
Полная версия:
Бархан. Сильнее боли
И всё же я решила сказать.
Сама я не могла: он заблокировал меня везде, а идти к нему после всего лично я бы не смогла. И решила передать через Никиту.
— Передай Бархатову, пожалуйста, что я беременна. Видеть его не хочу, но он должен знать.
Новость явно застала Никиту врасплох. На его лице мелькнуло такое искреннее удивление, что на секунду мне даже стало неловко.
— Хорошо, — сказал он после небольшой паузы. — Я передам.
На следующий день он приехал снова. По его лицу я сразу поняла: ничего хорошего он не скажет.
— Даш, ты только не расстраивайся, ладно? Я передал Саше. Он… не обрадовался. Сказал, что ему не нужна ни ты, ни ребёнок.
— Он так и сказал?
Никита отвёл взгляд.
— Почти. Он сказал жёстче. Что ты сама во всём виновата. И что тебе лучше сделать аборт, пока не поздно.
Меня затошнило от этих слов.
— Нет, — сказала я.
— Даш, я понимаю, это звучит ужасно. Но, может, тебе и правда стоит подумать? Ты молодая. У тебя ещё будет нормальная жизнь. Без этого всего. Без Бархатовых, без судов, без войны за ребёнка.
Вот тут впервые за долгое время вместо боли пришла злость.
— Для кого-то это, может быть, просто операция. Для меня — нет. Для меня это мой ребёнок. И я его не убью. Я решение приняла. Ребёнка я оставлю. И больше эту тему со мной не обсуждай.
Никита тяжело вздохнул.
— Хорошо. Тогда подумай о другом. Если Саша узнает, что ребёнок родился, он может передумать. Даже если сейчас говорит, что ему всё равно. Он отец. За ним семья, деньги, юристы, связи. Если они захотят забрать ребёнка, они найдут способ. Он всегда берёт то, что хочет. Ты и сама это знаешь. И я уверен, что ребёнка он заберёт. Да, хотя бы ради того, чтобы сделать тебе больно.
Всё внутри меня сжалось. Об этом я, честно сказать, не подумала.
— Он не сделает этого, — прошептала я.
Никита посмотрел на меня почти с жалостью.
— Ты уверена? После всего, что он уже сделал?
Да, теперь уже не уверена.
Я вспомнила, как при мне меняли замки. Тогда моего согласия тоже никто не спрашивал.
В тот же день я поехала к Валентине Павловне.
За столом сидели она и её муж — Андрей Петрович. Спокойный, человек, который всегда говорил мало, но по делу.
Я рассказала им всё. Про Никиту. Про слова Бархатова. Про аборт. Про страх, что Бархатовы могут забрать ребёнка.
Валентина Павловна слушала бледная, с крепко сжатыми губами. Андрей Петрович выслушал до конца, а когда я закончила, он сказал:
— Страх не беспочвенный. Возможно, Александр и правда ничего не захочет. А возможно — передумает. И ты и правда не сможешь с ним тягаться.
— Да, и тогда в лучшем случае, деточка, — тихо добавила Валентина Павловна, — ты станешь воскресной мамой.
Андрей Петрович посмотрел на неё и добавил:
— А в худшем — он просто вычеркнет тебя из жизни ребёнка. Так же быстро, как он уже вычеркнул тебя из своей.
Мне стало совсем плохо, а Андрей Петрович решил меня добить.
— Есть ещё один момент. Если ребёнок родился в течение трёхсот дней после развода, в ЗАГСе отцом запишут бывшего мужа. То есть Бархатова.
И вот тогда воображение дорисовало всё само. Бархатов узнаёт. Приезжает. Требует. Начинаются суды. Забирает. И я снова остаюсь одна. Только теперь уже без ребёнка. Мне стало по-настоящему страшно.
— И что мне теперь делать?
Андрей Петрович немного подумал.
— Один из вариантов — родить и зарегистрировать ребёнка за границей. Например, в Грузии. Там действуют местные правила. Ты уже будешь разведена, и без совместного заявления родителей сведения об отце в свидетельство не внесут.
— А когда я вернусь в Россию?
— У тебя останется иностранное свидетельство о рождении. Заново регистрировать здесь рождение никто не будет. Но если Александр обратится в суд, вопрос об отцовстве всё равно придётся решать.
— Это нереально. Куда я поеду? — Растерялась я окончательно.
И тут Валентина Павловна вдруг выпрямилась.
— Нино!
— Нино? — не поняла я.
— Нино Георгиевна Абуладзе, — сказала она уже увереннее. — Она работала с твоими родителями в Красном Кресте. Очень хорошая женщина. Надёжная. Живёт в Грузии.
Андрей Петрович кивнул.
— Точно. Первое время поживёшь у Нино, и она поможет решить с документами, врачами и всем остальным.
Уехать беременной одной в чужую страну казалось безумием. Но ещё страшнее было однажды открыть дверь и увидеть на пороге Бархатова с адвокатами.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Я уеду.
В тот же вечер Валентина Павловна поговорила с Нино. Та согласилась меня принять.
После официального развода я снова стала Тихомировой, поменяла российский и заграничный паспорта и почти сразу улетела в Грузию.
Нино Георгиевна встретила меня в аэропорту сама: невысокая, темноволосая, с внимательными глазами и тёплыми руками. Она обняла меня так крепко, будто знала всю жизнь.
— Дашенька, — сказала она с мягким акцентом. — Всё. Теперь ты у меня. Не бойся.
И почти сразу следом за мной мир захлопнул двери.
Пандемия уже набирала обороты. Вскоре после моего приезда Грузия закрыла границу, начали отменяться рейсы, одна страна за другой вводила ограничения.
Привычная жизнь остановилась.
Так прошлое оказалось отрезано от меня — и, наверное, именно это тогда мне и было нужно.
Первое время я жила у Нино Георгиевны. Она окружила меня такой заботой, что порой становилось неловко.
Через пару недель я сняла небольшую квартиру неподалёку от неё.
Деньги у меня были. Страховой выплаты за родителей хватило бы надолго. Они каким-то невозможным образом продолжали обо мне заботиться.
Беременность проходила тяжело. Несколько раз пришлось лежать на сохранении, принимать лекарства и каждый раз бояться, когда снова начинал болеть живот.
Но теперь боялась уже не за себя.
Во мне рос человек, ради которого я впервые после всего снова захотела будущего.
Глава 21. Мой маленький тюльпанчик
В августе, раньше срока, у меня родилась дочь. Совсем маленькая, слабенькая, почти невесомая.
Врач объяснил: лёгкие ещё не успели созреть, поэтому дышать самостоятельно ей трудно. Дочку сразу забрали в отделение для недоношенных, поместили в кювез и подключили к дыхательной поддержке.
Потом стало хуже.
Тест на ковид оказался положительным. Как именно заразилась девочка, никто сказать не мог, но для её незрелых лёгких инфекция стала ещё одним серьёзным испытанием. Дышать стало тяжелее.
Врачи говорили осторожно: состояние тяжёлое, но стабильное. Нужно ждать. Я цеплялась за это «стабильное».
Теперь оставалось надеяться только на одно — что маленький организм выдержит.
Из-за карантина меня в отделение не пускали. Но мне разрешили увидеть дочь через стекло. Я стояла там, прижав обе ладони к холодному стеклу. За ним, в глубине палаты, среди белого света, прозрачных стенок кювеза и медицинских приборов лежала моя дочь.
Такая крохотная, что казалось невозможным, чтобы в этом маленьком теле могла помещаться целая жизнь.
Я смотрела на неё и беззвучно плакала.
Столько месяцев я ждала, когда смогу взять её на руки. Представляла, как буду укачивать, целовать маленькие пальчики. А теперь мне разрешалось только стоять и смотреть.
Мне хотелось пройти сквозь стекло, прижать к груди и спрятать от всего, что могло её отнять.
— Маленький мой тюльпанчик. Ты только живи. Только дыши, пожалуйста.
Я прижалась лбом к стеклу.
— Я буду твоим дождём. Я стану твоей защитой. Стану твоей тенью. Только держись, моя маленькая. Пожалуйста, держись.
И моя маленькая девочка послушалась маму. Она выжила.
***
Вскоре я получила свидетельство о рождении дочери в грузинском Доме юстиции. Мой бывший муж здесь никого не волновал.
Более того, в свидетельстве не было графы «отчество».
Елена Тихомирова.
Мою маму звали Еленой. А позже я хотела, чтобыв российском паспорте дочь стала Сергеевной в память об отце.
В графе «отец» стоял прочерк.
Тогда мне казалось, что его имя там никогда не появится.
Первые месяцы с Леночкой дались тяжелее, чем я представляла. Она часто болела, плохо спала и могла плакать часами. К утру я порой уже не понимала, какой сегодня день, и существовала где-то между кормлениями, лекарствами, врачами и короткими отрезками сна.
Но справлялась. Наверное.
В какой-то момент Нино Георгиевна заявила, что ещё немного — и спасать придётся уже меня. Она была рядом постоянно: приносила еду, возилась с Леночкой, иногда буквально выгоняла меня спать.
Леночка унаследовала Сашины глаза. Иногда я ловила на себе её карий взгляд и невольно замирала.
— Ты даже смотришь, как папа, — однажды сказала я ей. — Только он на меня больше так не смотрит.
Я поцеловала её в пухлые щёчки и вдруг расплакалась.
Господи, как же мне его не хватало! И как же я ненавидела себя за эту тоску.
Но постепенно стало легче.
Дочка крепла, улыбалась, тянула ко мне ручки, смешно морщила нос и с каждым месяцем всё увереннее осваивалась в этом мире.
А вместе с ней возвращалась к жизни и я.
Мы гуляли у моря. Я носила её на руках вдоль берега, показывала ей чаек, волны, горы вдали. Потом она научилась ходить и уже сама топала по песку, упрямо убегая от меня к воде.
О Бархатове я вспоминала всё реже. Сначала за заботами о дочери, потом — даже в спокойные вечера. Больше не представляла нашу встречу. Не разговаривала с ним в своей голове. Мне казалось, любовь постепенно прошла. Я строила планы без него и была довольна своей жизнью.
За это время я получила в российском консульстве все необходимые документы на Леночку — подтверждение российского гражданства и загранпаспорт. Юридически всё было чисто, так что и с этой стороны всё было спокойно.
Институт я всё-таки закончила. Из-за пандемии нас перевели на дистанционное обучение, и в начале 2021 года я защитила диплом по видеосвязи, не выезжая из Грузии.
И однажды я вдруг поняла: мне хорошо.
По-настоящему.
Вопросы с документами помогала решать Нино, денег нам хватало. У нас был дом, привычные врачи, свои маршруты, любимая пекарня неподалёку и маленькая жизнь, которую мы построили вдвоём.
В Москву возвращаться я пока не собиралась. Там оставалось слишком много того, к чему я больше не хотела прикасаться.
Но в феврале 2022 года привычный мир снова начал меняться.
Начались военные действия. Новости становились тревожнее с каждым днём, но я ещё надеялась, что это меня не коснётся.
А в сентябре объявили мобилизацию. И вот тогда мне стало по-настоящему страшно.
Не сама мобилизация — меня она, конечно, не касалась. Пугало другое. Я слишком хорошо знала, как быстро привычная жизнь может исчезнуть. Сегодня есть самолёты, открытые дороги, работающие границы и понятные правила. А завтра всё меняется за несколько часов.
А если снова закроют границы? Если изменятся правила въезда и выезда? Если станет сложнее с документами? Этих «если» вдруг стало слишком много.
По телевизору показывали Верхний Ларс и километровые очереди машин. И пока тысячи людей пытались попасть в Грузию, я собирала чемоданы в обратную сторону.
В Москве у меня была квартира, российское гражданство и Валентина Павловна.
И главное — туда возвращалась уже не та слабая, наивная девочка, которая когда-то бежала.
Теперь у меня была дочь. И я смогу защищать нас обеих.
***
В начале октября мы с Леночкой уже были в Москве.
Мы вернулись в мою квартиру, обустроились, вошли в какой-то новый ритм.
Ни с кем из окружения Бархатова я не связывалась. О бывшем муже ничего не узнавала и знать не хотела.
Прошло почти четыре месяца, и я даже начала думать, что зря так боялась возвращения. Москва огромная. Можно годами жить в одном городе и никогда не пересечься.
Как же я ошибалась. В начале февраля мы с Леночкой были в торговом центре. Купили ей ботинки и теперь неспешно шли по просторной галерее между магазинами, переговаривались, смеялись о чём-то своём.
И вдруг я заметила мужчину. Он стоял метрах в пяти от нас, чуть в стороне от потока людей, и смотрел прямо на меня.
Сначала я просто скользнула по нему взглядом, но что-то показалось знакомым. Я пригляделась — и улыбка сама исчезла с лица.
Барс!
Всё. Я попала.
Из всех миллионов людей в Москве мне нужно было встретить именно его. Он — друг моего бывшего мужа. Он мне нравился, но сейчас, конечно, я не рада была его видеть.
Я подхватила дочь на руки, развернулась в противоположную сторону и побежала к выходу. Не оглядываясь.
Уже почти спустилась на первый этаж, когда за спиной раздался спокойный голос:
— Здравствуй, Даша.
Я вздрогнула и резко повернулась. Барс стоял в нескольких шагах.
Откуда появился — понятия не имею.
Хотя чему я вообще удивляюсь? Барс половину жизни провёл в разведке. Потерять меня в торговом центре для него, наверное, было бы профессиональным позором.
— Здравствуйте.
— Дочка? — Он указал на Леночку.
Я крепче прижала её к себе.
— Да.
И потом неожиданно для себя самой ляпнула:
— Она не дочь Бархатова.
Вот блин! Ну надо же так тупо спалиться.
Барс чуть приподнял бровь.
— Я этого не спрашивал.
— Тогда и не спрашивайте. Всего доброго!
Он меня не остановил.
Домой я вернулась уже без иллюзий.
Бархатов узнает. Вопрос только — когда.
Оставалось надеяться, что дочерью он не заинтересуется.
Но моих надежд хватило ровно до следующего дня.
Глава 22. Без тебя
Последнее время мне часто снился один и тот же сон.
Сухая земля. Мои ноги в берцах. И маленький цветок прямо передо мной. Совсем крошечный, тонкий зелёный стебель, нежные белые лепестки.
Я делал шаг, а откуда-то сбоку появлялся Барс. Он резко выбрасывал вперёд руку, пытаясь остановить меня на расстоянии.
— Не-е-ет! Сто-о-ой! — он кричал так, будто я собрался сделать что-то действительно страшное.
Я видел цветок. Видел собственный берец над ним. Слышал Барса. Но всё равно опускал ногу. Стебель ломался. И меня накрывало ужасом от того, что я совершил что-то непоправимое. Но хуже всего было понимание: исправить уже ничего нельзя.
Именно в этот момент я просыпался. Мокрый, с колотящимся сердцем и полной уверенностью, что только что собственными ногами растоптал целый мир.
Впрочем, откуда взялся цветок, я знал.
В Сирии, возле одной из казарм действительно рос именно такой цветок. Один-единственный, непонятно каким чудом пробившийся из сухой земли.
И его охранял Барс.
Да! Серьёзно! Прям вот охранял.
Барс вообще иногда бывал каким-то малахольным. Человек, который мог убить противника мизинцем левой ноги, нежно и трепетно заботился о каком-то несчастном цветочке.
Точно как киллер Леон с его растением. Только Жан Рено хотя бы не вбивал вокруг своего горшка колышки.
А Барс вбил вокруг своего цветочка четыре колышка, чтобы нечаянно никто не наступил. Ещё и регулярно поливал его из своей фляги.
Мы сначала ржали. Потом перестали. Связываться с Барсом из-за ботаники желающих не нашлось, и весь личный состав на всякий случай обходил цветок метра за три.
И я однажды чуть на него не наступил. Тогда Барс точно так же рявкнул: «Нет! Стой!»
Тогда я успел убрать ногу. Он посмотрел на меня как на врага народа, присел возле своего драгоценного растения, убедился, что с ним всё в порядке, и только потом разрешил мне существовать дальше.
И вот прошли годы, и мой мозг зачем-то достал именно это воспоминание, стряхнул с него пыль и превратил в персональный ночной кошмар про раздавленный цветочек.
Только теперь во сне я ногу не убирал. Я каждый раз наступал.
***
После нашего развода с Дашей весь приказ Барса полетел к херам.
Психика ушла в самоволку, и возвращать её в строй я даже не пытался.
Со своими общался редко.
Когда-то Даша вернула моей жизни смысл. Рядом с ней я узнал, что такое любовь, нежность, понимание.
С ней я мог быть самим собой. И с ней я был счастлив.
Теперь ничего такого в моей жизни не осталось. И мне было хреново без неё. Очень.
Я скучал по ней до злости. По голосу из соседней комнаты, по волосам на моей подушке, по её привычке залезать ко мне под бок, когда я работал дома. И это бесило сильнее всего.
Но я запретил себе скучать, вспоминать и прочую болезненную хрень.
Запрещёнка вернулась в виде алкоголя. Но я довольно быстро договорился сам с собой, что алкоголь — отличное обезболивающее для души и снотворное для тела.
Выпил — перестал разговаривать с Дашей в собственной голове, ещё выпил — уснул.
Просто прекрасно. Чем не лекарство? Главное — правильно назвать.
Вечера я теперь проводил в замечательной компании: я, водка и Темнота.
С Темнотой мы были давно знакомы. Когда-то я признался ей, что влюбился в Дашу. Теперь убеждал, что разлюбил.
Да, самое паршивое, что я по-прежнему любил её.
И ненавидел за то, что она со мной сделала. За всю эту боль, от которой до сих пор не мог избавиться. Простить её не получалось. Разлюбить — тоже.
Но обвиняемый — я — эту любовь отрицал.
Следователь — опять я — прекрасно знал, что обвиняемый врёт, но признания выбить не мог.
Адвокат — тоже я — советовал держаться выбранной версии и хвалил за выдержку.
Судья — штат у нас небольшой — удалился в совещательную комнату. Посовещался с собой и решил поверить обвиняемому. Давно знал. Хороший мужик.
Темнота, как обычно, молчала. Водка тоже не спорила.
В общем, общались мы прекрасно — до тех пор, пока меня не вырубало.
Режим сохранился. Только не совсем тот, который нужен. С раннего утра и до самого позднего вечера — работа. Чем больше, тем лучше, лишь бы не думать о своём. Я возвращался поздно, что-то там ел, пил, пока не вырубит, а с утра снова на работу.
Отличный режим!
Работа была единственным, что у меня не развалилось. Наоборот, там всё шло очень даже хорошо.
«Линию права» я давно воспринимал как свою. Я любил эту фирму, эту работу и был в ней хорош. По-честному и заслуженно. И отказываться от неё я не собирался. Даже назло отцу. Особенно назло отцу.
Когда началась пандемия, работы стало в разы больше. Как говорится, «кому война, а кому мать родна».
Лю
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

