Читать книгу Бархан. Сильнее боли (Мария Ларская) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Бархан. Сильнее боли
Бархан. Сильнее боли
Оценить:

3

Полная версия:

Бархан. Сильнее боли

И я оставался посреди всего этого ада — беспомощный и совершенно охреневший.

Через несколько минут впереди раздался взрыв. Пыль взлетела стеной. Кто-то закричал.

Стрельба. Команды. Чужая речь.

Рация захрипела так, будто тоже решила сдохнуть от ужаса.

Я обернулся — и не успел понять вообще ничего.

Удар в спину. Земля под лицом.

Меня подняли чьи-то руки. Грубо и резко, как мешок с дерьмом. Передо мной стояли бородатые люди с оружием и чёрными тряпками, намотанными на головы.

И вот тогда я и увидел, кто такой ИГИЛ.

Похоже, жизнь решила, что теоретическая часть мне ни к чему, и сразу провела практическое занятие. Очень познавательно.

Потом меня били, пока я не перестал дёргаться. Связали руки, закинули в пикап и повезли неизвестно куда.

И только тогда до меня дошло: самое страшное только начинается.

А теперь я сижу здесь, в этом вонючем сарае.

Вот в принципе и всё.

Вот так я докатился до такой жизни.

***

Барс выдержал паузу и подытожил:

— То есть ты умудрился попасть в плен в первый же день? Ну, молодец, что тут скажешь!

И ведь не поспоришь, зараза. Я скривился.

— Спасибо. Я старался.

Барс коротко хохотнул.

— Да уж… Тяжело тебе здесь придётся, мажор.

— Издеваешься?

— Нет, — сказал он спокойно. — Просто ты наивно полагаешь, что это худший день в твоей жизни. Но, боюсь, что ты сильно ошибаешься.

***

В плену мы провели долгих пять дней.

За это время я узнал о себе больше, чем за предыдущие двадцать пять лет. И, надо признаться, результат этого знакомства меня совершенно не порадовал.

Моё состояние было, мягко говоря, паршивым. Я был подавлен, разбит и впервые не знал, что делать. Раньше я всегда мог наорать, заплатить или позвонить отцу. Здесь не работало ничего.

Тогда же я впервые узнал, что такое голод. Не московское «я сегодня не завтракал», а настоящий голод, когда баланда в миске кажется самой вкусной едой на планете. Я уже не выпендривался, уплетал эту серую хрень за обе щёки и, если честно, не отказался бы от добавки.

Но хуже голода была жажда. Воды давали мало, и мы растягивали её как могли: по глотку, по капле. За стакан воды я тогда отдал бы что угодно. Правда, отдавать мне было нечего.

Барс же был вполне бодр и весел, словно находился в своей естественной среде обитания.

Каждый день он отжимался, разминался, делал какие-то упражнения, чтобы поддерживать форму.

Я на такое был не способен. Я способен поддерживать форму только в дорогом спортклубе, с кондиционером, лимонной водичкой и личным тренером.

Мы много разговаривали. Барс оказался очень интересным собеседником. Казалось, он знал всё обо всём.

Ещё на второй день нас вытащили на допрос. Допрос вёлся на ломаном английском.

Сказать мне было нечего, и поэтому меня в очередной раз просто избили.

И вот тут выяснилась ещё одна прекрасная правда обо мне: боль я не переносил вообще.

Совсем. До ужаса. Я мог строить из себя кого угодно — наглого, смелого, бессмертного, — но стоило боли стать настоящей, как весь мой пафос стекал куда-то в пыль.

Барса тоже били. Он молчал или отвечал коротко.

А когда они переходили между собой на арабский, делал вид, что не понимает ни слова. Хотя арабский он прекрасно знал.

После допроса нас снова вернули в сарай. Я сполз по стене на пол.

— Что делать будем?

Барс усмехнулся разбитой губой.

— Будем сидеть красиво.

— Мой отец может заплатить выкуп, — сказал я. — Любые деньги. Серьёзно. Вообще любые.

— Сашка, твой отец тебе здесь не поможет. Забудь. Здесь твоя фамилия и деньги стоят примерно столько же, сколько грязь на полу.

— Но почему?

— Потому что они не торгуют пленными. ИГИЛ неплохо финансируется и такими сделками не живёт.

Он сделал паузу.

— Для них ты абсолютно бесполезен, — сказал Барс. — Информации у тебя никакой нет. Твоя жизнь здесь не стоит ничего.

Моя самооценка только что получила местную рыночную оценку. Ноль. Без торга.

И это было обидно. Раньше я почему-то думал, что из всех миллиардов человеческих жизней самая ценная — моя.

— Можно подумать, твоя жизнь какую-то ценность представляет, — огрызнулся я.

Барс посмотрел на меня спокойно.

— Представляет. Я гораздо более ценный кадр, чем ты, мажор. Только они об этом не знают. Сказал им, что я обычный рядовой.

Барс помолчал.

— За мою голову назначена очень высокая награда. И если они узнают, кто я на самом деле, то мне конец. Сначала меня будут жестоко пытать. И если я расколюсь – погибнет много людей. Поэтому я не расколюсь. И тогда меня убьют… с особой жестокостью.

— И кто же ты на самом деле? — спросил я удивлённо.

— Тебе этого знать не нужно.

Гораздо позже я узнал, что Барс был майором военной разведки. У него по всему Ближнему Востоку были информаторы. А за информацию в его голове любая разведка мира продала бы мать родную. ЦРУ, MI6, Моссад, ИГИЛ — да кто угодно. Барс был не просто разведчиком. Он был просто Гудини военной разведки.

Да уж… А вот от моих слов, как и от меня самого, точно ничья жизнь не зависела. Для моей гордыньки, конечно, удар ниже пояса.

Но, если честно, это очень даже хорошо, что я ничего не знаю.

Я побои-то тяжело переношу, а пытки не перенёс бы точно.

И нужно честно признаться, что если бы меня пытали, то я бы выложил всё сразу, с подробностями и, наверное, ещё поблагодарил за внимание. Сдал бы всех, даже если это кому-то стоило жизни.

Вот такой я, как выяснилось, слабый мудак. Герой.

***

На пятый день нас вывели из сарая.

Боевики о чём-то спорили, потом, видимо, приняли решение. Нас связали и загрузили в пикап.

— Что происходит? — шёпотом спросил я Барса.

— Сейчас нас вывезут в пустыню и расстреляют, — сказал он таким будничным голосом, будто сообщил, что нас везут на прогулку.

У меня внутри всё рухнуло. Барс покосился на меня.

— Что-то ты побледнел, мажор. Что? Не готов ко встрече с Господом Богом?

Я сглотнул.

Вот вообще не готов!

— Можно подумать, ты готов.

Барс пожал плечами.

— Я? Я всегда готов.

Нас везли в открытом кузове пикапа. Водитель и ещё один сидели в кабине. С нами сзади — один боевик для охраны.

Я лежал на металлическом полу, связанный, и смотрел в пустоту. Вот это и есть тот самый худший день в моей жизни, о котором говорил Барс.

Накаркал, гад.

Всё! Вот теперь точно всё!

Мне было страшно так, как не было никогда в жизни. Вообще, раньше я думал, что ничего не боюсь, что страх — это не про меня. Но на самом деле оказалось: просто раньше мне нечего было бояться.

К страху примешивались жгучая злость, отчаяние и какая-то позорная детская обида. Как у ребёнка, который привык, что стоит закатить истерику — и взрослые тут же всё исправят.

Только сейчас никто ничего исправлять не собирался.

Мир не суетился вокруг меня, не извинялся и не предлагал компенсацию за неудобства.

Меня везли в пустыню убивать, а внутри всё равно билась идиотская мысль: какого хрена именно я?

Почему я?

Как будто смерть должна была посмотреть на мою фамилию, смутиться, извиниться и выбрать кого-нибудь попроще.

Но смерть, похоже, не разбирается в статусах, связях и деньгах. Ей абсолютно плевать на то, что я очень недоволен.

И это бесило так же сильно, как и пугало.

По факту я оказался тепличным растением, которое всю жизнь поливали деньгами и отцовским терпением. За пределами папиной оранжереи растение погибало. Причём очень быстро.

В моём некрологе напишут: «Без папочки продержался ровно пять дней». Позор позорный.

Я представил лицо отца, когда ему доложат, что я погиб, а его великий педагогический эксперимент провалился. Макаренко хренов!

Интересно, он сильно расстроится? Или выдохнет с облегчением, что проблема под названием «сын» наконец решилась сама собой?

И вот они — итоги моей двадцатипятилетней жизни.

Родился, покуражил, потратил кучу денег. Не принёс в этот мир ничего, кроме разрушения и разочарования.

Ну и ладно, зато хоть весело было.

А потом сдох где-то в сирийской пустыне от рук бородатых фанатиков. За то, что был бесполезен. Для них. Для своих. Для этого мира в целом.

И тело моё, конечно, никто никогда не найдёт. Сгину где-нибудь в песке, без могилы, без таблички, без пафосных речей. Да и сомневаюсь, что кто-то вообще вспомнит меня добрым словом.

Потрясающий финал для такой «грандиозной» личности, как я.

Но если бы и была надгробная речь, то типа такая: шуму много, пользы — ноль. Для себя жил отлично, для мира — зря.

А мир, сука, оказался таким же деловым, как отец: не приносишь пользы — и тебя выбрасывают в небытие.

Без объяснений, без жалости и без второго шанса.

Глава 7. Второй шанс

А дальше всё произошло очень быстро.

В какой-то момент руки Барса чудесным образом оказались свободными.

Потом он резко подался вперёд и одним ударом вырубил боевика, который сидел с нами в кузове.

Барс забрал у него нож, разрезал верёвки на моих руках, потом быстро срезал шнурки на берцах боевика, стянул с него берцы и прихватил фляжку с водой.

Я сидел и тупо на всё это смотрел.

Ну, прям фокусник!

В этот момент пикап сбавил скорость на повороте.

Барс схватил меня за шкирку и просто выкинул из кузова на обочину.

Я ударился о землю. Следом сиганул Барс. Через секунду он оказался рядом, схватил меня и потащил вниз с дороги. Мы отползли за обочину и забились в неглубокую ложбину между камнями.

Вскоре пикап вернулся. Проехал туда, потом обратно. Но нас не заметили.

Сидели там, не высовываясь, до вечера.

А когда вышли звёзды, Барс посмотрел на небо, на линию горизонта и показал рукой в темноту.

— Нам туда.

И только тогда я понял, почему в плену нас держали босыми. И зачем Барс стянул с боевика берцы. Я посмотрел под ноги: камни, колючки, сухая, жёсткая земля. Босиком идти было невозможно.

На двоих у нас была одна пара берцев. Моя нога была больше, чем у Барса, поэтому он натянул их на себя. Но даже ему они немного жали.

Можно было, конечно, обмотать ступни тряпками. Только одежды на нас было по минимуму. Да и ночью в пустыне было очень холодно. Кроме того, с разбитым коленом идти нормально я всё равно не мог.

Барс молча присел ко мне спиной.

— Залезай.

Я забрался ему на спину, Барс поднялся и пошёл.

Потрясающе. Мой внутренний аристократ требовал эвакуацию вертолётом, реальность же выдала майора разведки в режиме носильщика.

Барс, надо признать, оказался транспортом надёжным, быстрым и максимально унизительным для моего самолюбия.

Он двигался ровно и уверенно. Мышцы работали как механизм.

Я смущённо попытался что-то спросить.

— Не спрашивай меня ни о чём, — бросил Барс. — Мне дыхалку сбивать не надо. Хотя можешь трындеть как радио на фоне. А ещё лучше, фильм какой-нибудь расскажи. А то я в кино последний раз был в прошлом столетии.

— О, это я легко! Значит так… Мужика забыли на Марсе. Все улетели, он остался. Вокруг красный песок, жрать нечего, техника барахлит, связи почти нет, помощи ждать долго. Зато у него есть картошка! И, чтобы выжить, он начинает выращивать картошку. Говорят, белорусы были в таком восторге, что после этого признали его национальным героем…

Ночь. Яркое звёздное небо. Еду по сирийской пустыне на майоре разведки, чувствуя себя самым бесполезным грузом в истории российских войск.

Если бы мне неделю назад кто-то такое рассказал, я бы посоветовал ему меньше пить. Как быстро, оказывается, может измениться жизнь.

На рассвете мой ночной кинотеатр под открытым небом наконец закрылся.

Аккурат после последнего сезона «Во все тяжкие» мы вышли к какому-то селу. Барс сказал, что оно под нашими.

Он куда-то ушёл, вскоре вернулся и коротко сказал:

— За нами приедут.

Через какое-то время появилась машина. Нас подобрали и доставили на базу.

***

На базе мы сразу направились в штаб доложиться генералу.

Генерал оказался невысоким лысоватым мужиком с круглым лицом, тяжёлым взглядом, небольшим пузиком и таким видом, будто он лично придумал войну и армию.

Генерал презрительно посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Барса и заорал на него так, что задрожали стены.

— О-о-о, явился! Не запылился? Ты что творишь, падла?! Какого хрена так долго? Пять дней, Барс! Пять грёбаных дней! Отдохнуть решил, сука? Ты там что, развлекался или культурную программу проходил?

Я остолбенел. Оказывается, у нашей армии есть ещё одно оружие массового поражения — начальственный крик.

А генерал орал всё сильнее.

— Меня Москва третий день за яйца дёргает. Операция «Зной» начинается! Ты — центровой! Решил мне операцию сорвать своим героическим отсутствием?! Ты, скотина, хоть понимаешь, что без тебя вся операция раком встала?! А ты в это время устраиваешь себе отпуск у бородатых? Сволочь! Быстро приводи себя в порядок и возвращайся!

— Есть! — Барс с невозмутимым видом козырнул и вышел.

Я смотрел на генерала и вообще не понимал, что происходит.

Честно говоря, я думал, что за такое дают медаль. Ну там, за побег из плена, спасение бесполезного мажора, героизм и всё такое.

В крайнем случае — ему орден, а мне хотя бы грамоту.

Но, похоже, в местной системе награждений главным призом было: «иди служи дальше и не беси начальство».

Генерал заметил мой ошарашенный взгляд.

— А ты чего глаза вытаращил? Ты здесь новенький, ничего не понимаешь. Это же Барс!

Я молчал.

— Что обычному человеку смерть, то Барсу лёгкая прогулка, — продолжал орать генерал, только теперь на меня. — Вот что вы там, в плену делали? А? Сидели, лясы точили? Ну, подумаешь, раз в день побили. В остальное время прохлаждались!

Потрясающе. Оказывается, я пять дней отдыхал. Просто курорт был специфический: без моря, еды и гарантий выживания.

Генерал посмотрел на меня и побагровел.

— И вообще, это всё из-за тебя! — Он больно ткнул меня пальцем в грудь.

— И… и… из-за меня? — переспросил я дрожащим голосом.

— Да. Из-за тебя! Барса в плен не так просто взять, тем более этим недоумкам. И мне доложили, что Барс особо не сопротивлялся, когда вас брали. Ковалёв видел: он почти добровольно сдался.

Меня будто холодом изнутри обдало. А генерал сорвался на крик:

— Он за тобой пошёл, за придурком! Наверно, понял, что один ты там сдохнешь за пять минут, сопляк недоделанный.

Я не нашёлся, что ответить.

— И Барс мог хоть в тот же день побег устроить. Но бежать с тобой, выкидышем беспомощным, видимо, смог только через пять дней.

Я тупо моргал. А генерал уже почти хрипел, но продолжал орать.

— Пошё-о-ол вон!!! Пизд…й (извольте пройти) на место службы.

Как ошпаренный, я выскочил из штаба и бежал, напрочь забыв про колено.

Нашёл своего полковника Клименко. Он удивлённо посмотрел на меня.

— О, Бархатов! Живой что ль? — Он хотя бы не орал и по сравнению с генералом выглядел сущим ангелом.

— Ага!

— Давай, иди к врачу загляни, а то выглядишь как из мясорубки. Поешь и в порядок себя приведи. И форму пусть новую дадут, а то эту ты уже успел засрать. На всё про всё три часа. Выполняй!

Офигеть! Я-то рассчитывал, что после плена нам с Барсом хотя бы недельку дадут побалдеть в госпитале. Ну там: капельницы, белые простыни, сексуальные медсёстры, моральная реабилитация пострадавших героев.

Ага, щас.

Я пошёл приводить себя в порядок.

Но из головы не выходила одна мысль.

Что это вообще за человек такой? Он пошёл в плен из-за меня. Добровольно. Причём не знал, чем всё закончится. Терпел побои, голод, жажду, тащил всю ночь меня на себе через пустыню.

Хотя нет… Скорее всего, у него с самого начала было всё чётко просчитано, и он просто разыграл всё как по нотам.

Может, конечно, у него и правда развлечения такие. У всех свои хобби.

Но одну вещь я понял чётко: никто из моих московских дружков не сделал бы для меня ничего подобного. Никто бы не рисковал собой. Никто бы не пошёл за мной в ад.

Да что уж там. Я и сам ради них на такое не был способен. Бросил бы при первой возможности, спасая только свою шкуру.

А ведь Барс, между прочим, меня даже не знал.

Или? У меня мелькнула мысль: а не мой ли отец приставил ко мне Барса, чтобы за мной приглядывать?

Нет, не похоже. Такой человек, как Барс, ни за что бы не вписался быть нянькой у такого беспомощного мажора, как я. Не его уровень.

Да и за что? За деньги? Нет. Как я уже успел понять, в системе ценностей Барса деньги находились на самом последнем месте.

Вернее, не так. В системе ценностей Барса деньги отсутствовали.

Нет. Он спас меня исключительно из чувства жалости.

Похоже, мне просто очень сильно фартануло.

Всё-таки мир иногда даёт второй шанс. Ура!

***

За какие-то несколько дней я успел увидеть смерть, плен, голод, собственную никчёмность и человека, который оказался лучше всех, кого я знал в прежней жизни.

И это была всего лишь моя первая неделя службы в Сирии.

В Сирии я прослужил почти два года. В отпуск не ездил, хотя возможность была. Не хотел. Хотел доказать отцу, что он меня не сломал.

Я очень сдружился с Барсом. За эти два года он сильно изменил моё мировоззрение. Все мои прежние представления о жизни перевернулись.

Не сразу. Но окончательно.


Глава 8. Боль

Декабрь 2017. Москва.

Дарья

В субботу Александр Владимирович заехал за мной. Я ужасно обрадовалась, когда его увидела.

Правда, радости моей хватило ровно до катка. Народу оказалось полно. Музыка, смех, детские крики.

Вдруг за спиной раздался резкий металлический грохот. Я вздрогнула всем телом. Сердце заколотилось, и я машинально посмотрела, где выход.

Александр Владимирович это почувствовал.

— Дарья, всё в порядке? — спросил он.

— Да.

— Можем уйти, если хотите.

Как же хотелось согласиться! Но ещё сильнее мне хотелось остаться. Ведь я так ждала этой субботы!

— Нет, останемся.

На льду мне сразу стало ясно: идея была ужасная.

Ноги разъезжались в разные стороны, я хваталась за бортик, за его руку, даже за воздух — за всё, что могло спасти меня от позорного падения. Не спасало.

Я падала, он поднимал. Снова падала — снова поднимал.

Александр Владимирович оказался на удивление терпеливым учителем. Постепенно мне даже удалось проехать несколько метров самостоятельно.

И вдруг мне стало хорошо. По-настоящему хорошо. И даже шумная толпа перестала казаться такой страшной.

Мне нравилось всё: эта музыка, мороз, наши совершенно нелепые попытки научить меня кататься. Нравилось смеяться вместе с ним. Особенно нравилась, когда он держал меня за руку. Кажется, коньки начали действовать на меня каким-то совершенно непредусмотренным способом.

После катка мы зашли в кафе.

— Дарья, — начал он, когда нам принесли чай, — предлагаю перейти на «ты».

— Я не против.

— Вот и договорились.

— Спасибо тебе. Я сегодня научилась кататься! Ну почти научилась.

— Да уж. Теперь главное, чтобы об этом не узнали профессиональные фигуристы. Могут испугаться конкуренции.

Мы пили чай, обсуждали каток. В какой-то момент Саша зевнул, прикрыв рот ладонью.

— Не выспался? — спросила я.

— У меня с этим сложно. Четыре часа за ночь — уже неплохо.

— Четыре?! — Я удивлённо посмотрела на него. — А я могу двенадцать проспать. И всё равно просыпаюсь разбитой.

— Может, поменяемся?

— С удовольствием. Только мои кошмары тоже придётся забрать.

— Нет уж, Даш. У меня своих хватает.

— У тебя тоже? — удивилась я.

— Бывает.

— А мне почти каждую ночь снится папа. Он снова умирает, а я снова ничего не могу сделать.

А потом как-то само собой заговорили о том, как каждый из нас живёт после своего июля семнадцатого.

Саша немного рассказал о госпитале, о войне, о том, как трудно было возвращаться к обычной жизни.

Я — о родителях, о ночах, когда просыпалась и первое время не могла понять, где нахожусь.

Он ни разу не сказал, что мне нужно отвлечься, взять себя в руки или перестать думать о плохом. Как же я устала слышать всё это от других.

А с Сашей можно было даже не договаривать. Он и так понимал. Без неловкого сочувствия и ненужных утешений.

— Знаешь, Даш, я давно так не смеялся, — признался Саша.

— Я тоже. Правда, подозреваю, что большую часть удовольствия тебе доставляли мои падения.

— Не без этого, — рассмеялся он. — Кстати, в следующий раз предлагаю горные лыжи.

— Горные?! Саша, я сегодня на ровной поверхности с трудом удерживалась!

— Ладно, уговорила. Тогда прыжки с парашютом.

— А потом что? Покорение Эвереста?

— О! А ты откуда знаешь? Я как раз собирался предложить.

Я тяжело вздохнула и покачала головой. Саша расхохотался.

— Ладно, Дашенька, согласен на что-нибудь поспокойнее. Есть предложения?

— Есть. Давай для начала просто погуляем?

— Отличная идея!

Мы вышли из кафе и ещё долго бродили по вечерней Москве. Разговаривали обо всяких пустяках, смеялись. Я даже забыла, как ужасно устали ноги после катка.

Когда Саша проводил меня до дома, на улице уже стемнело.

Расставаться совсем не хотелось. Как же быстро пролетел день!

— Спасибо тебе огромное, — сказала я. — Это был… чудесный день.

— И тебе спасибо. Мне тоже было хорошо. Надо повторить.

— Повторить?

— Да. Завтра идём в кино.

— Завтра? — Я растерялась.

— А зачем откладывать прогресс, Дашенька?

Ну вот как с ним можно было спорить?

— Хорошо. В кино.

Про тёмный зал и толпу зрителей я вспомнила только потом. Но отказываться от встречи с Сашей совсем не хотелось.

— Ну тогда до завтра, — сказал Саша. — Звони, если что.

— До завтра, — улыбнулась я. — И ты звони, если что.

Было уже поздно, и я легла в постель, как обычно, оставив свет включённым.

После Йемена спать в темноте я так и не научилась. Свет, конечно, от кошмаров не спасал, но с ним было хотя бы не так страшно просыпаться.

На стене напротив кровати висела фотография родителей в рамке. Мягкий свет абажура освещал их улыбающиеся лица.

Я посмотрела на них.

Боль.

Одни говорят, что время лечит. Другие — что к боли со временем просто привыкаешь. Не знаю, кто из них прав. Но сегодня я почти целый день не чувствовала этой боли. Каталась на коньках, смеялась, радовалась.

И впервые за это время у меня нашлось что-то хорошее, о чём можно было рассказать маме с папой.

— Мам, пап, — тихо заговорила я, — а у меня, кажется, появился друг. Представляете? Человек, с которым можно просто поговорить. Обо всём. И которому, похоже, тоже нужен кто-то рядом.

Я ещё долго смотрела на фотографию. В квартире стояла привычная тишина, но сегодня она меня не тяготила.

И тут зазвонил телефон.

Саша.

***

Александр

Домой я вернулся поздно. Открыл дверь своей однокомнатной студии, снял куртку и бросил её у входа.

Свет я, как обычно, не включил. Уличные фонари и без меня прекрасно справлялись с освещением квартиры.

Темноту я любил. Она — моя подружка.

В ней можно было спрятаться от всего мира, а заодно и от самого себя.

В квартире было почти пусто. Голые стены, ни телевизора, ни дивана, ни кровати, ни прочих предметов роскоши первой необходимости, без которых приличный человек якобы не может существовать.

Только у стены на полу лежал матрас. Он же выполнял функции кровати.

Роскошные апартаменты Бархана! Если бы кто-нибудь из моей прежней компании заглянул в гости, наверняка спросил бы, когда привезут мебель. И очень удивился бы, услышав, что я уже обставился.

Я разделся, лёг на матрас и уставился в потолок.

Какой же замечательный сегодня был день!

Даже не припомню, когда мне в последний раз было так хорошо. Кажется, за один вечер я насмеялся больше, чем за все месяцы после госпиталя.

Я закрыл глаза, надеясь уснуть.

Но сразу, как по расписанию, из темноты начали появляться призраки прошлого.

Сегодня это был старик. Лицо в крови, руки безвольно висят вдоль тела. Рядом стонала раненая женщина. Люди разбирали завалы, оттаскивали обломки бетона, звали тех, кто мог ещё оставаться под ними.

А старик стоял и плакал.

На меня из темноты смотрели его глаза. Большие, тёмно-карие, удивительно чистые на израненном, старом лице. Глаза ребёнка, который ещё верит в доброту людей и не понимает, как они могут быть настолько жестокими.

Он смотрел на меня с какой-то наивной, почти беспомощной надеждой.

bannerbanner