Искусство обмана

— Хороший повод, — наконец признала Манон.

Она убрала телефон и оглядела подруг.

— Знаете, почему я сегодня чуть не осталась дома? Я представила, как снова сяду напротив вас и начну рассказывать о нём. А у меня даже новых слов нет. Вчера хотелось плакать, сегодня захотелось красить стену. Завтра, возможно, опять буду час смотреть на сообщение. Мне бы хотелось всё это прожить, но не посвящать каждый наш обед своему расставанию.

Элоиза придвинула к ней второе пирожное.

— Хорошо. Тогда давай поговорим о гораздо более серьёзной проблеме. Я не знаю, что надену на собственное открытие.

— У тебя полно одежды, — заметила Эстель.

— Но выбирать буду я, — немедленно сказала Манон. — Вот теперь у нашей встречи появилась цель.

— Выбираешь ты, примеряю я, а Эстель? — спросила Элоиза.

— Говорит правду, которую никто не просил.

— В этом я профи, — отозвалась Эстель.

Они начали обсуждать день, когда смогут выбраться по магазинам. Манон тут же предложила три адреса на разных концах Парижа. Эстель вычеркнула один из них прямо на обороте чека, потому что дорога съела бы половину дня. Они поспорили, вернули магазин в список, снова вычеркнули и наконец договорились встретиться в субботу, в одиннадцать.

Пока Манон расправляла мятый чек, Элоиза заметила, что её пальцы больше не теребили салфетку и ремень сумки. Подруга снова занималась тем, что любила: придумывала планы, спорила, куда идти, и не спрашивала разрешения.

После кафе они ещё немного прошлись втроём. Возле школы искусств студенты стояли на ступенях с тубусами и папками, один сидел прямо на каменном парапете и ел лапшу из бумажной коробки. Манон указала на него:

— Помните, как Эстель утверждала, что никогда не станет обедать на ходу?

— Я до сих пор не ем на ходу, — ответила та.

— Ты однажды съела круассан, пока несла тяжёлый холст по лестнице.

— Это было техническое решение.

— Очень смелое, — сказала Элоиза. — Почти как твои лимоны, Манон.

Они зашли в магазин художественных материалов, потому что Эстель понадобилась бумага. Пять минут превратились в двадцать. Элоиза обнаружила кисть с тонким упругим ворсом, провела им по тыльной стороне ладони и решила, что ей нужна именно такая для руки пианистки.

— Только одну, — сказала она, когда Манон подошла к полке.

— Возьми две. На случай, если сегодня снова поссоритесь.

— Мы заключили перемирие.

— Я сообщу кистям. Пусть пока не привыкают.

Манон остановилась возле альбомов. Взяла блокнот с красным тиснением, раскрыла на середине и перелистнула несколько чистых страниц. Когда Элоиза вернулась с покупкой, подруга всё ещё держала его.

— Нравится?

— У меня дома уже есть два.

— А этот?

Манон провела пальцем по краю обложки.

— Один похожий остался у него. Он называл их пустыми книжками. Каждый раз говорил: «Зачем тебе ещё одна, если ты прошлую не заполнила?» Я тогда смеялась. А сейчас вспоминаю и злюсь. В первую очередь на себя — за то, что так долго жила с таким уродом и была настолько слепа.

Элоиза знала эти блокноты. Манон рисовала в них на полях, записывала разговоры, вклеивала билетики с выставок и адреса мест, в которые когда-нибудь собиралась поехать. Иногда месяцами ничего не добавляла. Книжки всё равно не были пустыми.

— Похоже, он не знал, что ты в них хранишь, — сказала она.

— Или знал, и ему не нравилось.

Манон захлопнула блокнот. Элоиза уже приготовилась сказать, что подруга вправе купить себе столько альбомов, сколько захочет. Манон опередила её:

— Только не говори сейчас что-нибудь вдохновляющее. Я могу ударить тебя этим блокнотом.

— Я собиралась спросить, подойдёт ли бумага для масла.

— Нет, — одновременно ответили Манон и подошедшая Эстель.

— Видишь? Ты мне уже полезна.

Манон рассмеялась и понесла блокнот к кассе. Продавец предложил упаковать его, но она отказалась и вышла, держа покупку под мышкой.

На соседней улице они остановились у перехода. Машины двигались плотным рядом; из открытого окна одной доносилась музыка. Манон некоторое время смотрела на красный сигнал светофора, затем негромко сказала:

— Я скучала по вам.

Элоиза повернулась к ней. Обычно на любое признание Манон находила шутку раньше, чем собеседник успевал ответить. Сейчас она стояла, прижимая к боку красный блокнот, и не улыбалась.

— Мы тоже, — сказала Элоиза и взяла её под руку.

Эстель встала с другой стороны.

— И у тебя осталась недокрашенная стена. Так просто от нас не избавишься.

— Я так и поняла, — ответила Манон.

Когда загорелся зелёный, они перешли улицу втроём. На другом тротуаре Элоиза достала телефон и вызвала такси. Эстель собиралась к метро, а остановка Манон находилась чуть дальше по улице.

— До субботы, — сказала Элоиза, убирая телефон.

Манон обняла её, неловко прижав блокнот между ними.

— Только не покупай платье без нас. Иначе я обижусь.

— После сегодняшнего списка магазинов у меня не хватит на это сил.

— Прекрасно. Значит, встреча состоится.

Эстель поцеловала Элоизу в щёку и поправила ворот её куртки, который завернулся наружу.

— Если завтра опять забудешь поесть, не оправдывайся рамами.

— Ты ещё не видела, сколько там вариантов.

— А еда существует всего в одном?

Манон рассмеялась и притянула Эстель к себе для короткого объятия.

— Ладно, отпускаем её. Иначе такси приедет, а мы всё ещё будем выяснять, можно ли обедать среди деревянных образцов.

Эстель свернула к метро. Манон пошла к своей остановке, на ходу подняв блокнот над головой, когда Элоиза помахала ей вслед. Светлое платье ещё мелькало между прохожими, пока угол дома не скрыл подругу из виду.

Вернувшись к машине, она положила пакет с кистями на соседнее сиденье и проверила телефон. Пришло сообщение от Лорана.

Софи из рамной мастерской сегодня посмотрела фотографии ваших работ и подготовила образцы. Завтра утром у вас найдётся время съездить туда вместе? До открытия Мореля мы успеем спокойно всё посмотреть.

Ниже он прислал адрес и несколько снимков. На маленьком экране деревянные профили казались почти одинаковыми. Элоиза уже собиралась увеличить одну фотографию, но передумала. Завтра увидит образцы рядом с фотографиями работ и услышит, что предлагает Софи.

Да, утром я свободна. Во сколько вам удобно?

Ответ пришёл, пока такси выезжало на соседнюю улицу.

В десять. Предупреждаю заранее: если Софи покажет больше вариантов, чем я обещал, это будет не моя вина.

Элоиза улыбнулась. Удивительно, как быстро он успел перейти от договора и страховки к шуткам о коллегах — и при этом ничуть не перестал казаться человеком, который серьёзно относится к работе.

Я запомню ваше предупреждение. До завтра, месье Дюпре.

Она положила телефон экраном вниз и откинулась на спинку сиденья. За окном проплывали витрины, столики кафе и люди, возвращавшиеся с работы. Водитель немного убавил радио, когда они остановились на светофоре.

До пятницы оставался один вечер. Завтра Элоиза увидит, как галерея выглядит во время открытия, а утром снова встретится с Лораном. В мастерской ждала пианистка, которой всё ещё не нравилась собственная рука. Манон собиралась красить стену. Впервые за долгое время у Элоизы не было ощущения, что вся её жизнь сосредоточилась в нескольких сантиметрах незаконченного холста.

Телефон коротко завибрировал ещё раз.

Манон прислала фотографию синей стены и сообщение:

Полосу пока оставляю. Но пирожные вы всё равно должны принести.

Элоиза ответила, что заберёт у неё краску, если та решит докрасить стену раньше их приезда. Затем написала матери, что едет домой, и убрала телефон в сумку.

Глава 4

Утром Элоиза нашла отца в столовой. Он сидел с чашкой кофе и изучал план здания, разложенный рядом с тарелкой. Из-за чертежа завтрак занимал лишь небольшую часть стола.

— Надеюсь, это не наш дом, — сказала она, садясь напротив. — Я ещё не готова просыпаться среди строительных лесов.

Филипп приподнял край листа, чтобы освободить ей место.

— Не наш. Хотя теперь ты подала мне мысль.

— Забудь её немедленно.

Горничная принесла Элоизе кофе и тосты. Она поблагодарила её, достала телефон и открыла фотографии, которые Лоран прислал вчера. Деревянные профили на экране почти не отличались друг от друга. Элоиза приблизила один снимок, случайно коснулась пальцем масла на краю тоста и оставила на стекле отпечаток прямо посреди изображения.

Отец наблюдал за ней поверх чашки.

— Если это твой новый способ оценивать материалы, советую сначала вытереть руки.

Элоиза взяла салфетку.

— Я пытаюсь понять, какие из них сегодня увижу.

— По телефону все одинаковые?

— Ты тоже это заметил?

— Я заметил, что ты уже трижды увеличила один и тот же снимок.

Она протёрла экран и отложила телефон. Филипп сложил чертёж так, чтобы тот не мешал им завтракать.

— Поезжай и посмотри при дневном свете, — сказал он. — Ты же не согласилась бы на цвет краски, увидев его только на чужом экране.

— Я так и собираюсь. В десять встречаюсь с месье Дюпре в рамной мастерской.

Отец взял тост.

— Составь себе список того, что важно для каждой картины. Иначе увидишь двадцать красивых образцов, выберешь лучший из них, а дома вспомнишь, что он не подходит ни к одному полотну.

— Дай угадаю: говоришь по собственному опыту?

— Однажды мне пришлось выбирать между семнадцатью образцами лепнины. Первые шесть я считал одинаковыми. На седьмом понял, что меня проверяют.

— И какой выбрал?

— Восемнадцатый. Его привезли на следующий день.

Элоиза рассмеялась и открыла заметки в телефоне. Для «Восьми утра» записала: Не делать картину строже. Для «Красного пальто»: Не приглушать красный. После короткого раздумья добавила: Не соглашаться только потому, что профиль красиво лежит на столе.

В столовую вошла Катрин. На ней были светлые брюки и тонкий жакет; волосы уже были собраны, а одну серьгу она держала в пальцах.

— Поможешь? — попросила она дочь, подставляя ухо.

Элоиза отложила салфетку и встала. Пока она застёгивала серьгу, мать продолжала разговор с отцом:

— Сегодня я задержусь на приёме. Перед ним у нас встреча с руководителями двух новых программ. Филипп, только обещай не браться за готовку. В последнее время ты подозрительно часто о ней говоришь.

Он отложил нож.

— Я собирался предложить пасту.

— В прошлый раз ты предложил рыбу.

— Одна неудачная рыба стала главным событием семейной истории, — возразил Филипп. — Эдуард до сих пор рассказывает о ней так, будто присутствовал при пожаре.

— Он и присутствовал, — напомнила Элоиза. — Мы все присутствовали.

Горничная, ставившая перед Катрин чашку, быстро опустила глаза. Филипп заметил её улыбку.

— Прекрасно. Даже здесь я не нашёл поддержки. Отказываюсь готовить для людей, неспособных оценить мой талант.

— Повар будет очень рад, — сказала Катрин, садясь рядом с ним.

В конце концов решили, что ужин, как обычно, приготовит человек, которому за это платили.

Элоиза вернулась на своё место и допила кофе. Ей нравились такие утра: план чужого здания на столе, мама, которая не успела застегнуть серьгу, отец, всерьёз оскорблённый воспоминанием о рыбе. За пределами дома фамилия Дюваль означала многое. Здесь она могла смеяться над папиными кулинарными способностями и всё ещё оставаться просто его дочерью.

Перед выходом Катрин поймала её в холле.

— Ты сегодня вечером идёшь к Дюпре на открытие?

— Да. Сначала рамная мастерская, потом выставка Мореля. Между ними, надеюсь, останется время вернуться домой и переодеться.

Мать поправила ворот её куртки.

— И время поесть.

— Мы только что завтракали.

— К вечеру этот довод потеряет силу.

Элоиза поцеловала её в щёку и вышла, прежде чем разговор перешёл к тому, сколько именно часов между приёмами пищи она считает допустимым.

На улице держалась прохлада, хотя верхние этажи домов уже стояли на солнце. Она села в Porsche, положила сумку на соседнее сиденье и включила один из подкастов, которые иногда слушала в дороге. Ей нравились разговоры, в которых люди могли спокойно рассуждать о жизни, не требуя от неё немедленно разобраться со своей.

На этот раз речь шла о любви.

— Мы часто ждём от неё слишком многого, — говорил мужчина. — Что рядом с нужным человеком перестанем бояться, сомневаться, чувствовать себя одинокими. А потом обнаруживаем, что всё это никуда не исчезло.

— Но ведь любовь действительно многое меняет, — возразила его собеседница.

— Конечно. Иногда настолько, что человек годами не может вернуться к прежней жизни. И после счастливой истории, и после той, которая причинила ему боль.

Элоиза остановилась перед светофором.

— Значит, лучше не влюбляться?

Мужчина негромко рассмеялся.

— Попробуйте дать себе такой совет, когда уже влюбились.

Она невольно улыбнулась. Манон наверняка нашла бы что ответить обоим. Особенно после сотого разговора о том, как ей следует воспринимать собственное расставание.

Загорелся зелёный. Элоиза тронулась с места, пропустила вперёд велосипедиста и сделала звук чуть тише. Разговор продолжался, но ближе к нужной улице она уже больше следила за номерами домов, чем за чужими рассуждениями.

* * *

Рамную мастерскую Элоиза едва не пропустила. Нужная арка скрывалась за листьями вьющегося растения между кондитерской и магазином тканей. Пришлось проехать немного дальше, найти место для машины и вернуться пешком.

Во внутреннем дворе было тихо. Над дверью мастерской висела скромная вывеска, на подоконнике второго этажа стояли горшки с базиликом, а из открытого окна пахло свежим деревом.

Она вошла за несколько минут до десяти.

Лоран стоял у длинного стола с её фотографиями в руках. Сегодня на нём были светлые брюки и рубашка приглушённого голубого цвета с закатанными рукавами. Пиджак висел на спинке стула. Услышав дверь, он обернулся и отложил снимки.

— Доброе утро, — сказала Элоиза.

— Доброе. — Он улыбнулся и отодвинул от края стола раскрытую коробку. — Как видите, мы уже успели всё разложить.

Стол действительно был занят почти целиком: фотографии полотен, подписанные образцы дерева, рулетка, листы с размерами. В коробке лежали ещё несколько профилей.

— Мы ведь собирались начать с двух вариантов? — напомнила Элоиза.

— Собирались.

— Я насчитала гораздо больше.

— Остальные принесла Софи.

Из соседней комнаты тут же донёсся женский голос:

— И правильно сделала.

Появившаяся женщина держала в одной руке длинную деревянную планку, в другой — карандаш. Ей было около шестидесяти. Невысокая, с крепкими плечами и короткими седыми волосами, она двигалась уверенно, обходя разложенные на полу заготовки, даже не глядя под ноги. На загорелом лице выделялись светло-карие глаза; тонкие морщинки расходились от них к вискам. Очки на цепочке висели поверх рабочего фартука, припорошённого древесной пылью.

Она оглядела Элоизу, затем положила карандаш на стол.

— Вы Элоиза? Я Софи. Лоран вчера прислал фотографии ваших работ. Они прекрасные, но фотографии, как обычно, скрыли половину оттенков. Поэтому сегодня мне понадобится ваше мнение, а не только его.

— Я ещё не успел высказать своё, — заметил Лоран.

— Вот и отлично. У неё будет возможность начать первой.

Софи прислонила планку к стене, вытерла ладонь о фартук и пожала Элоизе руку. Рукопожатие оказалось крепким и быстрым; на пальцах чувствовались небольшие мозоли.

— Работы у вас большие. Некоторые профили на этом столе выглядят тонкими, пока лежат отдельно. Рядом с двухметровым полотном они могут исчезнуть. А некоторые, наоборот, станут важнее самой картины. Так что сегодня будем выбирать предварительно, а перед заказом проверим всё, что вызовет сомнения, рядом с оригиналами.

Элоизе понравилось, что Софи не ограничилась комплиментом. Уже через минуту она надела очки, придвинула фотографии и спросила, какие решения художница сразу хотела бы исключить.

Для «Восьми утра» Софи разложила три профиля. На полотне работник кафе стоял у окна до прихода посетителей; свет только начинал заполнять помещение. Первый вариант был широким и тёмным. Элоиза приложила его к фотографии — и мужчина будто оказался дальше, за строгой границей, которой в картине не было.

— Нет, — сказала она и убрала образец. — Это утро должно быть доступным. С таким краем человек словно смотрит на него через дверь.

Лоран придвинул узкую раму цвета тёплого дерева.

— А эта почти пропадёт на светлой стене главного зала. Издалека работа может потеряться.

— Может. Но зритель подойдёт ближе, если сначала заметит свет в окне.

— Вы надеетесь, что подойдёт.

— Я надеюсь, что рама хотя бы не отговорит его.

Софи взяла оба образца и встала с фотографией у дальней стены. Попросила Элоизу отойти к двери. На таком расстоянии тёмный профиль действительно собирал композицию, но вместе с тем делал её тяжелее. Светлый почти исчезал. От этого окно в картине казалось ещё больше.

Лоран сложил руки на груди. Он смотрел то на фотографию, то на свободное место вокруг неё.

— В зале свет холоднее, — сказал он. — Там ещё проверим. Но сейчас понимаю, почему вы не хотите тёмный.

— Значит, первая победа за мной?

— Пока это не состязание.

— Он так говорит, когда проигрывает, — заметила Софи.

Лоран повернулся к ней.

— Я всё ещё могу выбрать другого мастера.

— Конечно. Только сначала забери те работы, которые попросил закончить к понедельнику.

Элоиза улыбнулась и записала светлый вариант в блокнот, оставив рядом вопросительный знак. Окончательно решить следовало после перевозки, при освещении галереи.

С «Красным пальто» они задержались дольше.

Софи приложила тонкий чёрный профиль. Алый цвет стал резче, а тёмная дверь на картине — почти непроглядной. Светлое дерево, напротив, лишило сцену напряжения. Элоиза несколько раз поменяла образцы местами и досадливо отодвинула оба.

— Слишком много внимания к пальто, — сказала она про чёрный. — И слишком мало к девушке — со светлым.

Лоран взял третий уголок, тёмно-коричневый, с неровной фактурой дерева. Подержал у нижнего края снимка и передал Элоизе.

— Попробуйте с этой стороны.

Она приложила профиль. Красный остался ярким. Тёмная дверь не провалилась в черноту; в зеркале сохранился холодный отблеск.

— Вот.

— «Вот» в смысле «оставляем»? — уточнила Софи.

— В смысле «наконец я могу смотреть на саму картину».

Софи занесла выбор в записи. Лоран придержал фотографию, пока Элоиза делала снимок на телефон.

Следующие работы шли медленнее. Деревянные образцы меняли цвет от света из окна; Софи то поднимала жалюзи, то убирала фотографию под лампу, объясняя, как покрытие будет выглядеть вечером. Лоран обсуждал размеры, крепления, сроки. Один раз он потянулся к коробке, чтобы достать ещё четыре варианта для «Последнего букета», и Софи накрыла её ладонью.

— Мы не закончили с теми, что уже лежат на столе.

— У третьего профиль нужной ширины, но оттенок слишком жёлтый.

— Я это знаю. Элоиза пока даже второго не видела.

Лоран убрал руку и чуть отступил от стола.

— Справедливо. Показывайте по порядку.

Элоиза перевела взгляд с одного на другую. Лоран явно привык следить за множеством деталей одновременно и порой спешил решить задачу прежде, чем человек рядом успевал её рассмотреть. Софи не церемонилась с ним из-за фамилии на вывесках галерей. Судя по тому, как спокойно он возвращался к обсуждению после её замечаний, работали они вместе давно.

У одного из профилей проходила тонкая золотистая кромка. На снимке «Последнего букета» она неожиданно поддержала тёплый свет, падающий на цветы. Элоиза наклонилась ближе.

— Этот красивый.

— Он ещё и дорогой, — сообщила Софи.

Лоран вздохнул:

— Я просил сначала показать его рядом с работой.

— А я прошу сначала посмотреть на расчёт. Заказать раму такого размера — не то же самое, что сделать уголок.

Софи повернула блокнот так, чтобы цифры видели оба. Разница оказалась внушительной. Галерея брала стоимость рам на себя, но Элоиза не собиралась делать вид, что это превращает деньги в воображаемые.

— А если этот край окажется лишним рядом с настоящей краской? — спросила она.

— Тогда у нас будет очень дорогая ошибка. Я могу изготовить пробный участок и привезти вам в мастерскую. Посмотрим на месте.

Лоран изучил сроки.

— Если образец будет в понедельник, мы успеем.

— Если ты не позвонишь в понедельник утром с просьбой изменить ширину, — сказала Софи.

— Теперь я точно позвоню.

— Тогда я не возьму трубку.

Элоиза не удержалась от смеха. Софи подняла на неё глаза и тоже улыбнулась.

— Для «Последнего букета» делаем образец, — решила Элоиза. — И пришлите мне, пожалуйста, полный расчёт. Я хочу понимать, сколько стоит каждый вариант.

— Пришлю, — ответил Лоран.

Фотографию «Перед первой нотой» Софи достала последней. Снимок был сделан до последних изменений: свет на плече пианистки ещё оставался слишком ярким, а зал за её спиной выглядел площе.

Элоиза взяла лист прежде, чем кто-либо успел приложить к нему профиль.

— Для этой картины пока определим только размеры. С цветом я не готова решать по старой фотографии.

Софи заглянула через её плечо.

— Тогда и не будем. Сохраню два варианта. Когда закончите работу, посмотрю оригинал.

Лоран записал это рядом с названием.

— Всё ещё над ней работаете?

— Да.

— Как идёт?

Элоиза посмотрела на фотографию.

— В последние два дня я исправляла то, что мешало мне меньше всего. Зато впервые за неделю не испортила то, что получилось раньше.

Лоран чуть улыбнулся.

— Полагаю, это удачные дни.

— Для картины — да. Для меня оставалось ещё несколько часов работы, которые она отказалась принимать.

Он положил ручку поперёк блокнота.

— В галерею она приедет, когда вы решите, что готова. Но мне понадобится время на перевозку и установку. Если к десятому числу поймёте, что ей нужны ещё несколько дней, сообщите. Мы составим отдельный график.

Элоиза кивнула. О сроках ей всё равно пришлось бы думать, сколько бы она ни спорила с собственной пианисткой.

К половине первого они выбрали профили для шести картин. Ещё для двух Софи оставила предварительные варианты, которые следовало проверить возле полотен. Девятая дождётся своего времени. Софи сфотографировала записи и пообещала прислать расчёт к вечеру.

— На сегодня всё. Вы оба свободны.

Лоран взглянул на часы и забрал со стула пиджак.

— Пожалуй, спорить уже поздно.

— Со мной всегда поздно, — сообщила Софи, складывая образцы в коробку. — В понедельник привезу пробный участок. Элоиза, адрес вашей мастерской у Лорана есть?

— Я отправлю вам сама. И номер телефона тоже.

— Отлично. Тогда хотя бы по одному заказу мне не придётся сначала искать его, а потом нужного человека.

— Ты прекрасно знаешь, где меня искать.

— Знаю. Поэтому и хочу ещё один номер.

Элоиза достала телефон, улыбаясь, и продиктовала свои данные.

* * *

Лоран повёз Элоизу пообедать, сославшись на то, что они провели в мастерской довольно много времени и им не помешало бы подкрепиться.

Они нашли свободный столик в небольшом кафе за углом. На доске возле входа меню было написано мелом, и официант вытирал нижнюю строчку рукавом, потому что одно блюдо уже закончилось.

Элоиза села у окна. Снаружи ветер перебирал куски ткани на стойке соседнего магазина. После утренних разговоров о почти одинаковых оттенках дерева она с неожиданным сочувствием наблюдала, как покупательница пыталась объяснить продавцу разницу между двумя белыми полотнами.

— Софи всегда так с вами разговаривает? — спросила она.

— Нет. Сегодня она была особенно любезна. При первой встрече велела мне прийти снова, когда научусь фотографировать работы при дневном свете.

— И вы пришли? — скептически приподняв бровь, спросила Элоиза.

— Через неделю. Первые три дня убеждал себя, будто фотографии хорошие. Остальные потратил на новые снимки.

Лоран отодвинул со стола вазочку, освобождая место для тарелок.

— Я тогда организовывал небольшую выставку в одной из галерей отца. Считал, что умею продумать всё самостоятельно. Софи посмотрела на мой план и спросила, когда зритель успеет рассмотреть одну работу, если я уже предлагаю ему следующую.

— Вы с ней сильно поспорили? — спросила Элоиза, опираясь локтем о стол.

— Разумеется. Она привела меня в зал, и я попытался пройти по нему так, как пройдёт посетитель. После третьей картины уже не помнил первую. Пришлось извиниться.