Любовный метрополитен

Занавес упал. Зал встал и зааплодировал, и Аня тоже встала, потому что встали все, и хлопала, глядя на сцену, где Марина Вельт кланялась, держась за руку дирижёра — высокого человека с седыми висками, который выходил на поклон и улыбался так, как улыбаются люди, привыкшие к тому, что их любят.

А потом Аня посмотрела вверх, в ложу бенефициара.

Там, у бархатного борта, стоял Баронов и рядом с ним — человек в тёмном пиджаке, которого она видела второй раз в жизни.

Человек поднял руку, чтобы похлопать, и она увидела его левую кисть: широкий большой палец, и на ногте — продольная трещина от основания к краю.

Она схватила Ремезова за рукав.

— Вон там. В ложе.

Ремезов поднял голову ровно на секунду и снова опустил.

— Вижу, — сказал он очень спокойно. — Не смотрите. Пойдёмте к выходу, медленно, и не оборачивайтесь.

— Кто это?

— Я не знаю, кто это, — сказал Ремезов. — Но я знаю, что зал сейчас смотрит на сцену, и в ложах никого, кроме бенефициара, быть не должно. — Он взял её под локоть. — Аня. Идём.

Они вышли в фойе, и там было людно и жарко, и люди обсуждали, что вторая ария была лучше первой.

Аня шла и думала о руке с трещиной — и о том, что у мёртвого Аверьянова эта трещина была, а у живого Владислава её нет.

Значит, в ложе стоял третий.

* * *

На улице было холодно и мокро, и площадь блестела, как каток.

— Я отвезу вас домой, — сказал Ремезов. — Не спорьте.

— Я не спорю. — Аня села в машину, старую, серую, с вытертым сиденьем. — Илья Андреевич, у вас есть фотография Аверьянова?

— Есть. В телефоне.

Он достал телефон, нашёл и протянул ей. На фотографии Аверьянов стоял у стены в коридоре, в пальто, и смотрел не в камеру, а мимо, чуть в сторону — так снимают людей, которые не хотят фотографироваться.

Аня смотрела на лицо и не узнавала его.

Это было привычно и от этого было тошно.

— Ну? — спросил Ремезов.

— Не узнаю, — сказала она честно. — Совсем. Как чужой человек. — Она вернула телефон. — Но я узнаю его руку. И его походку. И то, как он ставит чашку на стол, отступая на два сантиметра от края, потому что он в депо работал и привык, что стол качается.

— Откуда вы это знаете?

— Я двенадцать лет смотрела на него на планёрках, — сказала Аня. — Я не знала, что смотрю. Но я смотрела.

Ремезов завёл мотор и не поехал.

— Можно я спрошу? — сказал он.

— Спрашивайте.

— Вам тяжело?

Аня смотрела в лобовое стекло, по которому ползли капли.

— По-разному, — сказала она. — Я не путаю людей. Я их не узнаю. Это две разные вещи, и люди обычно думают, что страшнее путать. — Она помолчала. — Когда я вижу мать, я вижу женщину, которая на неё похожа. Я знаю, что это мать, потому что она говорит её словами и потому что я проверила. Но внутри у меня нет этого... щелчка. Знаете, когда узнаёшь — щёлкает. У меня не щёлкает.

— Никогда?

— Иногда. — Она повернулась к нему. — С вами щёлкнуло.

Он молчал.

— Я не в том смысле, — сказала она быстро. — Я в том смысле, что когда вы открыли дверь на лестнице, я сразу поняла, что это вы. Не подумала — поняла.

— Ага, — сказал Ремезов.

— Это не комплимент.

— Я понял.

— Это про то, что мне надо проверить, не сбилось ли у меня что-то ещё. — Аня отвернулась к окну. — Потому что если я начала узнавать людей, значит, что-то изменилось. А если что-то изменилось, то я не знаю, что именно.

Ремезов тронулся с места.

— Знаете, — сказал он через минуту, — я вам скажу, что мне сказал мой преподаватель на первом курсе. Он говорил: «Следователь — это человек, который умеет не верить себе». Не другим. Себе. Потому что главный лжец в любом деле — не подозреваемый, а твоя собственная голова, которая хочет, чтобы всё сошлось.

— И как вы с этим живёте?

— Записываю. — Он усмехнулся. — У меня двести тридцать четыре блокнота. Я записываю всё, даже то, что мне кажется.

Аня открыла свою сумку и достала тетрадь в клеёнчатой обложке.

— Пять, — сказала она. — Только за этот год.

Он посмотрел на тетрадь, потом на неё, и в его лице было что-то такое, от чего она вдруг почувствовала себя не странной, а понятной.

— Слушайте, — сказал он. — Завтра с утра поезжайте в бухгалтерию. Кто звонил Владиславу Аверьянову — женщина, она спросила про акт приёмки. Найдите её. Спросите, откуда у неё его номер и почему она решила, что подписывал он.

— А вы?

— А я буду поднимать ложи. — Он свернул на её улицу. — Кто арендует ложу в театре, кто её оплачивает, по какому договору. Дарение, аренда, безвозмездное пользование — там будет имя.

— И ещё одно, — сказала Аня. — В программке спонсор — «Эскалаторсервис». Сто двадцать миллионов субсидии в театр. И тот же человек, у которого подряд на эскалаторы.

— Я заметил, — сказал Ремезов.

Машина остановилась у её дома.

— Илья Андреевич.

— Да.

— Он меня видел, — сказала Аня. — В ложе. Он посмотрел вниз, когда хлопал. И я подняла голову одновременно с ним.

Ремезов долго молчал.

— Хорошо, что вы это сказали, — проговорил он наконец. — Плохо, что это правда. — Он наклонился и открыл ей дверцу. — Завтра в девять. И, Аня, — он говорил уже ей в спину, — если вам покажется, что за вами идут, не оборачивайтесь. Звоните.

* * *

После спектакля Аня пошла за кулисы.

Она не знала, как это делается, но её пропустили: женщина у служебной двери спросила «вы к кому?», Аня сказала «к Марине Андреевне», и женщина махнула рукой — на второй этаж.

За кулисами пахло пудрой, потом и лаком.

Мимо несли декорации — огромные рамы, которые в зале казались вагонами, а здесь были просто холстом на каркасе.

Аня остановилась и посмотрела.

— Осторожно, — сказал кто-то и отодвинул её за плечо.

Это был Владислав Аверьянов, в концертном костюме, со скрипкой в руке.

— Извините, — сказала Аня.

— Ничего. — Он посмотрел на неё. — Вы были в зале?

— Была.

— В ложе?

— В партере. Восьмой ряд.

Владислав кивнул.

— В восьмом ряду слышно хорошо, — сказал он. — В бельэтаже хуже. Всегда так было.

* * *

Они отошли к стене, где не ходили.

— Владислав Григорьевич, — сказала Аня. — Можно вас спросить?

— Спрашивайте.

— Вы в антракте сказали, что у вас с братом была одинаковая подпись.

Владислав чуть улыбнулся.

— А, вы об этом. — Он поправил скрипку. — Да. У нас с Гришей одинаковая подпись.

— Как так?

— Он мне её придумал. — Владислав смотрел на неё. — В девяносто восьмом году, когда мне надо было получать паспорт. Он сел и сказал: «Смотри. Начинаешь с крючка, потом вниз, потом завиток». И я три месяца тренировался. — Он усмехнулся. — Мать потом не могла отличить квитанции.

Аня смотрела на него.

— А зачем?

— Что зачем?

— Зачем вообще делать одинаковую подпись?

Владислав помолчал.

— Потому что мы были одной семьёй, — сказал он. — У нас не было ничего своего. У нас была одна комната, один стол, одна мать. — Он смотрел в сторону. — И когда я подрос, мне казалось диким, что у людей подписи разные. Как это — разные? Мы же Аверьяновы.

Аня молчала.

— А теперь, — сказал Владислав, — я думаю иначе. — Он поднял на неё глаза. — Теперь я понимаю, что подпись — это единственное, что человек делает сам. И если её можно повторить, то человек уже не один.

— Поэтому вы и сказали мне про неё в антракте?

— Поэтому и сказал. — Владислав помолчал. — Анна...

— Сергеевна.

— Анна Сергеевна, вы ведь ищете того, кто убил Гришу. — Он смотрел ей прямо в глаза. — А я вам скажу: это не тот, кто его ударил.

Аня замерла.

— Почему?

— Потому что тот, кто ударил, — он всё равно боялся. — Владислав смотрел в сторону сцены. — А тот, кто придумал бумаги, не боится ничего. Он вообще не считает, что делает что-то плохое. Он считает, что делает работу.

* * *

Марина Вельт сидела в гримёрке и снимала парик.

— Да? — сказала она, когда Аня постучала.

— Марина Андреевна?

— Я. — Она обернулась. — Вы из зала?

— Я из управления.

Марина положила парик на столик.

— Из управления, — сказала она. — Хорошо. Тогда я скажу: денег больше не будет.

Аня моргнула.

— Простите?

— Не будет, — сказала Марина. — Я знаю, вы скажете: «Марина Андреевна, у нас контракт». Но я вам скажу: в контракте написано «двенадцать выездов в месяц». А я уже три месяца пою бесплатно.

Аня стояла в дверях.

— Я не по деньгам, — сказала она. — Я по другому делу.

Марина посмотрела на неё внимательнее.

— По какому?

— По Григорию Ильичу Аверьянову.

Марина медленно положила руки на стол.

— А вы кто? — спросила она.

— Корнеева. Экономист ПЭО.

— Тот самый экономист, который нашёл его на лестнице?

Аня замерла.

— Откуда вы знаете?

Марина смотрела на неё в зеркало.

— Мне сказали, — сказала она. — В сентябре. — Она помолчала. — Гриша на репетиции сидел сзади, и я потом спросила: «Что там за женщина?» А он сказал: «Это Корнеева. Она считает».

— И?

— И он сказал: «Если со мной что-то случится, иди к ней».

Аня стояла и не могла дышать.

— Он так сказал?

— Так и сказал. — Марина повернулась на стуле. — Только я не пришла, — сказала она. — Я испугалась.

* * *

Аня вышла из театра в одиннадцатом часу.

На улице было холодно, и люди шли мимо, нарядные, возбуждённые, с программками в руках.

Она села на ступеньку служебного входа.

Она думала о человеке, который в сентябре сказал женщине, которую любит: «Если со мной что-то случится, иди к Корнеевой».

Он не пошёл в полицию. Он не пошёл в прокуратуру. Он пошёл в театр и оставил инструкцию.

Потому что он знал, что в полиции и прокуратуре работают люди, которые могут быть в чьей-то воле. А женщина из ПЭО, которая считает, ни в чьей воле быть не может — у неё просто нет ничего, кроме цифр.

Аня подняла голову и посмотрела на тёмное здание театра.

— Григорий Ильич, — сказала она вслух. — Я не подведу.

Мимо прошла пара и посмотрела на неё.

Глава 6. Форма М-29

Бухгалтерия занимала третий этаж северного крыла и была похожа на библиотеку, в которой книги заменили папками: стеллажи до потолка, картонные корешки с номерами, и в проходах — узко, как в вагоне в час пик.

Аня пришла в восемь сорок и села на стул у стены, чтобы не мешать.

Бухгалтеров было шестеро. Пятеро — женщины в возрасте, одна — молодая, с наушниками в одно ухо, которая печатала так быстро, что клавиатура не успевала щёлкать.

Людмила Аркадьевна Пантелеева, старший бухгалтер, сидела у окна. Ей было под шестьдесят, она носила очки на цепочке и держала на столе, кроме бумаг, маленький кактус в горшке и две линейки.

— Корнеева, — сказала она, не поднимая головы. — Из ПЭО. Я помню. Вы приносили справку по амортизации в позапрошлом году, и в ней было две ошибки.

— Одна, — сказала Аня. — Вторая была округление.

— Округление — это и есть ошибка, если оно в тысячах. — Пантелеева подняла голову. — Садитесь. Что вам нужно?

Аня села на второй стул, который стоял у стола для посетителей, и положила на колени папку.

— Людмила Аркадьевна, вы звонили Владиславу Аверьянову в пятницу?

Ручка в руке Пантелеевой остановилась.

— Я звоню многим Аверьяновым.

— Вы спросили, не он ли подписывал акт приёмки. Он сказал, что он скрипач. Вы сказали: «У вас же одинаковая подпись».

Пантелеева медленно положила ручку. Потом сняла очки, протёрла их о рукав, надела обратно.

— Кто вам это сказал?

— Он.

— Он. — Она произнесла это так, как произносят слово, которое не нравится. — Значит, он вам рассказал. А вы пришли ко мне. С папкой.

— С папкой.

— А в папке?

— Пока ничего, — сказала Аня. — Пустая. Я не знаю, что туда положить, и поэтому пришла к вам.

Пантелеева смотрела на неё секунды три. Потом встала, подошла к двери, выглянула в коридор и вернулась.

— Аня, — сказала она, и это было первый раз, когда она назвала её по имени. — Я вам скажу одну вещь, и потом мы с вами будем говорить только про амортизацию.

— Хорошо.

— Двадцать второго октября мне принесли акт. Акт приёмки выполненных работ по шефмонтажу эскалаторов на «Театральной». Тридцать два миллиона двести тысяч. Подпись — Аверьянов. Дата — двадцатое октября.

Аня почувствовала, как у неё останавливается дыхание.

— Аверьянов умер четырнадцатого.

— Вот именно, — сказала Пантелеева. — Я в бухгалтерии двадцать девять лет. Я видела всякое: и подписи, поставленные задним числом, и акты, подписанные «факсимиле», и людей, которые подписывают за других, потому что «начальник в отпуске». Но акт, подписанный человеком, который умер за шесть дней до даты подписи, я видела первый раз.

— И что вы сделали?

— Я его не провела. — Пантелеева сложила руки на столе. — Я положила его в папку «На уточнение» и позвонила. Сначала начальнику отдела — он сказал: «Не суетись». Потом в службу — там сказали: «Аверьянова больше нет, а подпись есть, значит, кто-то подписал за него, такое бывает». Потом я позвонила по номеру, который нашли в его личной карточке, и попала на скрипача.

— И после этого?

— После этого, — сказала Пантелеева спокойно, — мне позвонили. Не из управления. С сотового. Мужчина. Он сказал: «Людмила Аркадьевна, вы очень добросовестный человек. Не портите себе двадцать девять лет стажа». И положил трубку.

Аня сидела тихо.

— Вы написали заявление?

— Кому? — Пантелеева посмотрела на неё. — В полицию? Я позвоню, а через день выяснится, что акт правильный, что подпись настоящая и что у меня с памятью проблемы, потому что мне шестьдесят один. Знаете, сколько таких, как я, уходило из управления с формулировкой «по собственному желанию»?

— Знаю, — сказала Аня. — Три за последние два года.

Пантелеева подняла бровь.

— Вы считали?

— Я считала. — Аня открыла папку и достала лист. — Кадровые приказы за два года. Три увольнения из финансовой службы: Зайцева — в марте прошлого года, Токарева — в декабре, Гриценко — в мае. Все трое — «по собственному», все трое — с той же должности, что и вы.

Пантелеева долго смотрела на лист.

— И вы хотите, чтобы я стала четвёртой, — сказала она.

— Я хочу, чтобы вы стали первой, кто остался. — Аня положила лист обратно. — И для этого мне нужен акт. Копия. Любая — скан, фотография, что угодно. Если он в папке «На уточнение», его можно снять на телефон за десять секунд.

Пантелеева встала, подошла к шкафу, отперла его ключом, который висел у неё на шее на резинке, достала тонкую папку и положила на стол.

— Я не буду снимать, — сказала она. — Я его отдам. — Она посмотрела на Аню поверх очков. — И вы его больше не принесёте. А я вам ничего не говорила.

— Вы ничего не говорили.

Пантелеева села обратно и взяла ручку.

— Амортизация. Восьмой процент. В прошлом году вы округлили на четыре тысячи.

* * *

Акт был на двух листах. Аня читала его в машине, на стоянке, разложив листы на коленях.

«Акт приёмки выполненных работ № 47-ШМ. Заказчик: ГУП «Метрополитен». Подрядчик: ООО «Эскалаторсервис». Объект: станция «Театральная», эскалаторные тоннели №1, №3. Предмет: работы по шефмонтажу и пусконаладке. Стоимость работ: 32 200 000 руб. НДС не облагается. Срок выполнения: с 1 сентября по 15 октября. Подпись заказчика: Г.А. Аверьянов. Дата подписания: 20 октября.»

Аня читала и запоминала.

Первое. «НДС не облагается» — так пишут, когда подрядчик на упрощённой системе. Но «Эскалаторсервис» на общей системе, в прошлом году по другому акту они выставили счёт-фактуру с НДС двадцать процентов. Значит, тридцать два миллиона — это не «без НДС», это «наличными без следа».

Второе. Сроки: с первого сентября по пятнадцатое октября. Пятнадцатое октября — четверг, за день до смерти Аверьянова. Акт подписан двадцатого. Между ними — четыре дня и один суд: в понедельник, восемнадцатого, служба путь ещё не открывала лестницу, там стоял пластиковый барьер, и Аня это помнила, потому что дважды спускалась через соседний выход.

Третье. Подпись.

Аня смотрела на неё долго. Чернильная, синяя, с завитком у последней буквы. Живая подпись, не факсимиле — факсимиле видно: оно оставляет ровный оттиск без нажима, и на бумаге нет этой маленькой ямки, которая бывает, когда ручка идёт по второму слою.

Ямка была.

Значит, кто-то взял ручку и подписал. И этот кто-то умеет подписываться как Аверьянов.

— Владислав, — сказала Аня вслух.

Она тут же записала в тетрадь: «НЕ ДУМАТЬ, ЧТО ПОДПИСАЛ ВЛАДИСЛАВ. Проверить: он мне сам сказал про подпись раньше, чем я узнала про акт. Он сказал в субботу. Акты принесли двадцать второго. Он не мог знать про подпись, если бы подписывал сам».

Она перечитала запись и поняла, что это не доказательство. Человек, который подписал, знает, что подписал, и может «признаться» раньше, чтобы выйти из подозрения.

Она перечеркнула и написала ниже: «Логика — не защита. Нужны документы».

Четвёртое. Приложение. К акту прилагалась ведомость — и в ней Аня сразу нашла то, что искала.

«Замена главного привода — 4 ед. по 2 400 000 = 9 600 000».

Те самые четыре главных привода.

Она открыла в телефоне другой документ — прошлогоднюю справку о ремонтах, которую она готовила ещё в марте. Пролистала. Нашла. «Замена главного привода эскалатора №3, станция "Театральная" — сентябрь 2021, подрядчик ООО "Эскалаторсервис", стоимость 2 100 000».

Аня подняла голову и посмотрела в лобовое стекло.

Привод №3 заменяли в двадцать первом году. За два миллиона сто. А сейчас его меняют снова — за два миллиона четыреста, и он же стоит в дефектной ведомости как «требующий замены», и он же — в акте от двадцатого октября.

Иными словами: на бумаге один и тот же привод меняли дважды за три года, а на станции он, скорее всего, один и тот же с завода.

Она достала телефон и набрала Ремезова.

— Илья Андреевич, у меня акт. Шефмонтаж, тридцать два миллиона двести, подпись Аверьянова, дата двадцатого октября. И в приложении — четыре привода, которые уже менялись в двадцать первом.

— Вы где?

— На стоянке у управления.

— Уезжайте оттуда. — Голос у него был сухой и быстрый. — Не в офис. Домой. Пешком, через метро, и по дороге никому не показывайте эти листы, даже в лифте. Я приеду через час.

— Что случилось?

— Помните ложу? — сказал Ремезов. — Я её поднял. Она оформлена на ООО «Прогресс-Аудит». Директор — Величко. Ирина Величко.

Аня замерла.

Ирина Величко работала в планово-экономическом отделе. Она сидела через два стола от Ани. Она приносила ей кофе, когда Аня задерживалась. Она была единственным человеком в отделе, который ни разу не сказал «Корнеева, ты слишком много считаешь».

* * *

Ремезов приехал в половине восьмого, принёс пакет с двумя бутылками воды и папку, и сел на кухне, не сняв пальто.

Квартира была маленькая: комната, кухня, коридор, где на вешалке висели три плаща. Аня жила здесь с тех пор, как развелась, и за четыре года так и не повесила ни одной картины — на стене остались светлые прямоугольники от прежних.

— Показывайте, — сказал Ремезов.

Она положила акт на стол под лампу.

Он читал медленно, водя пальцем по строкам, и Аня смотрела на его руки и на то, как он шевелит губами, беззвучно проговаривая слова.

— Так, — сказал он, дочитав. — Что вы увидели?

— Всё, что увидела, я записала. — Она открыла тетрадь. — НДС не облагается, хотя подрядчик на общей системе. Сроки: работы до пятнадцатого октября, акт двадцатого. Подпись живая, с нажимом. И четыре привода, которые меняли в двадцать первом.

— А ещё?

— Ещё? — Аня перечитала свои записи. — Ещё номер акта. Сорок семь. В этом году у «Эскалаторсервиса» по нашему управлению было двенадцать актов, и последний, который я видела, был тридцать один. Значит, между тридцать первым и сорок седьмым — шестнадцать актов, которых я не видела.

— Умница. — Ремезов достал из папки лист. — Я запросил реестр. За три недели до смерти Аверьянов подписал девять актов на общую сумму сто восемь миллионов. Шефмонтаж, пусконаладка, «обследование технического состояния», «разработка проекта производства работ», «услуги по техническому надзору». Девять актов, и ни в одном нет ни одного физического результата. Ни одного нового болта на станции.

— То есть деньги уходили за слова.

— За слова. — Он положил лист. — А теперь главное. Все девять подписаны в период с третьего по четырнадцатое октября. То есть за одиннадцать дней до убийства Аверьянов подписал сто восемь миллионов актов. А вы мне говорите, что он собирался смету на эскалаторы не согласовывать.

Аня покачала головой.

— Он бы не подписал.

— Почему?

— Потому что он мне сам сказал в четверг: «Если у нас в этом году триста миллионов на эскалаторы, значит, где-то не хватает ста восьмидесяти». — Она подняла глаза. — Илья Андреевич, он говорил это не как начальник. Он говорил это как человек, который нашёл дырку и не знает, где она.

Ремезов откинулся на спинку стула.

— Хорошо. Допустим, подписи поддельные. Допустим, есть человек, который умеет подписываться как Аверьянов, и есть люди, которые приносят ему акты. Тогда вопрос: зачем убивать Аверьянова, если он и так подписывал?

— Затем, что он перестал, — сказала Аня.

— Или затем, что он узнал, что за него подписывают, — сказал Ремезов. — И сказал, что расскажет.

Они помолчали.

На кухне тикали часы — механические, старые, с маятником в пластиковом корпусе. Аня купила их на блошином рынке, потому что механические часы не зависят от электричества, а в её жизни уже был один день, когда весь дом остался без света и она не смогла понять, сколько времени.

— Илья Андреевич, — сказала она. — Можно глупый вопрос?

— У вас не бывает глупых вопросов. У вас бывают вопросы, на которые мне не хочется отвечать.

— Почему вы мне верите?

Он посмотрел на неё.

— Я вам не верю, — сказал он спокойно. — Я вам проверяю. Каждый раз, когда вы мне что-то говорите, я это проверяю, и каждый раз это подтверждается. Так что я вам не верю. Я вам доверяю данные.

— Это не то же самое.

— Это лучше, — сказал Ремезов. — Вера кончается, когда человек ошибается. Данные можно уточнить.

Аня отвернулась к плите, чтобы он не видел её лица.

— Значит, Величко, — сказала она через секунду.

— Величко. — Ремезов достал телефон. — ООО «Прогресс-Аудит» зарегистрировано в двадцать первом году. Директор и единственный участник — Величко Ирина Сергеевна, тридцать четыре года. Основной вид деятельности — «деятельность в области права и бухгалтерского учёта». Выручка за прошлый год — ноль. Убыток — четыреста тысяч. И при этом она платит за ложу в театре, где аренда сезона стоит миллион двести.

— На какие деньги?

— Вот и я спросил. — Он повернул телефон к ней. — Смотрите. Ложа оплачена не деньгами. Оплачена векселем. Вексель выдан ООО «Эскалаторсервис» в счёт расчётов по договору. То есть «Эскалаторсервис» заплатил театру векселем за ложу, в которой сидел Баронов.

Аня села напротив.

— Ирина Величко работает с Бароновым.

— Или Ирина Величко — это ООО «Прогресс-Аудит», которое работает на Баронова. — Он убрал телефон. — Разница есть, но для нас маленькая.

— Она сидит через два стола от меня.

— Я знаю. — Ремезов помолчал. — Аня, я вас не буду просить. Вы понимаете, о чём я.

— Понимаю. — Она открыла тетрадь и посмотрела на страницу, где был записан её список. — Вы хотите сказать: не подходите к ней, не задавайте вопросов, не показывайте, что знаете.

— Именно.

— А если она подойдёт?

— Тогда вы ей скажете, что у вас сложности с отчётом по амортизации. — Он встал. — И расскажете ей про округление в тысячах. Это её усыпит.

Он пошёл в коридор, и Аня пошла за ним.

— Илья Андреевич.

— Да.

— Спасибо.

Он обернулся у двери.

— За что?

— Никто мне не сказал за четыре года: «Я вам доверяю данные».

Ремезов стоял и держался за ручку двери.

— Спокойной ночи, Аня, — сказал он и вышел.

* * *

Она мыла чашку, когда поняла, что часы стоят.

Маятник качался, но стрелки не двигались: было сорок минут седьмого, а на самом деле шёл десятый час.

Аня поставила чашку.

Она прекрасно знала, как это бывает: механические часы останавливаются, если их не завести, и она забывала их заводить. Она подошла, открыла дверцу корпуса, взяла ключик и завела пружину — двенадцать оборотов. Стрелки дёрнулись.

Всё нормально. Всё нормально, это просто часы.

Она села и выдохнула. Потом обвела глазами кухню.

Стол. Две чашки. Акт — она уже убрала его в папку, папка лежала на подоконнике, за занавеской. Холодильник. Плита.