Искусство обмана

Обычно здесь царил порядок, который сама хозяйка была не способна поддерживать дольше двух дней. Сегодня на пуфе уже лежало платье, брошенное утром после того, как она передумала его надевать. Из одного шкафа появились домашние брюки и мягкий джемпер. И только тогда Элоиза вспомнила, что завтра ей предстояло знакомство с Лораном Дюпре.

Взгляд сам собой скользнул к ряду платьев. Нет. Дверца решительно закрылась. Если начать выбирать одежду сейчас, до сна дело не дойдёт вовсе.

* * *

Когда Элоиза спустилась в малую столовую, разговор уже шёл полным ходом. Эту комнату она всегда предпочитала парадной, предназначенной для приёмов и семейных праздников. Здесь всё было проще: овальный деревянный стол, шесть мягких стульев, невысокий буфет и высокое окно в сад. На стенах висели несколько небольших работ и семейные фотографии, которые Катрин время от времени переставляла, хотя утверждала, что ничего подобного не делает.

Мать сидела ближе к окну, положив рядом планшет. Даже дома она сохраняла ту спокойную элегантность, которая, казалось, не требовала никаких усилий. Тёмно-каштановые волосы были собраны в низкий узел, несколько прядей к вечеру выбились у висков. На ней осталось чёрное платье, в котором Катрин приехала с работы, только серьги она успела снять и положила возле телефона. Внешне Элоиза была больше похожа именно на неё: те же зелёные глаза, более мягкие черты лица, похожий оттенок волос — хотя у дочери они были светлее.

Но в Катрин почти всё выглядело собраннее. Даже усталость.

— Я всё равно считаю, что двадцать минут на речь — слишком много, — говорила она, когда дочь вошла. — Люди приходят на благотворительный вечер не для того, чтобы слушать меня двадцать минут.

— Ты говорила то же самое в прошлом году, — заметил Филипп.

— Потому что и в прошлом году это было правдой.

Эдуард поднял глаза.

— В прошлом году ты говорила двадцать семь.

Катрин повернулась к сыну.

— Ты засекал?

— Мне было скучно.

— Какая чудесная поддержка семьи.

— Я пожертвовал почти полчаса своей жизни.

Элоиза не удержалась от улыбки и села на свободное место.

— О чём спорим?

— Твоя мать пытается убедить всех, что не умеет выступать перед людьми, — ответил Филипп.

— Я сказала совершенно не это.

— Смысл был примерно такой.

Катрин бросила на мужа взгляд, полный притворного недовольства, но спорить дальше не стала. Филипп сидел напротив дочери. Пиджак и галстук он уже снял, рукава белой рубашки закатал до предплечий. Седина у висков стала заметнее за последние годы, но во всём остальном отец почти не менялся: прямые плечи, резкие черты, внимательные серые глаза, которые Эдуард унаследовал практически без изменений. Только у сына выражение было легче.

Филипп мог смеяться, спорить за ужином и рассказывать о каком-нибудь абсурде на работе, но стоило ему стать серьёзнее — и дочь до сих пор на секунду чувствовала себя лет на десять младше. Сейчас он именно так на неё и посмотрел.

— Телефон завтра оставишь со звуком или же напишешь заранее.

Элоиза вздохнула.

— Да, папа.

— Надеюсь, ты меня услышала.

— Услышала.

— Хорошо.

Он выдержал её взгляд ещё секунду, а потом потянулся к графину.

— И садись уже нормально. Еда остывает.

— Вот это уже звучит гораздо приятнее.

Филипп посмотрел на неё поверх стакана.

— Не обольщайся.

Эдуард тихо усмехнулся. Катрин повернулась к дочери:

— Ты завтра к Лорану к одиннадцати?

— Да. Хотим пройтись по залам и окончательно решить, куда что повесить. Ещё рамы, свет… В общем, подозреваю, быстро мы оттуда не выйдем.

— Особенно если вы оба начнёте спорить, — заметил Эдуард.

— Мы ещё даже не знакомы.

— Поэтому у Лорана пока есть шанс.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

Филипп усмехнулся и отложил телефон.

— Девятую картину тоже повезёшь?

— Нет. Она ещё не готова.

Он заинтересованно приподнял брови.

— Ты третий день говоришь, что она почти готова.

— Потому что третий день она почти готова.

— Весьма убедительно.

В его голосе не было насмешки, но Элоиза всё равно покосилась на него.

— Осталась одна рука.

— Точно? — уточнила Катрин.

— Всё остальное меня наконец устраивает.

Эдуард перестал есть.

— Боюсь спрашивать, что не так с рукой.

— Ничего с ней не «не так». Просто она должна выглядеть так, будто девушка уже решила начать играть, но ещё не коснулась клавиш.

Элоиза подняла ладонь над столом, повторяя положение пальцев с картины.

— Вот примерно так.

Катрин внимательно проследила за жестом.

— Мне кажется, она просто ждёт.

— Да. Вот именно.

Пальцы немного изменили положение.

— А я не хочу, чтобы она ждала. Решение уже должно быть принято.

Филипп наблюдал за дочерью с другого конца стола.

— Тогда, может быть, проблема не только в руке?

— В смысле?

— Ты пытаешься показать всё одним жестом. Если зритель должен понять, что она уже приняла решение, это можно дать и позой. Плечами, корпусом. Я не художник, но сейчас ты уже минуту двигаешь только пальцами.

Элоиза прикусила губу. Это было до раздражения разумно.

— Я попробую.

— Вот теперь я точно запишу дату, — сказал Эдуард. — Элоиза только что добровольно признала, что папа мог сказать что-то полезное о живописи.

— Я сказала «попробую».

— Для тебя это практически капитуляция.

Она потянулась за хлебом.

— Продолжай, и я передумаю.

Филипп строго взглянул на сына, хотя в уголках его глаз уже появилось знакомое веселье.

— Оставь сестру в покое. Она хотя бы действительно попробует. В отличие от некоторых людей, которым я сегодня трижды говорил проверить смету до отправки.

Эдуард медленно опустил вилку.

— Вот зачем ты решил вмешаться?

— Потому что ты слишком расслабился.

Катрин тихо рассмеялась, а виновница недавнего опоздания с совершенно невинным видом продолжила ужин. Элоизе нравилось, что дома редко пытались говорить с ней об искусстве так, будто боялись сказать что-то неправильное. Мама могла не понять замысел и признаться в этом. Эдуард — пошутить. Отец — высказать мнение, с которым дочь совершенно не обязана была соглашаться. Наверное, именно поэтому его редкая похвала значила для неё так много.

Постепенно тема сменилась. Катрин вернулась к предстоящему мероприятию фонда, Эдуард попытался доказать отцу, что со сметой всё было не настолько драматично, как тот представлял, а Элоиза наконец нормально поела. К тому времени, как она поднялась из-за стола, за окном почти перестало моросить. Позже спальня встретила тишиной.

Дом постепенно затихал. Из коридора больше не доносились шаги, за стеклом темнел сад, на листве блестела влага. Элоиза включила лампу возле кровати и нашла книгу, которую собиралась дочитать ещё на прошлой неделе. Раскрыла на заложенной странице, устроилась среди подушек и прочла один абзац дважды. Героиня уже успела сбежать из замка. От кого и зачем — понятия не имелось. Пришлось перевернуть страницу. Потом вернуться обратно. Безнадёжно.

Телефон лежал рядом. В галерее оставалась фотография «Перед первой нотой», сделанная днём при хорошем освещении. Рука сама потянулась к нему. Большой палец задержался над экраном. Достаточно было открыть снимки и посмотреть всего лишь один раз. После слов отца особенно хотелось проверить не только руку, но и плечо пианистки.

Экран уже почти открыл нужную фотографию, но в последний момент она нажала на боковую кнопку и отключила телефон. Элоиза поставила будильник и вернула телефон на тумбу. Завтра она снова поедет в мастерскую. Посмотрит на девушку за роялем после сна, при дневном свете, и, возможно, наконец поймёт, что именно мешало закончить картину.

А сегодня было достаточно. Даже если пианистка считала иначе.

Глава 2

You and I were bright, shooting

through the sky daily

Lighting up the night, wasn’t

always right, baby

The neighbourhood — Reflections.

Мерседес Эдуарда двигался по утреннему Парижу ровно и почти бесшумно, будто даже город сегодня решил не мешать Элоизе волноваться.

В салоне пахло кожей, знакомым парфюмом брата и кофе, который он успел купить по дороге. Чёрные сиденья с тонкой светлой строчкой, несколько карточек в отделении центральной консоли, зарядный кабель и сложенный вдвое лист бумаги — всё выглядело привычно и почему-то действовало успокаивающе.

На коленях Элоиза держала тонкую папку с фотографиями работ и заметками. Почти всё Лоран Дюпре уже видел в электронном виде, поэтому брать её с собой особого смысла не было. И всё же оставить папку дома она не смогла.

Сегодня она выбрала строгий костюм молочного цвета: приталенный пиджак с чёткой линией плеч, прямые брюки и тонкую светлую блузу. Волосы собрала в низкий гладкий пучок, оставив у лица несколько мягких прядей. Макияж тоже сделала лёгким — тон, тушь, немного румян и нейтральная помада.

Ничего необычного.

По крайней мере, Элоиза пыталась себя в этом убедить, в четвёртый раз поправляя край пиджака.

— И долго ты будешь поправлять его?

Она повернула голову к брату.

Эдуард смотрел на дорогу. На нём был тёмно-синий костюм и чёрная рубашка без галстука, верхнюю пуговицу он, как обычно, оставил расстёгнутой.

— Я ничего такого не делала.

— Конечно.

— Просто ткань легла неудобно.

— Уже четвёртый раз?

Элоиза нахмурилась.

— Ты бы лучше так следил за дорогой.

— Я и слежу. Ты просто нервничаешь достаточно громко.

Она посмотрела в окно.

— Только если немного.

— Не сказал бы, что немного.

— Ну какой же ты вредный.

Элоиза прижала папку к себе и попыталась сосредоточиться на городе за окном.

Нервничала она действительно сильнее, чем хотела признавать.

Лоран уже видел её портфолио. Более того, он согласился работать с ней и предоставить галерею под выставку. Формально ей не предстояло сегодня никого убеждать, что картины стоят потраченного на них времени.

Но одно дело — получить письмо и несколько раз обсудить организационные моменты.

Совсем другое — впервые лично войти в галерею, где через несколько недель должны были висеть её работы, и познакомиться с человеком, который согласился их выставить.

Когда до места оставалось совсем немного, Эдуард вдруг стал серьёзнее.

— Послушай, язвочка. Я рад, что ты на пути к своей цели. И что я рядом могу наблюдать за этим и восхищаться. Я знаю, что это для тебя значит, и всегда буду готов помочь и поддержать тебя.

Элоиза медленно повернулась к нему.

Такого продолжения она точно не ожидала.

Эдуард по-прежнему смотрел на дорогу.

— И если тебе что-то не понравится, если не понравится этот Дюпре — ты сразу скажи. Я достану для тебя любую галерею.

Она улыбнулась.

Вот теперь брат снова был похож на себя.

— И самое важное, — добавил он. — Я горжусь тобой.

Улыбка исчезла.

Не потому, что ей не понравились его слова.

Наоборот.

Именно поэтому.

Они могли подшучивать друг над другом часами, спорить из-за ерунды, воровать еду из чужих тарелок и совершенно спокойно обсуждать почти всё. Но подобные вещи вслух говорили редко.

Элоиза некоторое время просто смотрела на него.

— Кто ты такой? — спросила она наконец. — И что ты сделал с моим братом?

Эдуард усмехнулся.

К тому моменту, когда он припарковал машину неподалёку от галереи и выключил двигатель, прежнее выражение окончательно вернулось на его лицо.

— Это была разовая акция, и она закончена.

Элоиза открыла дверь.

— Я тоже люблю тебя, вредина.

Она вышла раньше, чем он успел что-либо ответить.

Поправила край пиджака — уже в пятый раз — и только тогда подняла глаза на здание напротив.

Волнение вернулось моментально.

Только теперь к нему примешивалось что-то ещё — странное, тёплое спокойствие от последних слов Эдуарда.

Что бы ни произошло за этими дверями, она была здесь не случайно.

И впервые за всё утро эта мысль действительно помогла.

Эдуард вышел следом, обошёл машину и остановился рядом, не торопя сестру и давая ей время рассмотреть здание.

Папку Элоиза всё ещё прижимала к себе обеими руками, хотя никакой необходимости в этом уже не было.

Галерея занимала почти весь первый этаж большого светлого здания из известняка. Фасад тянулся вдоль улицы на несколько оконных пролётов, центральный вход был немного утоплен внутрь и обрамлён строгими каменными колоннами. Над дверью тонкими металлическими буквами было выведено название галереи Дюпре. Широкие витринные окна занимали почти всю нижнюю часть фасада, но из-за отражения улицы рассмотреть помещение внутри было трудно.

Элоиза задержала взгляд на стекле, потом повернулась к брату.

— Идём?

Эдуард только кивнул и первым направился к двери.

Стоило им войти, как галерея сразу показалась значительно больше, чем снаружи.

Главный зал занимал почти всю центральную часть здания. Светлый дубовый пол уходил далеко вперёд, стены были окрашены в тёплый молочно-белый цвет, а потолок пересекали тонкие металлические конструкции с направленными светильниками. Пространство не выглядело холодным или стерильным, как многие современные галереи. Камень старого здания оставили открытым в нескольких местах, а возле дальней стены сохранили широкую арку, за которой начинался второй зал.

Сейчас первый зал стоял почти пустым. На стенах оставались только тонкие направляющие для подвеса, а вдоль одной из них лежали закрытые защитной тканью деревянные панели. В глубине несколько сотрудников передвигали постаменты и проверяли освещение.

Галерея находилась между двумя выставками: предыдущую сняли накануне, а через два дня здесь должна была открыться персональная выставка Адриена Мореля — известного французского художника, чьи работы Элоиза до этого видела только в каталогах и музеях.

Она уже решила, что обязательно придёт. Ей хотелось увидеть не только сами работы Мореля, но и то, как галерея выстроит пространство вокруг них.

Через тринадцать дней на этих же стенах должны были висеть её собственные картины.

Внутри снова поднялось знакомое волнение.

Каждая работа из серии была крупной — примерно два на три метра, и восемь таких полотен требовали достаточно пространства, чтобы не начать давить друг на друга. Девятая, «Перед первой нотой», пока всё ещё оставалась в мастерской и упорно отказывалась признавать себя законченной.

Впрочем, картины здесь действительно были не нужны, чтобы место уже выглядело впечатляющим.

Вдоль одной стены стояла длинная светлая скамья, у входа — массивная стойка из дерева и камня. В углу росло высокое оливковое дерево в большой керамической кадке, а через стеклянные двери в глубине можно было увидеть часть внутреннего двора.

Элоиза медленно оглянулась.

Она уже мысленно расставляла здесь свои полотна.

«Восемь утра» — возможно, ближе к входу.

«Красное пальто» — точно не напротив витрины.

Затем она резко одёрнула себя.

До развески ещё далеко. Времени спокойно подумать, что и где должно находиться, будет достаточно.

Второй зал открывался через широкую арку дальше по коридору, но отсюда рассмотреть его полностью было невозможно.

За стойкой у стены сидела женщина лет тридцати и разговаривала по телефону. Увидев Эдуарда, она закончила разговор, поднялась и вышла им навстречу.

— Месье Дюваль. Доброе утро.

— Доброе утро.

Она перевела взгляд на Элоизу и улыбнулась уже чуть теплее.

— Элоиза Дюваль? Я Адель. Месье Дюпре вас ждёт.

— Приятно познакомиться, — ответила Элоиза, тоже улыбнувшись.

Адель обменялась с каждым из них коротким профессиональным рукопожатием.

Эдуард действительно знал людей здесь, но принадлежал этому месту не больше, чем она.

В прошлом году компания их отца занималась реставрацией здания под новое выставочное пространство семьи Дюпре. Эдуард вёл часть проекта и несколько месяцев напрямую согласовывал с Лораном сроки, подрядчиков и финансовые вопросы.

На этом их отношения, по сути, и закончились.

Спустя год этого знакомства оказалось достаточно, чтобы Эдуард отправил ему портфолио сестры.

— Прошу за мной.

Они прошли через первый зал.

Теперь Элоиза успела заметить больше деталей: небольшую лестницу на второй этаж в дальней части здания, закрытый сейчас гардероб, почти незаметные двери технических помещений и широкий проход, через который, очевидно, заносили крупные работы.

Они миновали второй зал и свернули в короткий служебный коридор. За одной из открытых дверей находилась рабочая комната сотрудников: большой общий стол, стопки каталогов, рулоны упаковочной бумаги, перчатки и несколько рам, прислонённых к стене.

Чуть дальше стеклянная дверь выходила во внутренний двор.

Напротив находился кабинет Лорана.

Адель постучала.

— Войдите, — отозвался спокойный, негромкий мужской голос — чуть ниже, чем Элоиза ожидала.

Она почувствовала, как пальцы снова крепче сжали папку.

Вот теперь уже поздно нервничать.

Дверь открылась.

Кабинет оказался совсем не таким, каким она успела представить его по дороге.

Она ожидала чего-то слишком официального: тёмного дерева, безупречного порядка и, возможно, нелепо большого кресла человека, привыкшего напоминать посетителям, кому именно принадлежит здание.

Вместо этого комната выглядела прежде всего рабочей.

В центре стоял широкий стол из светлого дерева. Перед ним — два глубоких кресла, обитых серо-бежевой тканью, ещё одно находилось по другую сторону, ближе к окну.

На столе лежали каталоги, образцы рам и бумаги, которыми явно пользовались, а не раскладывали для красоты. Рядом с раскрытым ноутбуком стояла чашка с недопитым кофе, несколько карандашей лежали поверх свёрнутого плана галереи.

Вдоль дальней стены тянулся низкий стеллаж с книгами и папками. На нём стояли две небольшие скульптуры и несколько образцов материалов.

Окно было широким, почти квадратным, и выходило во внутренний двор. Свет через него падал на часть стола и делал кабинет значительно теплее выставочных залов.

На стенах висели всего две работы.

Небольшая абстракция в тонкой чёрной раме и карандашный рисунок старого здания, выполненный настолько точно, что Элоиза невольно задержалась на нём.

Она повернула голову.

Лоран Дюпре стоял по другую сторону стола.

Первая мысль оказалась совершенно неуместной: Эдуард мог бы хотя бы предупредить, что Дюпре, судя по всему, его ровесник.

И что он очень красив.

Особенно глаза.

Ярко-голубые, внимательные. Сейчас они рассматривали её с тем самым профессиональным интересом, который Элоиза привыкла замечать у людей перед картиной: спокойно, без смущения, словно пытаясь заранее понять, что именно перед ними.

На Лоране были тёмные брюки и светлая рубашка, пиджак висел на спинке рабочего кресла. Волосы были аккуратно уложены, хотя одна прядь уже выбилась ближе ко лбу.

Его лицо не обладало той безупречной, почти искусственной красотой, которую обычно любили фотографы, но именно поэтому от него было сложно отвести взгляд. Чёткие скулы, прямой нос, спокойная линия губ. Гладко выбритая кожа совсем не делала черты мягкими — напротив, подчёркивала их.

Он выглядел собранным и уверенным, но без нарочитой холодности.

Лоран первым подошёл к Эдуарду и протянул руку.

— Рад вас видеть, месье Дюваль.

— Взаимно, месье Дюпре.

Эдуард пожал ему руку, после чего повернулся к сестре.

— А это художница, с которой вам предстоит работать. Элоиза Дюваль.

Лоран снова посмотрел на неё.

На этот раз чуть дольше.

Взгляд ненадолго опустился на папку в её руках и вернулся к лицу.

— Наконец-то можем познакомиться лично, мадемуазель Дюваль.

Он протянул руку.

Элоиза вложила свою ладонь в его.

— Я тоже рада наконец встретиться с вами.

Рукопожатие было коротким и профессиональным, но уголок губ Лорана едва заметно приподнялся.

— Прошу, садитесь.

Он указал на кресла перед столом.

Эдуард первым расстегнул пиджак и сел в кресло справа. Устроился свободно, но не развязно: одна рука легла на подлокотник, другая — на колено.

Элоиза села рядом и положила папку себе на колени.

Лоран занял место напротив.

Несколько секунд он перебирал лежавшие рядом документы, пока не нашёл плотную серую папку.

— Я подготовил наш первый договор, — сказал он, открывая её.

Быстро просмотрел несколько страниц, после чего закрыл папку и передал Элоизе.

— Прошу, ознакомьтесь со всеми условиями. Если какой-то пункт вас не устраивает или вы захотите что-то изменить, обсудим сейчас.

Элоиза с непривычным, почти трепетным волнением приняла папку.

Её первый договор.

И причина, по которой Эдуард сегодня приехал вместе с ней.

Он мог сколько угодно уверять, что решение полностью остаётся за сестрой, но позволить ей подписать первый серьёзный договор в карьере, не прочитав его хотя бы раз самому, явно не собирался.

Элоиза открыла первую страницу и начала читать.

Договор оказался совсем коротким.

Не то чтобы она ожидала, что с ней сразу подпишут многолетний контракт. Да ей и самой не хотелось связывать себя долгосрочными обязательствами, ещё не зная, чего ждать от сотрудничества.

Поэтому такой вариант её вполне устроил.

Даже обрадовал.

Договор заключался на одну выставку.

С пятнадцатого по двадцать третье сентября.

Восемь подтверждённых работ и возможность добавить девятую до установленной даты.

Галерея брала на себя подготовку залов, монтаж, освещение, страхование работ с момента приёма, хранение во время выставки, рекламу, приглашения и организацию открытия.

Но на одном пункте Элоиза остановилась.

Рамы для картин также оплачивала галерея, а окончательный вариант выбирался совместно с художником.

Она перечитала строчку дважды.

— Рамы полностью за ваш счёт, получается?

— Для этой выставки — да, — ответил Лоран. — Но окончательный вариант мы выбираем вместе. Если вы захотите что-то, что выходит далеко за утверждённый бюджет, тогда обсудим отдельно.

Удовлетворившись ответом, она продолжила читать документ.

Картины могли быть проданы во время выставки. Это Элоиза знала ещё до встречи и сама согласилась выставить их на продажу.

Ниже была прописана комиссия галереи — пятьдесят процентов от фактической стоимости проданной работы. Оставшиеся пятьдесят перечислялись художнице после того, как покупатель полностью оплачивал картину.

Элоиза невольно пересчитала цифры про себя.

Если полотно стоило десять тысяч евро, пять тысяч оставались галерее и пять получала она. При двенадцати тысячах — по шесть каждой стороне.

Отдельным пунктом оговаривались скидки коллекционерам: галерея могла самостоятельно снизить цену не более чем на десять процентов. Всё, что выходило за эту сумму, требовало согласия Элоизы, а комиссия в таком случае рассчитывалась уже от фактической стоимости продажи.

Деньги должны были перечислить ей в течение тридцати дней после полной оплаты работы покупателем.

Цифра её не удивила — именно такой процент она ожидала увидеть в договоре первого совместного проекта.

Она перевернула страницу.

Ещё один пункт запрещал на время действия соглашения продавать представленные на выставке работы самостоятельно или через другую площадку по цене, отличавшейся от согласованной с галереей.

Это звучало вполне резонно, но Элоиза всё равно уточнила:

— То есть если покупатель напишет мне напрямую, я не могу продать ему дешевле, чем здесь?

— Именно.

— Даже если он увидел работу до выставки?

— Если она включена в договор — да.

Элоиза ненадолго задумалась.

Если галерея вкладывалась в выставку, рекламу, монтаж и принимала покупателей, было бы довольно странно одновременно предлагать те же картины дешевле через личные сообщения.

— Хорошо.

Она перевернула страницу.

Последний раздел оказался самым интересным.

И самым волнующим.

Элоиза почувствовала, как внутри снова что-то дрогнуло, но внешне постаралась никак этого не показать.

Если выставка покажет хорошие результаты и обе стороны останутся довольны сотрудничеством, после её окончания они смогут обсудить отдельный долгосрочный эксклюзивный договор — уже на новые работы, следующие выставки и представительство в других галереях сети.

Элоиза задержала взгляд на этой странице дольше остальных.

Ничего не гарантировалось.

Но возможность была.

И именно ради таких возможностей она последние годы работала.

И всё же ей стало интересно, почему Дюпре предложил договор только на одну выставку.