Искусство обмана

Перед уходом Элоиза собрала в одну папку ранние рисунки серии. Лоран говорил, что галерея проверит происхождение работ: фотографии процесса, эскизы, записи. На дне ящика нашёлся первый вариант «Красного пальто». Там девушка уже стояла перед зеркалом, но пальто висело на спинке стула, и вся сцена казалась слишком понятной.

Элоиза давно не смотрела на этот лист. Провела по бумаге пальцем, испачкала его старым графитом и тихо рассмеялась. Когда-то ей пришлось потратить два дня, чтобы наконец надеть пальто на героиню. Теперь без него картина существовать не могла.

Она положила набросок в папку. За ним — ещё несколько листов, в том числе самые неудачные. Галерея получит полную историю серии. Даже ту её часть, которую Элоиза с удовольствием сожгла бы.

Убрав кисти, она вызвала такси и успела закрыть окно прежде, чем приложение сообщило о приезде машины.

* * *

Дома её встретил запах запечённых овощей и розмарина. На консоли в холле стояли свежие цветы; рядом горничная оставила аккуратно сложенную корреспонденцию. Элоиза прошла мимо писем, но на полпути к лестнице её окликнула мать.

— Если ты направляешься переодеваться, у тебя есть ровно десять минут. Иначе отец решит, что ты опять осталась в мастерской.

Катрин стояла у дверей малой столовой, держа в руке очки и какие-то бумаги. Волосы она собрала небрежнее обычного, и одна прядь выбилась у виска.

— Я вообще-то написала ему, — немного возмущённо сказала Элоиза.

— Знаю. Он показал мне сообщение.

— Тогда почему он может решить, что я в мастерской?

— Потому что ты иногда способна находиться дома и всё равно мысленно спорить с картиной. — Мать приблизилась и поцеловала её в щёку. — Как прошла встреча?

Элоиза собиралась ответить спокойно. Сказать, что всё хорошо, договор подписан, организационные вопросы обсудили. Вместо этого прижала папку к груди и улыбнулась настолько широко, что Катрин сразу всё поняла.

— Значит, поздравлять уже можно?

— Можно. Пока это договор на одну выставку, но, если всё пойдёт хорошо, мы сможем обсудить долгосрочное сотрудничество.

Мать обняла её. Элоиза уткнулась лбом ей в плечо и наконец почувствовала, как сильно устала за день. В галерее она старалась задавать разумные вопросы, у мольберта — не торопиться с решениями. Здесь от неё ничего не требовалось.

— Ну всё, — произнесла Катрин, чуть отстранившись. — Теперь иди вымой руки и умойся. У тебя краска на подбородке.

— Откуда?

— Если бы я знала, то волновалась бы меньше.

В столовой отец уже сидел за столом. Эдуард читал что-то в телефоне, а перед ним стояла нетронутая тарелка. Когда Элоиза вошла, брат убрал телефон и приподнял бокал.

— За первую сделку, в которой мне удалось не поссориться ни с одной из сторон.

— День ещё не закончился, — заметила она.

— Я бы на твоём месте не испытывал удачу, — сказал Филипп, но тоже улыбнулся.

Ужин не превратился в подробный разбор договора. Отец спросил, устраивают ли её сроки перевозки и как будут страховать работы. Элоиза рассказала. Когда он начал спрашивать о процентах, Эдуард сообщил, что они с сестрой уже трижды всё пересчитали, и попросил хотя бы за едой оставить картины на стенах, а числа — в папке.

— Ты говоришь так, будто не провёл полчаса над вторым пунктом, — напомнила Элоиза.

— Потому что там был повод. За твоими сегодняшними ответами мне следить уже не приходилось.

Филипп посмотрел сначала на сына, затем на дочь. Элоиза слишком хорошо знала это выражение его лица. Он собирался сказать что-нибудь серьёзное и выбирал между деловым советом и поздравлением.

— Ты довольна? — спросил он.

— Очень.

— Тогда с остальным разберёмся.

Он вернулся к ужину, словно больше ничего не требовалось. Элоиза опустила глаза к тарелке. Папа редко говорил длинные речи о том, как гордится детьми. Вместо этого приезжал посмотреть неудобное помещение для мастерской, спорил с мастерами о свете и запоминал даты, которые остальные путали. Ей хватило и этих нескольких слов.

Позже мать спросила, каким оказался Лоран. Эдуард поднял голову раньше Элоизы.

— У него прекрасная галерея, — ответила Элоиза, игнорируя брата. — И, судя по тому, что я успела увидеть, он вполне разбирается в том, что делает.

— Это очевидно. Мне интересно, легко ли вам было найти общий язык.

Элоиза вспомнила двор, запах бергамота в дверном проёме и то, как Лоран не отвёл взгляда, когда сказал, что рад её приезду.

— Да, — произнесла она, сделав глоток воды. — Довольно легко.

Эдуард протянул руку к хлебу. На сестру он не смотрел, и именно это насторожило её сильнее всего. К счастью, Катрин занялась рассказом о предстоящем мероприятии фонда, и вопрос остался без продолжения.

* * *

На следующее утро Элоиза приехала в мастерскую раньше обычного.

Краска у плеча пианистки уже не блестела так, как вчера. Теперь, стоя у порога, Элоиза наконец увидела, что изменила: зал за фигурой стал глубже, и девушка у рояля больше не казалась приклеенной к переднему плану. Рука всё ещё требовала работы, но впервые за несколько дней Элоиза не захотела немедленно стереть её.

Она поставила на стол кофе, перекинула волосы через плечо и начала фотографировать эскизы для папки с подтверждением авторства. Когда дошла до раннего наброска «Трёх чашек», телефон завибрировал. На экране появилась общая переписка с подругами.

Манон: Вы сегодня свободны? Хотела пройтись с вами, погулять. Мы уже прилично давно не виделись. Только давайте без разговоров о том, как полезно начинать новую жизнь. Меня уже от этой фразы тошнит.

Элоиза задержала палец над экраном.

Манон редко писала первой в последние недели. После расставания она то отвечала на каждое сообщение с прежней лёгкостью, то пропадала на два дня. Когда Элоиза предлагала приехать, подруга неизменно отвечала, что у неё всё хорошо. Слишком быстро, будто заготовила слова заранее.

Эстель: Свободна после двух. Полезными советами разбрасываться не собираюсь.

Манон: Вот за это тебя и люблю.

Элоиза: Я тоже приеду. Где встречаемся?

Манон предложила кафе возле школы изящных искусств Beaux-Arts de Paris, где они часто пили кофе в студенческие времена. Договорились на пять вечера. Она пообещала не опаздывать, и Эстель ответила одним вопросительным знаком. Через секунду Манон прислала фотографию часов — в подтверждение серьёзности намерений, как она объяснила.

Впрочем, искать логику в действиях Манон не всегда было необходимо. Элоиза достаточно хорошо знала подругу, чтобы понимать её и принимать со всеми странностями.

При их первой встрече Манон тоже предложила решение, в котором имелась лишь небольшая доля здравого смысла.

В первый день учёбы Элоиза пришла заранее и почти двадцать минут простояла у закрытой аудитории. Номер значился в расписании, но ни преподавателя, ни других студентов поблизости не было. Когда по коридору появилась Манон, Элоиза обрадовалась: по крайней мере, ошиблась не она одна.

Манон посмотрела на дверь, потом на расписание в телефоне.

— Если нас здесь никто не ждёт, предлагаю уйти пить кофе.

— Мы даже не начали учиться.

— Вот поэтому сейчас самое подходящее время.

Элоиза не успела ответить. Из-за поворота вышла Эстель с листом бумаги в руках и спросила, не на вводную ли встречу они пришли. Оказалось, её перенесли в другую аудиторию, а объявление повесили у входа с противоположной стороны здания.

— Прекрасно, — сказала Манон. — А мы уже решили, что нас отчислили.

Эстель посмотрела на неё так серьёзно, что Элоиза едва не рассмеялась.

— Для этого обычно требуется хотя бы начать обучение.

— Значит, кофе откладывается.

В аудитории они сели рядом. Манон успела познакомиться с половиной ряда, Эстель записала всё, что касалось расписания, а Элоиза впервые за утро перестала переживать, не забыла ли какой-нибудь документ.

После встречи Манон всё-таки повела их в кафе. По дороге выяснилось, что Эстель живёт ближе к школе, чем они обе, Элоиза любит долго рассматривать чужие рисунки, а Манон способна поддерживать разговор, одновременно искать ключи в сумке и спорить с картой на телефоне.

На следующий день они снова сели вместе. Потом начали ждать друг друга после занятий, показывать незаконченные работы и задерживаться за кофе гораздо дольше, чем собирались. Элоиза уже не помнила, когда перестала называть их в разговорах дома «девушками из группы» и начала говорить «мои подруги».

Теперь Манон присылала фотографию часов как доказательство будущей пунктуальности, а Эстель, судя по появившимся трём точкам, готовила возражение.

Элоиза цокнула языком и, усмехнувшись, отложила телефон в сторону. Затем вернулась к работе.

Несколько часов пролетели незаметно. Она сфотографировала наброски, подписала даты, разобрала часть материалов на столе и успела закончить светлую полоску у края клавиатуры. О положении пальцев решила подумать после встречи с подругами. Если сегодняшний день чему-то её учил, то только одному: девушка за роялем вполне могла подождать до завтра, а Манон — нет.

За перегородкой Элоиза вымыла руки и открыла небольшой шкаф. Несколько сменных вещей она принесла сюда ещё в первые месяцы работы. Поначалу хватало запасной футболки, но после пары встреч, на которые пришлось отправиться с пятнами краски на рукаве, к ней добавились джинсы, рубашка и верхняя одежда. Теперь можно было переодеться прямо в мастерской, если после работы хотелось куда-нибудь зайти, а возвращаться ради этого домой не оставалось времени.

Она выбрала тёмные прямые джинсы, мягкую рубашку цвета сливок и серый жакет. Увидела пятнышко краски на манжете, потёрла влажной салфеткой, лишь увеличила его и отложила жакет в сторону. Вместо него надела тонкую кожаную куртку.

Перед выходом Элоиза остановилась возле мольберта.

— Я скоро, — пообещала пианистке. — Постарайся за это время ничего не испортить.

Картина промолчала. В отличие от Эдуарда, её молчание нельзя было принять за обещание.

К вечеру похолодало. Солнце ещё освещало верхние этажи, но на узкой улице перед мастерской уже лежала тень. Ветер шевелил листья и выворачивал упаковочную бумагу в руках женщины возле цветочного магазина. Та ставила под навес вёдра с астрами и вполголоса ругалась, прижимая непослушный край локтем.

Элоиза оставила бежевый Porsche на стоянке за квартал от кафе и остаток пути прошла пешком. У булочной она задержалась перед витриной. Тарталетки с малиной выглядели настолько хорошо, что она почти купила три штуки, потом вспомнила, как Манон любит выбирать десерты за всех. Элоиза прошла мимо, вернулась за одной тарталеткой себе и съела её по дороге. Никто не видел. Если увидел — доказательств не осталось.

Эстель уже сидела у окна.

Перед ней стояла чашка кофе, рядом лежала раскрытая книга. Когда Элоиза подошла, подруга взглянула на неё поверх страницы и закрыла книгу, даже не вложив закладку. Элоиза до сих пор не понимала, как ей потом удаётся находить нужное место.

— Ты пришла раньше Манон, — сказала Эстель вместо приветствия.

— А ты — раньше нас обеих, — улыбнулась Элоиза.

— К сожалению, мой удел — приходить вовремя, а потом страдать, дожидаясь вас, — сказала Эстель и улыбнулась в ответ.

Элоиза поцеловала её в щёку и села напротив. На Эстель была тёмно-синяя рубашка с закатанными рукавами и широкие брюки. Короткие чёрные волосы открывали тонкое лицо; серебряные серьги чуть покачивались, когда она поворачивала голову. С первого взгляда Эстель казалась хрупкой. Это впечатление исчезало, стоило ей самостоятельно поднять тяжёлый холст или объяснить человеку вдвое крупнее себя, почему его совет ей не нужен.

Кафе изменилось меньше, чем они сами. На полке за стойкой стояли чашки разной формы, у дальней стены двое студентов делили наушники и один учебник. Когда-то Элоиза, Манон и Эстель сидели здесь после занятий, раскладывали рисунки прямо между чашками и заказывали ещё по кофе, потому что ни одной не хотелось заканчивать разговор. Официант уже тогда научился просить их сначала убрать бумагу и только потом ставить на стол тарелки. Сейчас ничего раскладывать не собирались, но деревянный стол под ладонями всё равно напомнил Элоизе о тех днях.

— Ты разговаривала с ней? — спросила она.

Эстель поняла без уточнений.

— Вчера. Рассказала, что покрасила стену в новой квартире. Долго объясняла, почему выбрала синий, потом вдруг замолчала. Я спросила, не появился ли он снова. Она ответила, что ей нравится синий.

— Может, ей просто не хотелось обсуждать его с тобой.

— Конечно. Именно поэтому я больше не спрашивала.

Эстель сказала это резко и тут же смягчилась:

— Меня раздражает, что я теперь подбираю слова перед ней. Раньше могла сказать прямо, когда она делала глупость.

— Раньше она тебе так же прямо отвечала.

— Она и сейчас ответит. В этом сомнений нет.

Элоиза улыбнулась. Манон не потеряла способности спорить. Порой именно в споре с подругами она на короткое время становилась похожей на прежнюю себя.

Эстель подвинула к Элоизе меню.

— Пока она не пришла, рассказывай про галерею. И не начинай со слов «всё хорошо». Мне нужны подробности.

— Мы подписали договор.

— С этого можно было начать ещё вчера.

— Я хотела сказать лично.

Эстель отложила меню.

— Дай тебя обнять, а потом рассказывай.

Она обошла стол и крепко прижала Элоизу к себе. От Эстель пахло кофе и лёгкими цветочными духами. Вернувшись на место, она попросила показать договор. Элоиза открыла фотографии страниц в телефоне. Подруга увеличила одну из них и изучила так внимательно, будто искала опечатку, из-за которой галерея перестанет существовать.

— Одна выставка? — спросила Эстель.

— Пока да. Лоран сказал, что не предлагает долгий контракт человеку, с которым ещё ни разу не работал.

— Разумно. Ты бы сама рассердилась, предложи он тебе связать себя на три года после одной встречи.

— Скорее спросила бы, почему он так спешит.

— Вот видишь. Вы уже одинаково рассуждаете.

Элоиза потянулась за телефоном.

— Мы разговаривали о работе, Эстель.

— Я ничего другого не сказала.

По её лицу было видно, что она вполне собиралась сказать и другое, но дверь кафе открылась.

Манон появилась на пороге в светлом платье и коротком кожаном жакете. Высокая, с тёмно-каштановыми волосами, собранными одной заколкой, она оглядела зал так, будто прежде должна убедиться, что место достойно её посещения. Несколько прядей выбились и касались щёк. Она заметила подруг, подняла руку и подошла к столу.

Элоиза улыбнулась ей в ответ — и тут же увидела усталость под этой улыбкой. Тени под карими глазами, чуть сухие губы. Манон слишком крепко держала ремень сумки. Она отпустила его только после того, как поцеловала обеих в щёки.

— Семь минут, — объявила она, бросив взгляд на часы. — Если сейчас меня похвалить, в следующий раз уложусь в пять.

— Девять, — поправила Эстель.

— Какая мелочность. Важна тенденция.

Манон повесила жакет на спинку стула и позвала официанта. Пока тот подходил, она уже решила, что хочет сэндвич, кофе и два пирожных.

— А почему пирожных два? — спросила Элоиза.

— Одно моё. Второе тоже, если ты будешь слишком долго выбирать.

— А мне? — поинтересовалась Эстель.

— Ты скажешь, что не хочешь сладкого, а потом съешь половину моего. Я учитываю прежний опыт.

— Прежде поешь нормально, — сказала Эстель. — Ты сегодня вообще ела?

— Мама, как хорошо, что ты пришла.

Элоиза рассмеялась. На мгновение Манон посмотрела на неё почти удивлённо, а затем улыбнулась по-настоящему. Они не виделись три недели. Только сейчас Элоиза поняла, насколько скучала по её шумному появлению, нелепым обвинениям и привычке заказывать пирожное так, будто оно может закончиться на всём континенте.

— Кайтесь, вы уже о чём-то говорили без меня, — заметила Манон.

— Обо мне, — честно призналась Элоиза.

— Тогда начинай сначала. Это моя любимая тема, когда я не хочу обсуждать себя.

Элоиза рассказала о договоре и о том, как впервые вошла в пустую галерею. О больших светлых залах, каменных стенах, внутреннем дворе и выставке Мореля, на открытие которой Лоран пригласил её завтра. Манон слушала внимательно, но при упоминании Лорана положила нож рядом с тарелкой.

— Ты до сих пор говоришь только о здании.

— Потому что у меня там выставка.

— Конечно. А галерея сама подписала с тобой договор, проводила по залам и пригласила на завтрашнее открытие?

— Лоран Дюпре проводил, — сказала Элоиза.

— И?

— Он хорошо знает свою галерею.

Эстель прикрыла ладонью улыбку.

— Прекратите обе, — предупредила Элоиза. — Мы познакомились вчера.

— Тем проще ответить на вопрос, красивый ли он, — сказала Манон. — Мне не нужна история ваших отношений за следующие десять лет.

— Ну он красивый.

Признание выскочило прежде, чем Элоиза успела решить, стоит ли его произносить.

Манон удовлетворённо откинулась на спинку стула. Эстель подняла глаза от чашки.

— Вот, — сказала Манон. — Теперь мне хватает подробностей. Продолжай про каменные стены.

— А ещё у него внимательные голубые глаза, — добавила Элоиза и тут же пожалела об этом.

— А я ещё просила остановиться. — Манон подалась вперёд.

— Внимательные глаза, — подчеркнула Эстель, глядя на Элоизу. — Это важная профессиональная характеристика.

— Я вам больше ничего не расскажу.

Они рассмеялись, и разговор постепенно перешёл на школу искусств. Манон вдруг вспомнила их первое практическое занятие: натюрморт с лимонами, на который преподаватель отвёл двадцать минут. Десять из них она потратила на знакомство с соседями, ещё пять — на поиски карандаша. Оставшегося времени хватило на рисунок, который преподаватель назвал «смелым».

— Он сказал это потому, что твои лимоны были квадратными, — напомнила Эстель.

— Зато помнил их до конца семестра.

— Потому что ты подписала работу с двух сторон, чтобы никто её случайно не потерял, — сказала Элоиза.

— Я верила в себя. Вам бы тоже не помешало.

Официант принёс сэндвичи. Манон потянулась за своим, когда лежавший рядом телефон коротко завибрировал.

Она не взяла его сразу. Посмотрела на экран, перевернула телефон и снова повернулась к подругам, но пальцы остались на краю салфетки. Элоиза узнала это движение. Когда Манон ещё жила с бывшим, ей хватало одного уведомления, чтобы начать прислушиваться к телефону внимательнее, чем к разговору за столом.

Эстель тоже заметила.

— Это он? — спросила она.

— Возможно.

— Ты же говорила, что перестала отвечать.

— Я и не отвечаю.

Манон развернула сэндвич, который только что так решительно заказала. Взяла его в руки и положила обратно.

— Он пишет четвёртый день. Я удалила старую переписку, а теперь пытаюсь вспомнить, чем она закончилась. Как будто это поможет понять новое сообщение.

Элоиза хотела сказать, что Манон ничего ему не должна. Услышала эту фразу у себя в голове и промолчала. Манон наверняка слышала её столько раз, что могла произнести за неё слово в слово.

— Ты хочешь прочитать? — спросила Эстель.

Манон взглянула на неё.

— Если скажу «нет», поверишь?

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Эстель нахмурилась. Она терпеть не могла смотреть, как близкий человек снова и снова подходит к тому, что причинило ему боль, и ничего не делать.

— Убери телефон в сумку хотя бы на время нашей встречи, — сказала она. — Ты каждые две минуты на него смотришь.

Манон выпрямилась.

— Я позвала вас встретиться, а не следить за тем, где лежит мой телефон.

— Я не собиралась тобой командовать.

— Прозвучало именно так.

На столе стало тихо. Официант принёс пирожные и, заметив лица подруг, расставил тарелки с особой осторожностью.

Элоиза взяла ложку и отломила большой кусок ближайшего пирожного.

— Это моё, — сказала Манон.

— Было. Пока вы выбирали, кто первым извинится.

— Я ничего такого не выбирала, — возразила Эстель.

— Тогда поторопись. Я скоро доем его полностью.

Манон фыркнула, но смех оборвался. Глаза блеснули; она отвела взгляд к окну, будто там произошло что-то требующее внимания. Элоиза продолжала держать ложку. Ей хотелось обнять подругу, но Манон терпеть не могла, когда её обнимали посреди кафе из жалости.

Эстель поставила чашку.

— Я сказала грубо. Прости. Когда вижу, как ты смотришь на этот экран, мне хочется забрать его и выбросить. Но это твой телефон.

Манон выдохнула, не поворачиваясь от окна.

— Вот теперь я тебя узнаю. Только если выбросишь, покупать новый будешь сама.

— А вот и куплю. Мне уже не нравится этот.

— Тебе не нравится половина моих вещей.

— Особенно сумка с бесполезной застёжкой, — сказала Эстель.

— Это дизайнерская застёжка.

— Дизайнер явно не собирался пользоваться ею сам.

Манон всё-таки посмотрела на неё и усмехнулась. Потом взяла телефон, убрала в сумку и защёлкнула ту самую застёжку со второй попытки. Эстель выразительно подняла брови, но на этот раз промолчала.

Элоиза помнила, как Манон впервые познакомила их со своим парнем. Он был вежливым, внимательным, слушал, когда она говорила, и всегда восхищался их дружбой. Потом его внимание постепенно стало принимать другую форму.

Он хотел знать, где Манон находится и во сколько вернётся. Если вечер затягивался, сначала звонил, потом обижался. Мог сказать, что платье ей идёт, а перед выходом заметить, что вырез слишком открытый и заставить переодеться. Не запрещал видеться с подругами — просто после таких встреч дома её ждал разговор о том, почему она опять выбрала их.

По отдельности Манон долго не придавала этим вещам значения. Он ведь беспокоился. Скучал. Хотел проводить с ней больше времени. Элоиза знала эти объяснения, потому что слышала их от неё самой.

Потом Манон начала уходить раньше, реже приглашала подруг к себе и несколько раз отказалась от совместных планов. На вопросы отвечала, что устала. Когда наконец рассказала, сколько поводов для ссор находилось дома, Элоиза поняла, что замечала лишь малую часть.

После расставания он сперва был уверен, что Манон вернётся. Она сама говорила: он спрашивал, когда она успокоится, будто её уход был следствием одной неудачной ссоры. Когда она сняла квартиру и забрала большую часть вещей, появились просьбы встретиться и поговорить. Теперь, по словам Манон, он обещал всё обсудить, уверял, что скучает, а если не получал ответа, упрекал её в том, что она не даёт ему шанса.

Элоиза не знала, какие слова высветились на экране сегодня. Но понимала, почему Манон так трудно оставить телефон в сумке: рядом с ним она привыкла отвечать прежде, чем молчание станет новым поводом для выяснения отношений.

— Ты можешь доесть пирожное, — сказала Манон Элоизе. — Мне теперь купят новое.

— Так я всё время работала на твою выгоду?

— Кто-то же должен был.

Они вернулись к еде. Некоторое время говорили о преподавателях, которых давно не встречали. Потом Манон сама рассказала, что перекрасила стену в спальне.

— Хотела взять какой-нибудь тёплый цвет. В магазине увидела синий и почему-то сразу поняла, что мне нужен он.

— Красиво хоть? — спросила Элоиза.

— Очень. Он ещё чуть серый. Я вчера принесла две банки и теперь не могу поднять руки. Продавец предлагал доставку, но мне захотелось самой дотащить их по лестнице. Глупость ужасная.

— Зато стену покрасила, — заметила Эстель.

— Не всю. Сверху осталась полоса. До неё не дотянуться даже со стремянки.

— Я могу приехать завтра и помочь.

Манон покачала головой:

— Завтра Элоиза идёт на открытие Мореля. А с полосой я ещё подумаю.

— Элоиза занята, но я-то утром свободна, — сказала Эстель, не понимая, при чём тут вообще она. — Я не предлагаю провести у тебя весь день с валиком.

— Я знаю. — Манон разломила сэндвич пополам. — Просто мне хочется иногда самой решать, какого цвета будет моя стена и когда я её закончу. Даже если половина комнаты неделю будет похожа на черновик.

Эстель хотела ответить, но сдержалась. Впервые за всю встречу Элоиза увидела, как трудно ей далось молчание.

— Пришли фотографию, когда захочешь, — сказала она Манон.

Та достала телефон из сумки. Пока искала снимок, на экране снова мелькнуло непрочитанное сообщение. Манон посмотрела на него, задержалась на секунду и открыла галерею фотографий.

Стена оказалась глубокого синего цвета. У плинтуса стояла банка, на полу лежали газеты. Светлая полоса тянулась вдоль потолка — неровная и совершенно честная.

— Край я бы пока оставила, — сказала Элоиза.

— Неужели? Из уважения к художественной незавершённости?

— Нет. Чтобы в следующий раз у нас был повод прийти к тебе с пирожными.