальше.
Потом придвинул стул и устроился рядом.
— Ну что, Бархан, — спросил он, — тот орган, которым ты привык думать, цел?
— Вроде цел, — прохрипел я.
— Уже хорошо.
Барс наклонился вперёд.
— Ничего, Бархан. Всё к лучшему.
Вот этой фразы я от него точно не ожидал. Я скривился.
— Барс, только не начинай вот эту хрень из американских фильмов. Ага. «Всё будет хорошо, я тебе обещаю», «ты справишься», «всё наладится». А то меня вырвет.
Вместо утешений последовало:
— Ты не понял. Всё к лучшему, потому что теперь у тебя всё честно. Денег у тебя нет. Смазливой рожи теперь тоже нет. Остаётся брать душой.
— Плохие новости, Барс. Душонка у меня тоже так себе.
На это он уже рассмеялся.
— Э-э-то да… Ну, ничего. Значит, до старости будешь пугать людей своей шикарной харизмой.
— Очень сомнительно…
— Да ладно тебе, Сашка. Красавцем быть скучно. А вот страшным, злым и умным — это прям отличный стиль.
Я тоже засмеялся, хотя от этого сразу потянуло швы.
— Ты сам подумай, — продолжил он. — Раньше ты был просто мерзким мажором с красивой мордой и папиными деньгами. Таких в Москве как грязи. А теперь у тебя редкий типаж: потрёпанный жизнью циник с перспективами внутреннего роста.
Захотелось ответить что-нибудь ядовитое, но Барс меня опередил.
— И, если тебя когда-нибудь полюбит женщина, будешь точно знать: она полюбит именно тебя — такого, какой ты есть на самом деле. В общем, шанс отличный, Бархан. Не профукай.
Смеяться было больно. Барс ещё сказал что-то грубое, почти заботливое — в своём репертуаре, — потом похлопал меня по здоровому плечу и поднялся.
— Давай, Бархан. Не раскисай.
Дверь за ним закрылась.
А мне теперь предстояло разбираться, как жить с тем, что от меня осталось.
***
Со службы меня, понятное дело, списали. Дальше был перелёт в Москву, где меня, к моему удивлению, увезли не в обычный госпиталь, а в одну из лучших клиник.
Видимо, отец подсуетился.
Почти два года назад он отправил меня в Сирию на перевоспитание, а теперь я лежал в дорогой палате под капельницей и весь его педагогический эксперимент почему-то выглядел не так убедительно.
Хотя… Сирия действительно меня очень изменила. Вот только рожу жалко — она воспитательный процесс так и не пережила.
Отец пришёл ближе к вечеру. Шаги у него всегда были уверенные, тяжёлые. Казалось, даже больничный коридор должен был расступиться перед ним из уважения.
Он подошёл к кровати и сел рядом. За последние два года он почти не изменился.
Его взгляд задержался на моём лице чуть дольше, чем нужно.
Да, к новой версии меня ещё надо было привыкнуть.
В его глазах стояла странная смесь страха, растерянности, сожаления и вины.
Я думал, мне станет приятно увидеть его виноватым.
Не стало. Стало тошно. Потому что за его виноватым взглядом сразу полезло всё остальное: моя злость, моя обида, мой идиотский детский голод по отцу.
— Ну что, отец, — хрипло сказал я, — чудовище наконец-то приобрело правильные формы?
Он отвёл глаза.
Попал.
Хотелось уколоть его больнее. И одновременно хотелось, чтобы он не уходил.
Прекрасно. Внутренний ребёнок требовал отца, внутренний бунтарь — продолжать войну. Оба, как обычно, мешали жить.
Мы помолчали.
— Как ты, сынок? — спросил отец.
— Да всё хорошо, отец, — ответил я.
Прозвучало глупо.
Кажется, он хотел продолжить разговор, но не нашёл слов. Просто сидел рядом, неуверенный и почти беспомощный.
Он наконец поднялся.
— Я завтра зайду.
— Хорошо.
Он ушёл, а я остался лежать, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Злость никуда не делась. Обида тоже. Но вместе с ними осталось ещё кое-что мерзкое и упрямое: облегчение.
Он всё-таки пришёл.
***
Дальше были лечение, операции, перевязки, обезболивающие, процедуры, консультации.
И, конечно, врачи с такими умными лицами, будто обсуждали не меня, а дорогой автомобиль после аварии: кузов ведёт, детали утеряны, внешний вид спорный, но на ходу будет.
Я, конечно, был рад. Особенно части про «на ходу». Ногу удалось не только спасти, но и восстановить.
С лицом тоже работали. Пластические хирурги делали всё, что могли, и я даже не спорю — могли они много.
Но исходник им достался после творческого вмешательства войны, а война, как известно, дизайнер так себе.
Шрамы и следы от ожогов полностью убрать всё же им не удалось.
Глава 10. Дальше — сам
Октябрь 2017 года. Москва.
Через три месяца меня наконец выписали из клиники. Впереди ещё была реабилитация, процедуры и долгая работа со шрамами, но держать меня в палате больше не имело смысла.
На выходе из клиники меня ждала машина и тот самый огромный охранник отца, который когда-то забрал у меня прежнюю жизнь и взамен выдал сотку на метро.
Надо же. Снова он.
Видимо, у нашей семейной драмы был постоянный технический персонал.
Мы поехали к отцу в его огромный загородный особняк.
Отец встретил меня без лишних эмоций:
— Пойдём в кабинет, — сказал он.
Мы сели за стол друг против друга.
— Я сделал всё, что мог, Саша, чтобы восстановить тебя, — сказал он.
Спасибо, отец. Реставрация прошла не очень успешно, но экспонат снова пригоден к эксплуатации.
— Но своих решений я не изменю. Дальше ты сам. Единственное, чем могу сейчас помочь, — дать работу. Устрою тебя в одну из своих фирм. В «Линию права». Фирма серьёзная, хлебная. Ты это знаешь.
Я знал. «Линия права» сопровождала компании отца: сделки, слияния, разделы активов, корпоративные войны. Плюс физлица и юрлица: корпоративка, семейные дела, разводы и даже уголовка — полный набор человеческих проблем в дорогой юридической упаковке.
Деньги там крутились такие, что слово «хлебная» звучало скромно. Там был целый хлебобулочный комбинат.
— Поработаешь юристом, — продолжил он. — Освоишься. Потом возьмёшь отдельное направление. Будешь стараться — станешь замом генерального директора Сафронова.
Я молчал.
— Проявишь себя хорошо — переведу Сафронова на другое направление. А компанию полностью передам тебе в собственность.
Вот теперь стало интересно. Отец не просто давал работу. Он ставил передо мной лестницу и приманку одновременно: работай, докажи, заслужи.
Очень по-отцовски.
— Деньги на первое время я тебе дам, — сказал он. — А дальше посмотрим.
Идти мне было некуда. От прежнего меня остались шрамы и дурной характер. Бегать по собеседованиям и, как говорил Барс, «пугать людей своей шикарной харизмой» не было ни сил, ни желания.
— Хорошо, — сказал я. — Я согласен. Только денег не надо. В Сирии мне платили неплохие деньги, а тратить их было некуда.
Отец кивнул, будто закрыл удачную сделку.
Наверное, так оно и было.
***
Я уже собирался уходить, когда он сказал:
— Останься на ужин. Все дома. Тебя ждут.
Тебя ждут. Очень смешно.
Меня в этом доме ждали примерно так же, как налоговую проверку: вроде надо принять, но радости мало.
— Не уверен, что это хорошая идея, — сказал я.
— Останься, Саша. — Отец помедлил. — Пожалуйста.
И я согласился. Не знаю зачем.
Видимо, последствия контузии всё-таки были серьёзнее, чем писали в выписке.
***
Мы вышли из кабинета и направились к столовой.
Семья отца, как и всё в этом доме, выглядела безупречно. Как семья из рекламы майонеза: большой стол, красивая жена, воспитанные дети, салат в хрустальной миске, все улыбаются, и где-то за кадром обязательно звучит голос: «Когда вся семья вместе…»
Самое интересное заключалось в том, что у них это было не наигранно. Они правда были такими.
Жаль, в моём детстве эту серию почему-то не показали.
Жена отца — Ирина — яркая женщина с живыми глазами и такой энергией, будто в этом доме именно она отвечала за всё человеческое: смех, разговоры, тепло, нормальные эмоции и прочие вещи, с которыми у Бархатовых по мужской линии исторически была напряжёнка.
Отец вообще был человеком холодным, собранным и дорогим, как банковский сейф. А Ирина будто знала к нему код: рядом с ней мой отец становился чуть менее похожим на памятник самому себе, в нём появлялись свет, воздух и признаки жизни.
Удивительное зрелище.
— Сашенька! — Ирина поднялась мне навстречу и крепко обняла. — Ну наконец-то тебя выписали! Как же я рада, что ты дома!
Я осторожно обнял её в ответ. Она всегда относилась ко мне с такой теплотой, хотя я годами упорно создавал ей проблемы. Как она вообще терпела такого пасынка, как я? Ума не приложу. Но в одном я никогда не сомневался: она меня любила. Несмотря ни на что.
За столом сидели мои младшие брат и сестра.
Брату, Артёму, было пятнадцать. Внешне он был чем-то похож на меня. Только без той ранней злости, которая когда-то торчала из меня во все стороны, как арматура из разбитой стены.
Он разглядывал меня с нескрываемым любопытством, но без наглости. Нормальный пацан.
Похоже, отец внимательно изучил провальный проект под названием «воспитание старшего сына», выявил слабые места, учёл ошибки и со вторым сыном решил их не повторять. Или это была заслуга Ирины. А может, и то и другое.
Сестра Аня сидела рядом с матерью и смотрела на меня осторожно. Светловолосая, тоненькая, с аккуратно заплетёнными косичками. Она рассматривала мои шрамы, потом быстро отводила взгляд, будто её поймали на чём-то неприличном.
Арина тоже была там. Моя сводная сестра. Довольно симпатичная, с мягкой улыбкой и каким-то светлым лицом.
Кстати, все дети в этой образцовой семейной композиции начинались на букву «А»: Александр, Арина, Артём, Аня.
Полёт фантазии, конечно, грандиозный. Видимо, на букве «А» семейный креатив достиг потолка и решил дальше не напрягаться.
Я посмотрел на Арину и вдруг подумал: какого хрена я вообще к ней цеплялся?
Ответ оказался простым. Я ревновал, злился и бил по тому, кто не мог ударить в ответ.
Позже, когда мы на пару минут остались одни, я всё-таки сказал:
— Ариш, слушай… ты прости меня.
— За что?
— За детство. За то, что издевался над тобой и вёл себя как законченный придурок.
Арина улыбнулась — осторожно, будто всё ещё ждала подвоха.
— Да ладно, Саш. Я давно на тебя не обижаюсь. Мой психолог объяснила мне, что дело было не во мне. А в тебе.
— Да уж. Так и есть, — сказал я. — Редкий случай, когда психолог не соврал.
Арина рассмеялась и даже обняла меня. И от этого мне стало легче.
И там был Кирилл Воронцов. Мой лучший друг детства, главный соучастник всех моих прежних подвигов.
Пока я торчал в Сирии и пытался изображать из себя героя, Кирилл успел жениться.
На Арине. На моей сводной сестре.
Да, жизнь иногда преподносит сюрпризы.
Наши отцы, конечно, были в восторге, старинные друзья наконец-то породнились.
Аринка была хорошей, слишком хорошей для таких, как мы с Кириллом.
Проблем в жизни она почти не знала. Ну, кроме меня в детстве.
Ей казалось, что подонки, мерзавцы, похотливые ублюдки, корыстные лицемеры и прочая нечисть существуют только в фильмах ужасов. А в реальном мире живут только светлоликие эльфы, такие же, как и она сама.
В общем, она мерила людей по себе. А это, как известно, самый быстрый способ получить по башке от реальности.
Арина была влюблена в Кирилла ещё с подросткового возраста и видела в нём только красивого, умного, обаятельного парня с отличным чувством юмора.
Да… какими же наивными иногда бывают хорошие девочки.
Она, похоже, искренне верила, что после ЗАГСа их с Кириллом подхватило стадо розовых единорогов и теперь уверенно несёт прямиком в счастливую семейную даль.
Я бы тоже хотел в это верить. Но я знал Воронцова слишком хорошо.
Самовлюблённый нарцисс, который любое чувство переводил в личную выгоду. Для него люди были либо выгодными, либо лишними.
Когда отец лишил меня наследства и отправил в Сирию, для Кирилла я сразу перешёл в разряд «лишних». За два года он ни разу не позвонил, а за три месяца в клинике ни разу не появился.
Очень трогательная, почти братская преданность.
В общем, Воронцов вообще редко делал что-то просто так. А Аринка была для него идеальным вариантом: хорошая семья, поддержка наших отцов и удобная лестница туда, где пахнет деньгами, связями и властью.
Не скажу, что Кирилл женился на Арине исключительно по расчёту.
Думаю, он даже любил её — насколько Воронцов вообще был способен любить кого-то, кроме себя.
Но будь Аринка обычной девчонкой без фамилии Бархатова, очень сомневаюсь, что дело дошло бы до ЗАГСа.
Конечно, со стороны они выглядели счастливыми. Арина светилась рядом с ним, а Воронцов улыбался так убедительно, что ему можно было вручать премию за вклад в семейные ценности.
Но я не сомневался: рано или поздно он облажается. Обязательно облажается.
Впрочем, семейный ужин прошёл хорошо.
Мы вели светскую беседу: общие знакомые, новости, браки, разводы, деньги, чужие успехи и чужие провалы — стандартный набор.
Приходилось кивать, изображать интерес и постепенно вспоминать, как вообще разговаривают люди, когда рядом никто не стреляет.
Я, конечно, чувствовал себя не в своей тарелке, но решил не сопротивляться адаптации.
Глава 11. Потерянный сын
После ужина все разошлись. Только отец и сын остались вдвоём в гостиной. Они сидели в глубоких кожаных креслах у камина с бокалами виски.
Отец заговорил первым.
— Саша, останься в доме. Тебе не нужно снимать квартиру. Это твой дом тоже. Мы семья.
— Это вряд ли, — усмехнулся сын.
Отец уже хотел что-то возразить, но Александр поставил бокал на столик и поднял ладонь.
— Знаешь, отец, в Сирии я встретил одного человека. Позывной Барс.
— Барс?
— Да. Он людей читает как книги. Потрясающий психолог. Однажды он сказал мне: «Ты ведь не просто злобный испорченный мажор, Бархан. Весь твой праздник непослушания — это ненависть к отцу». И потом он меня спросил: «За что ты ему мстишь?»
Отец заметно напрягся, но слушал внимательно.
— И я ответил сразу, — сказал Александр. — Даже не подумал. Просто вылетело: «За то, что он виноват в смерти моей матери».
Внутри отца натянулась тонкая, опасная струна.
— Барс спросил: «Почему он виноват?» А я не нашёлся, что ответить. Представляешь? Всю жизнь был уверен, что ты виноват в её смерти. А почему — объяснить не смог.
Александр откинулся на спинку кресла и посмотрел в огонь.
— Я ведь почти ничего не помнил о маме. Всё как будто вырезали. Но в Сирии у меня было много времени подумать. Слишком много. Там вообще плохо с развлечениями, если не считать философских бесед с одним разведчиком.
Отец очень сильно напрягся, но не перебивал.
— И однажды я вспомнил. Да, вспомнил. В тот день вы очень сильно ругались. Я сидел на лестнице. Наверху. В темноте. Я дрожал от страха и ревел в рукав, чтобы вы не услышали.
Александр сделал короткую паузу.
— Вы ругались из-за того, что ты ей изменил. Мама кричала, что не простит тебя. Требовала развода. Ты хватал её за руки, говорил, что любишь и никакого развода никогда не дашь.
Теперь он посмотрел отцу прямо в глаза.
— Так скажи мне, отец. Кто была эта богиня, на которую ты променял мою мать?
Отец побледнел. Он медленно поставил бокал на столик, но дрожащие пальцы не сразу отпустили стекло.
— У меня никогда не было любовницы, — сказал он глухо.
Сын смотрел на него неподвижно.
— Я всегда любил твою мать. Всегда. То, что случилось… это не было романом. После переговоров мы отмечали крупную сделку. Много выпили. Кто-то вызвал девушек. Дорогих моделей. Тогда это считалось почти нормой в таких кругах.
— И мама узнала?
— Да.
— Понятно, — отрезал сын и отвёл взгляд к огню.
Александр провёл большим пальцем по краю бокала и продолжил.
— Ей было так больно, что она не могла оставаться с тобой в одном доме. Она плакала, кричала, задыхалась от этой боли.

