Бархан и тюльпан

Новая форма смотрелась на нём чужой, будто ещё недавно он был в дорогом костюме, а потом его наспех переодели в военного. Теперь форма была грязной, порванной и пропитанной кровью.

Барс таких видел редко, но узнавал быстро: породистый мажор, выросший на больших деньгах и в полном отрыве от реальности.

Лицо разбито, губа рассечена, под глазом тёмный синяк.

Дышал он тяжело, будто даже воздух приходилось втягивать через боль.

Александр пошевелился. Сначала едва заметно. Потом болезненно вздохнул и открыл глаза.

***

Я пришёл в себя в каком-то сарае и попытался подняться. Зря. Болело всё. Включая чувство собственного величия.

Где я вообще?

— Ты в плену, — прозвучал чей-то голос.

Потрясающе. Сознание вернулось, а вместе с ним — реальность, от которой хотелось сразу уйти обратно в отключку.

Огляделся. Напротив меня сидел какой-то мужик в форме и изучал меня взглядом.

— Лучше не дёргайся, — сказал он. — Избили тебя, конечно, знатно. Колено разбито, плечо повреждено. Остальное по мелочи, не в счёт.

Он помолчал.

— В общем, у тебя «ушиб всей бабушки». Выглядишь хреново, но жить будешь.

Отличная новость. Очень своевременная.

А то я уже начал переживать, что Вселенная устала издеваться и взяла перерыв.

Минут через десять дверь открылась, и в сарай вошли двое с автоматами. Один из них поставил на пол поднос: две кружки воды и две миски с какой-то едой.

Сероглазый молча взял одну миску и принялся есть с аппетитом карапуза, которому выдали манную кашу в детском садике.

Вторую пришлось взять мне. Содержимое выглядело так, будто его уже кто-то ел, потом пожалел об этом и вернул обратно в миску.

Зачерпнул ложку, попробовал. Гадость. Редкая.

Но инстинкт выживания и пустой желудок настойчиво умоляли меня съесть эту… эту… не знаю, как это вообще называется.

Да уж, ещё недавно я ел в лучших ресторанах Москвы.

Я усмехнулся. Кажется, сероглазый это заметил.

— Это точно! — сказал он.

— Что?

— Ну… это точно. Ещё вчера ты ел в лучших ресторанах, а сегодня — эту баланду.

И заржал.

Я завис на секунду. Сероглазый пояснил:

— Просто у тебя на морде написано, что ты мажор. Вот ты и усмехнулся, когда понял, как быстро жизнь сменила тебе меню.

Охренеть.

Да кто это вообще такой?

— Я Барс. Разведка.

— Ты что, мысли мои читаешь?

— О-о-о, нет. Сомневаюсь, что там есть что-нибудь интересное.

Он зачерпнул ещё ложку.

— Так что не льсти себе. Ты просто очень предсказуемый, — произнёс он с ленивой насмешкой.

А я даже не сразу нашёлся, что ответить. Вообще-то со мной такое случалось редко. Обычно язык у меня работал быстрее головы. Иногда вообще без участия головы. А тут молчали оба: и язык, и голова.

Я снова уставился в эту серую массу. Нет. Не осилю.

Но я честно попытался. Съел не больше половины, получил моральную травму и понял, что на сегодня с меня хватит.

Мужик с позывным из зоопарка это заметил и протянул руку.

— Не будешь? Давай сюда.

Я подвинул ему миску.

— На, держи. Говна не жалко.

Он спокойно взял мою порцию и начал уплетать с такой довольной рожей, будто ему выдали ужин от шеф-повара.

Я посмотрел на него с лёгким ужасом. Пока я страдал над двумя ложками, этот, как его там, Барс, спокойно закрывал вопрос питания.

Да уж. Он явно создан для выживания, и эволюция определённо была на его стороне.

— Ну что, мажор, — сказал он, не отрываясь от миски. — Давай, рассказывай, как ты докатился до такой жизни.

— В смысле?

— В прямом! Очень интересно послушать, как ты достал собственного отца.

О, Боже! Откуда он знает? Неужели на мне и правда всё написано крупным шрифтом? Очень неприятно и даже как-то обидно. Я отвернулся к стене. За спиной послышался смешок.

— Да ладно тебе. Неизвестно, сколько нам здесь сидеть. А молчать — удовольствие для людей с богатым внутренним миром. А у тебя, подозреваю, с этим напряжёнка.

Хотелось послать его. Вот честно. Но сидеть в тишине и действительно было невыносимо. К тому же молчать рядом с человеком, который уже и так прочитал тебя как дешёвую брошюрку, было глупо.

— Ладно, — сказал я. — Всегда мечтал дать интервью. Правда, представлял себе обстановку чуть подороже, а аудиторию чуть побольше и посолиднее.

Глава 6. Мажор

Я родился с золотой ложкой во рту и золотым градусником в жопе.

Моя мать погибла, когда мне было семь лет. Банальное ДТП.

Отец ушёл в себя.

Пил и трудоголил. Днём он был на работе, а по вечерам закрывался в кабинете, пил и разговаривал с её портретом.

Наверное, он тоже страдал. Не знаю. Мы с ним такие вещи не обсуждали. В нашей семье вообще не принято говорить о чувствах.

Видел я его редко. По сути, я остался один в огромном доме. Хотя формально один я, конечно, не был. Вокруг меня крутилась целая гвардия: няни, охрана, прислуга, какие-то гувернантки с выражением лица типа «ваш ребёнок снова ведёт себя как маленький мудак».

Отец начал таскать ко мне психологов. Они несли мне что-то вроде: что я ни в чём не виноват, что злиться — нормально, что горе нужно прожить, что мама хотела бы видеть меня счастливым.

Спасибо! Очень не помогло.

Моя мать в могиле, отец бухает и ночует на работе, а какой-то мужик в сером костюмчике объясняет мне, что надо «принять свои чувства». И я принимал. Обычно — швыряя в стену то, что попадалось под руку.

Через пять лет отец снова женился.

Женщина, если честно, нормальная. Без дешёвых попыток сыграть мне новую мамочку. В общем, делала всё правильно.

Но я возненавидел её за сам факт существования. За то, что мать умерла. За то, что она заняла место рядом с отцом. За то, что он снова был счастлив.

Вот и вся моя справедливая, охренительно зрелая причина.

У неё была дочь. Шесть лет, светлые бантики и большие глаза. Отец принял её сразу. Со мной он говорил редко, зато этой девочке улыбался, гладил по голове, интересовался её жизнью.

Прелесть какая. Прям семейная идиллия.

Её я тоже возненавидел с первого взгляда.

В детстве я издевался над ней как мог. Троллил, цеплялся, унижал, придумывал прозвища, доводил до слёз.

Отец злился, её мать пыталась говорить со мной спокойно, сводная сестра плакала, а я делал вид, что вообще не понимаю, в чём проблема.

А когда у них родились ещё двое детей — погодки, мальчик и девочка, — то «тут Остапа понесло» окончательно и бесповоротно.

Единственной моей отдушиной был мой лучший друг Кирилл. Наши отцы дружили ещё со школы.

Мы с Кириллом учились в одной элитной школе, где, разумеется, были элитными учениками. Девчонки бегали за нами толпами, мальчишки пытались примкнуть к нашей свите. Слабых же мы нещадно травили, а учителя делали вид, что держат ситуацию под контролем.

Родители Кирилла постоянно скандалили, то разводились, то сходились, пока окончательно не разбежались. И у них обоих появились новые семьи и дети. Кир жил то у отца, то у матери и, по сути, везде был лишним. В принципе, как и я.

В общем, у нас было всё, кроме одной мелочи — любви.

— Ах, какие несчастные, бедненькие детишки, — перебил меня Барс.

— Ага, только не бедненькие. Мы очень рано поняли, что отсутствие любви отлично компенсируется деньгами, наглостью и привычкой получать всё, что захочешь.

После школы я поступил в институт на юридический.

К тому времени я так достал отца, его семью, охрану, прислугу и даже мебель в доме, что отец выделил мне одну из своих квартир.

Типа взрослый сын должен жить отдельно. На самом деле он просто спасал остатки своей нервной системы.

Учился я, кстати, очень даже неплохо. От отца мне достались хорошие мозги. Хотя… дело было не только в этом. Отец финансировал все мои хотелки только при условии, что я хорошо учусь.

Когда я ещё учился в магистратуре, отец устроил меня к себе на работу. Моей главной обязанностью было вникать в дела отца и учиться быть им. Работа непыльная, хоть и скучная.

В общем, всё было отлично. Мы с Кириллом были королями вечеринок. Красивые рожи, накачанные бицепсы, пресс кубиками, денег как грязи и вечный праздник жизни.

Кирилл, конечно, думал, что номер один — он. Я с ним не спорил. Зачем портить человеку красивую иллюзию? Номером один, разумеется, был я.

— Ну и, конечно же, рано или поздно ты допрыгался, — предположил Барс.

— Да.

Буквально несколько дней назад мы, как обычно, куражились. Я, моя Лерка и Кир с какой-то своей очередной подружкой гоняли по Москве на моём Bentley с музыкой на всю катушку.

Затем был ресторан, где, собственно, мы и начали пить. Дальше забурились в ночной клуб. После клуба поехали в подпольное казино, где спустили до хрена денег.

Потом случилась драка. Не помню с кем и из-за чего, но битва была зачётная.

Под утро мы завалились ко мне. Пили дальше, несли какую-то гениальную хрень, смеялись. Кир с подругой ушли ближе к рассвету.

Проснулся я от того, что в дверь назойливо звонили. Я кое-как поднялся, открыл дверь.

О-о-о, нет. Отец… День сразу заиграл новыми красками. В основном чёрными.

Он вошёл без приглашения. Впрочем, квартира была его, а я здесь просто красиво жил за его счёт. Он молча, по-хозяйски, прошёл по гостиной: бутылки, грязные бокалы, запах травки.

Потом отец заглянул в спальню. Лерка ещё лежала в постели и, увидев его, испуганно натянула на себя простыню.

Отец посмотрел на неё, потом на меня.

— Шлюху свою убери отсюда.

Я закатил глаза и пошёл на кухню.

Жутко хотелось пить.

Отец пошёл следом.

— Ты совсем охренел? — спросил он.

И по его интонации я понял: всё, приехали. Нравоучений сегодня не избежать.

— Сегодня утром ко мне приходила полиция, — начал отец.

— О-о-о! Ваше святое высокоблагородие изволило накосячить?

— Нет, — сердито ответил он. — Это по твою душу! Ты же у меня прописан.

— И что?

— Вчера была массовая драка. Трое в больнице. Камеры зафиксировали тебя и твоих дружков.

— Ну и?

Отец резко выдохнул и провёл рукой по лицу.

— Мне опять тебя отмазывать? Как долго я ещё буду подчищать за тобой дерьмо? — закричал он.

— А тебе трудно, что ли? — ответил я очень спокойно.

Я открыл холодильник. Отец продолжал.

— За последние три года ты разбил две машины! Пять приводов в полицию за хулиганство! Разнёс вип-зал в клубе, затопил квартиру этажом ниже после очередной вечеринки, сорвал мне встречу с партнёрами, устроил скандал на закрытом приёме! Я постоянно вынужден урегулировать последствия твоих выходок и оплачивать штрафы, ремонты, адвокатов, компенсации!

Отец почему-то называл это проблемами. Я предпочитал термин «активная молодость».

— Ну и что? Обеднел, что ли?

Я открыл пиво и сделал несколько больших глотков.

Холодненькое отлично легло на старые дрожжи, и меня сразу снова повело.

Рыгнул. Смачно.

У отца дёрнулась скула, лицо покраснело, и его начало трясти.

Ну всё, достал.

— На работу приходишь прямо из клуба. Помятый. В чём попало.

— В чём попало? Это Armani, между прочим.

— Ты ведёшь себя как свинья, — продолжал орать отец. — Секретарш лапаешь, на совещаниях зеваешь, документы не читаешь. И вообще, когда ты последний раз был на работе? Тебе двадцать пять, Саша! Слышишь? Двадцать пять! Ты когда наконец возьмёшься за ум?

— Ой, ну началось.

— Началось? — Он ударил ладонью по столешнице. — Мне стыдно за тебя, понял? Стыдно.

Вот тут надо было заткнуться и изобразить раскаяние. Минимум усилий — максимум пользы. Но я так не умею.

— Ну не повезло тебе с наследником, бывает.

Гениально, Бархатов. Просто вершина дипломатии.

— Наследником? — Отец зло усмехнулся. — Да как я могу доверить тебе своё наследство? Ты же его просрёшь!

Спорить было лень. А вот довести его до бешенства почему-то очень хотелось.

— Не-е-е, не просру. Я его прое…у (использую крайне нерационально). Буквально… На шлюх спущу.

Отец резко подошёл и влепил мне пощёчину.

— Ты чудовище, — сказал он.

Гнев в его глазах за секунду сменился разочарованием.

Он ушёл.

***

На кухню заглянула Лерка.

— О, Лерусь, поехали пожрём, что ли. Уже обед. И машину от ресторана заберём.

До ресторана добрались на такси, поели. Нам принесли счёт, но оплата не прошла.

Странно!

Я открыл приложение банка. На карте — пятьсот рублей. Пятьсот!!!

Значит, вчера я прокутил почти пол-ляма. Да уж, эпичная вышла гулянка.

А ещё это значило, что нужно ехать на поклон к отцу.

— Лер, добавь, — сказал я. — Верну потом.

Судя по её лицу, я предложил ей продать почку.

— Саш, это вообще кринж. С чего это я должна платить?

— Просто добавь, пожалуйста. Верну тебе.

Мы расплатились, забрали мою машину и поехали обратно ко мне.

Голова болела с похмелья, губа разбита, на скуле синяк, на костяшках — ссадины после вчерашней драки.

Что там отец говорил? Трое пострадавших?

Фа-а-ак!!! Я как юрист быстро понял, что дело пахнет керосином.

Кир умел вовремя подмазаться к своему отцу, изобразить сердобольный взгляд кота из «Шрека» и ловко провернуть всё так, будто он просто стоял рядом и случайно дышал воздухом.

В общем, по «манипуляциям и отмазкам» у Кира всегда была твёрдая пятёрка.

А я? А я, как идиот, всегда лез на рожон. Желательно с разбега, с матом и под камерами.

Заметил, что Лерка сидит обиженная.

— Лерусь, ну ладно тебе, не переживай, — сказал я. — Сегодня закину тебе денег.

Она резко повернулась ко мне.

— Да не в деньгах дело, Саша.

О-о-ой, ну вот. Началось.

— А в чём?

— Твой отец назвал меня шлюхой. Шлюхой! А ты даже не заступился. — Голос у неё дрогнул.

Я устало выдохнул. Господи, мне б её проблемы…

— Лер, мне сейчас вообще не до этого.

— А мне до этого! Мы встречаемся почти полгода, а ты меня до сих пор не познакомил со своей семьёй!

— Послушай, мы с тобой классно проводим время. При чём тут семья?

Она посмотрела на меня так, будто я только что лично разрушил институт брака.

— То есть ты на мне жениться не собираешься?

Жениться? Вот ещё!

— Я вообще жениться не собираюсь.

Лерка фыркнула.

— И зачем я тогда трачу на тебя время? Лучше бы с Игорьком начала встречаться.

Вот тут меня перекосило. Голова трещит, на карте ноль, уголовка где-то маячит на горизонте, а она жужжит, как муха над покойником. Вот прям самое время планировать брак. Ещё и Игорька какого-то приплела.

Я резко притормозил у тротуара, перегнулся через неё и открыл пассажирскую дверь.

— Ну и вали к Игорьку!

Она уставилась на меня.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Передавай ему мои соболезнования.

Лерка вылетела из машины и хлопнула дверью так, что у меня в виске отозвалось.

— Ты, ты… чудовище! — крикнула она.

Я рванул с места.

Отлично. Сегодня я уже второй раз побывал чудовищем. День, можно сказать, продуктивный.

Глава 7. Изгнание

Домой я ехал злой и с одной мыслью: нужно как-то мириться с отцом.

Но, похоже, отец уже всё решил за меня.

Дверь в квартиру была открыта, а в проёме торчал какой-то мастер и менял замок.

Я вошёл внутрь. В квартире работал клининг. На кухне какая-то тётка оттирала полы, в гостиной гудел пылесос, ещё две складывали мои вещи в коробки. Интересно… девки пляшут.

Похоже, квартиру отмывали от меня. Причём основательно.

В коридоре стоял здоровенный мужлан с лицом кирпича и эмоциональным диапазоном табуретки.

Я его сразу узнал — один из людей личной охраны отца.

— Что здесь происходит? — растерянно спросил я.

Он даже бровью не повёл.

— Александр Владимирович, всё происходит по распоряжению вашего отца. Ваши вещи будут отвезены на склад временного хранения. Адрес пришлю сообщением.

Потом охранник отца протянул руку.

— Александр Владимирович, ключи от машины, пожалуйста.

Вот тут остатки самообладания красиво пошли на хер. Я достал ключи от моей любимой машины и швырнул ему в грудь. Тот поймал их спокойно, даже не моргнул.

Сука, профессионал.

— Ваш отец ждёт вас в офисе, — сказал он. — Все вопросы можете задать ему лично.

Я развернулся и пошёл к лифту. И тут я вспомнил, что машины нет и денег на такси тоже. Пришлось возвращаться к охраннику.

— Эй, ты, слышь, не помню, как там тебя. Дай денег на такси.

Это днище, конечно. Наследный принц просит денег у опричника короля.

Опричник с тем же каменным лицом достал портмоне и протянул мне купюру.

— Вот. Держите. На метро.

Я уставился на купюру.

— Метро?

Последний раз в метро я был… Никогда.

Но выбора не было. Пришлось разбираться в схемах и турникетах. Наследный принц официально вышел в народ. Народ, правда, об этом не просил.

***

Его величество встретил меня в кабинете своего дорогущего офиса.

Вообще мой отец занимается тем, что управляет собственными активами: покупает и продаёт компании, объединяет одни, дробит другие, заходит в новые проекты и вовремя выходит из старых.

В данном случае активом, видимо, был я. Проблемным и убыточным активом.

Похоже, он уже остыл. Сидел за столом с тем невозмутимым выражением лица, с каким обычно крутил своими миллионами и объяснял людям, почему они только что проиграли.

— Садись, Саша.

Я сел.

— Итак, — начал он ровно. — С сегодняшнего дня я лишаю тебя всего.

Я промолчал, хотя внутри всё съёжилось.

— Всего: квартиры, машины, наследства, содержания и работы. Ты уволен. С этого момента ты начинаешь оплачивать свою жизнь сам.

Отец не пугал. Он действительно закрыл лавочку.

— Далее. Вчерашняя драка. Камеры есть. Свидетели есть. Троим пострадавшим причинён вред здоровью средней тяжести. Плюс хулиганство. И самое неприятное, Саша, всё это группой лиц, то есть с отягчающими. Ты и сам прекрасно знаешь, что тебе и твоим дружкам грозит реальный срок.

Отец откинулся на спинку кресла.

— И я в последний раз прикрою твою жопу.

Вот теперь стало интересно.

— Пойдём на мировую. Пострадавшим выплатят компенсацию. Большую. Гораздо больше, чем они получили бы через суд. Заявления заберут, шум погасим. Но это последний раз, Саша.

— Но-о-о…? — спросил я, потому что после таких предложений обязательно шло НО.

— Но… Ты отправишься в Сирию. В зону боевых действий.

Вот это поворот!!!

— Куда? В Сирию? В зону боевых действий?

Мой шок в шоке.

— Да, послужишь немного Родине.

Охренеть!

— Я не понял, у нас что? Война с Сирией?

Отец закатил глаза.

— Ты вообще новости смотришь? Знаешь, что в мире происходит?

Нет, конечно. Оно мне надо?

Отец будто не заметил моей растерянности и продолжил.

— Пока всё не уляжется, тебе лучше покинуть страну. Ты закончил юридический, магистратуру, военную кафедру. Поработаешь в Сирии военным юристом. Я обо всём договорился.

— Военным юристом?

— Да. Будешь фиксировать военные преступления ИГИЛ против мирного населения.

— Что? ИГИЛ…? А это вообще кто? — спросил я и окончательно понял, что перестал понимать происходящее.

Отец посмотрел на меня как на идиота и протянул бумаги.

— Подписывай контракт. Или выгребай сам.

Отец всегда умел давать выбор без выбора. И всегда заранее знал результат. Он уже договорился. И бумажки вон у него уже готовы.

Первый вариант — самому разбираться с уголовкой без денег и без отцовской защиты. Второй — Сирия.

Выбор, конечно, роскошный.

— Значит, Сирия, — сказал я.

Отец кивнул. Я подписал.

— Да-а-а… — протянул Барс. — Вечная проблема отцов и детей. Смотрю, отца ты недолюбливаешь. И злишь явно специально. Но и он не прав.

— В чём же?

— Сначала разбаловал деньгами. А потом слишком поздно спохватился. Но теперь ты уже мудак-переросток. Исправлению вряд ли подлежишь.

— Ну отлично! Спасибо за семейную консультацию, доктор, — парировал я.

Барс улыбнулся.

— Валяй дальше.

А дальше всё завертелось слишком быстро.

Рано утром я прилетел в Сирию на военно-транспортном самолёте.

Вокруг двигались люди в форме, гудела техника, кто-то переговаривался по рации. Все были при деле. Один я стоял с сумкой и видом человека, которого случайно занесло не на тот рейс.

Меня провели в штаб. Представили начальнику юридической группы — сухому полковнику Клименко. Тот принял меня без восторга.

— Бархатов? Военный юрист? — спросил он, глядя в документы.

— Так точно.

— Будете работать с фиксацией преступлений боевиков против мирного населения. Свидетели, фото, видео, справки, передача по линии командования. Поняли?

Я кивнул. Но понял я только то, что ничего не понял.

До обеда я пытался вникнуть в местные порядки. Получалось средне.

После обеда меня снова вызвали. Полковник стоял у карты.

— Недалеко отсюда сирийские части зачистили населённый пункт. Боевики ушли. Нужно выехать с группой, осмотреть место, зафиксировать последствия.

Мы вошли в село после зачистки.

Разбитые дома. Крики. Какая-то женщина сидела на земле и плакала так, будто из неё вытащили всё живое.

Потом я увидел тело. Вернее, то, что от него осталось.

Мужчина лежал у стены, весь в крови, пыли и обрывках собственной одежды. Рука была оторвана полностью и лежала рядом так буднично, будто её просто туда положили. Его лицо застыло в перекошенной гримасе, глаза были открыты, рот — распахнут в крике.

Меня вырвало прямо там, у полуразрушенной стены. Организм первым понял, что московский мажор к реальности не готов, и решил высказаться за меня.

И тут я заметил ещё одно тело. Маленькое. Детское.

Меня снова скрутило и вырвало второй раз.

Вся моя жизнь — клубы, рестораны, драки, машины, бабки, понты — вдруг стала очень жалкой.

Там, в Москве, я считал катастрофой пустую карту и отобранную машину. Здесь же люди теряли всё. Не деньги и тачки, а детей, дом и собственную жизнь.

Шок был такой силы, что мозг тупо отказывался принимать происходящее. Будто я смотрел не на реальность, а на какую-то жуткую ошибку мира. На картинку, которая не должна существовать. Не может существовать.

Я стоял и ждал, что сейчас всё исчезнет. Что кто-нибудь выключит этот кошмар и вернёт меня обратно в Москву — в мой безопасный мир, где все проблемы можно было решить деньгами, связями или одним звонком отцу. Но ничего не исчезало.

И я оставался посреди всего этого ада — беспомощный и совершенно охреневший.

Через несколько минут впереди раздался взрыв. Пыль взлетела стеной. Кто-то закричал.

Стрельба. Команды. Чужая речь.

Рация захрипела так, будто тоже решила сдохнуть от ужаса.

Я обернулся — и не успел понять вообще ничего.

Удар в спину. Земля под лицом.

Меня подняли чьи-то руки. Грубо и резко, как мешок с дерьмом. Передо мной стояли бородатые люди с оружием и чёрными тряпками, намотанными на головы.

И вот тогда я и увидел, кто такой ИГИЛ.

Похоже, жизнь решила, что теоретическая часть мне ни к чему, и сразу провела практическое занятие. Очень познавательно.

Потом меня били, пока я не перестал дёргаться. Связали руки, закинули в пикап и повезли неизвестно куда.

И только тогда до меня дошло: самое страшное только начинается.

А теперь я сижу здесь, в этом вонючем сарае.

Вот в принципе и всё.

Вот так я докатился до такой жизни.

***

Барс выдержал паузу и подытожил:

— То есть ты умудрился попасть в плен в первый же день? Ну, молодец, что тут скажешь!

И ведь не поспоришь, зараза. Я скривился.

— Спасибо. Я старался.

Барс коротко хохотнул.

— Да уж… Тяжело тебе здесь придётся, мажор.

— Издеваешься?

— Нет, — сказал он спокойно. — Просто ты наивно полагаешь, что это худший день в твоей жизни. Но, боюсь, что ты сильно ошибаешься.

Глава 8. Пять дней

В плену мы провели долгих пять дней.

Моё состояние было, мягко говоря, паршивым. Я был подавлен, разбит и впервые не знал, что делать. Раньше я всегда мог наорать, заплатить или позвонить отцу. Здесь не работало ничего.

Тогда же я впервые узнал, что такое голод. Не московское «я сегодня не завтракал», а настоящий голод, когда баланда в миске кажется самой вкусной едой на планете. Я уже не выпендривался, уплетал эту серую хрень за обе щёки и, если честно, не отказался бы от добавки.

Но хуже голода была жажда. Воды давали мало, и мы растягивали её как могли: по глотку, по капле. За стакан воды я тогда отдал бы что угодно. Правда, отдавать мне было нечего.

Барс же был вполне бодр и весел, словно находился в своей естественной среде обитания.