Любовный метрополитен

Маргарита Солнцева

Любовный метрополитен

Экономический детектив

Любовный метрополитен

Солнцева М.В.

Заместителя начальника метрополитена по экономике находят мёртвым на служебной лестнице станции «Театральная» — в неделю, когда он вёл тендер на эскалаторы. Экономист планово-экономического отдела Аня Корнеева видит то, чего не видят остальные: человека в его пальто, который уходит из метро через служебный выход. Ей не верят, потому что два года назад ей поставили диагноз «синдром Капгра» — бред двойника: она уверена, что знакомые люди подменены копиями. Один раз она уже ошиблась. Второй раз ошибиться она не может: на кону жизнь человека, которого она любит, и триста миллионов рублей, которые в этом городе уже поделили без неё. А над городом, где всё это происходит, уже третий год летают машины: линия аэротакси «Ракушка» в воздушных коридорах — машины в форме створки, гладкие сверху и ребристые снизу, с перламутровым отливом, — и мелкие грузовые ракушки без окон над крышами депо и диспетчерская «Купол» в комнате без окон на верхнем этаже управления.

Глава 1. Тариф на одну поездку

ПРАВИЛА ПОЛЬЗОВАНИЯ ЛЮБОВНЫМ МЕТРОПОЛИТЕНОМ

1. Вход в чувства возможен по одному билету — первому впечатлению, но выход требует обоюдного решения двух сердец.

2. Поезд эмоций прибывает не по расписанию ожиданий, а в тот момент, когда перестаёшь активно искать любовь.

3. Пересадка чувств — это выбор, который мы делаем каждые две минуты жизни, решая, куда направить своё сердце.

4. В проёме сомнений не задерживайся: двери решений закрываются внезапно, а стандартные фразы «всё будет хорошо» не отражают истинную картину происходящего в душе.

5. Линия любви дотируется болью и слезами, оставаясь убыточной для каждого, но продолжает возить сердца каждые две минуты, несмотря ни на что.

6. Тариф отношений включает шестьдесят пять процентов искренности и тридцать пять процентов терпения. Всё остальное — дотация от души.

7. График движения чувств не совпадает с расписанием ожиданий: поезд может опоздать на годы или прибыть раньше, чем ты будешь готов.

8. Платформы сомнений всегда переполнены, но твой поезд остановится только на той, где ты искренне веришь в чувства.

9. Станции расставаний оборудованы эскалаторами времени, которые уносят воспоминания вверх или вниз, в зависимости от того, как ты смотришь на прошлое.

10. Метрополитен души работает круглосуточно, но билеты на счастье продаются только тем, кто готов платить настоящей любовью.

В семь сорок утра на «Театральной» пахло мокрым гранитом и чужой курткой. Аня Корнеева знала этот запах наизусть: если пахнет мокрым камнем — значит, наверху дождь, а если чужой курткой — значит, в тамбуре ехал человек, который не сушил её с вечера. Она поднялась по левой лестнице, потому что правая эскалаторная была занята ремонтом, и на ходу достала телефон: приложение показывало шестьдесят пять рублей за поездку и «экономия по карте — сорок два рубля в месяц». Она поправила его пальцем: не сорок два, а тридцать девять, если ездить двадцать два раза в месяц, а не двадцать четыре.

Никому в мире не было дела до этой разницы. Ане — было.

Двадцать восемь лет, серый плащ, очки без диоптрий — стёкла она носила, чтобы не смотреть людям в глаза, и это было честнее, чем делать вид, что смотрит. В правом кармане лежала тетрадь в клетку, на резинке, с надписью «Приметы» на первой странице. На второй странице было написано: «Сегодня я не узнала себя в зеркале в лифте. Пальто моё, шарф мой, лицо — не моё. Это не страшно. Это просто ещё один день».

Она поднялась на площадку, кивнула кассиру — Валентине Егоровне, у которой были часы «Заря» с треснувшим стеклом и привычка двигать лоток на два сантиметра влево, когда она сердится, — и пошла на служебную лестницу, потому что через вестибюль идти было дольше, а она всегда приходила на работу за двадцать минут до начала.

Служебная лестница пахла хлоркой. На третьей ступени от площадки лежал человек.

Сначала Аня подумала, что это кто-то из путейской службы присел отдохнуть: тёмное пальто, серые брюки, туфли начищены. Потом увидела, как лежит голова, и остановилась. Потом увидела часы.

Часы были «Ракета», с белым циферблатом и потёртым ремешком, и стрелки стояли на семи тридцати двух. Такие часы она видела каждый вторник на планёрке у заместителя начальника метрополитена по экономике. Григорий Львович Аверьянов всегда клал левую руку на стол, когда говорил о бюджете, и циферблат смотрел в сторону двери, как будто докладывал отдельно.

Она не закричала. Она достала телефон, набрала сто двенадцать, сказала: «Станция "Театральная", служебная лестница между вестибюлем и техническим этажом, мужчина, пятьдесят с небольшим, не дышит, часов не снимала, к телу не подходила» — и только потом села на ступеньку выше и положила руки на колени.

Всё, что она подумала в эту минуту, было не про смерть, а про цифры. Триста миллионов на эскалаторы. Шестьдесят пять рублей за поездку. Четыре тысячи двести человек в штате. Один человек на ступеньке.

— Вы кто?

Мужчина в куртке с надписью «Следственный комитет» на спине стоял на площадке и смотрел на неё так, как смотрят на человека, который сидит рядом с трупом и не плачет.

— Корнеева. Экономист. Планово-экономический отдел, третий этаж административного корпуса. Я его нашла в семь тридцать девять, позвонила в семь сорок, к телу не подходила, ничего не трогала. Это Аверьянов, Григорий Львович, заместитель начальника по экономике.

— Вы его знаете?

— По вторникам он ведёт планёрку. Я готовлю к ней справку по себестоимости. Последний раз видела вчера в шестнадцать десять, он спускался в кассовый зал.

Мужчина присел, посмотрел на часы убитого, потом на её лицо.

— Ремезов, Илья Андреевич. Следователь. Вы хорошо его разглядели, чтобы утверждать, что это Аверьянов?

— У него на левой руке часы «Ракета» тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, ремешок перешит синей ниткой в двух местах, на правой руке нет обручального кольца, хотя он женат. Ещё у него на подошве правого ботинка срезан уголок — он хромает на правую ногу с прошлой зимы. Это он.

Ремезов ничего не сказал. Записал.

— Как вы это всё запомнили?

— Я не запоминаю. Я смотрю.

Врач приехал через одиннадцать минут, и всё, что было дальше, Аня слышала как через стену: «травма затылочной области, кровоподтёк на левом предплечье, время смерти приблизительно шесть тридцать — семь ноль-ноль», «камера на лестнице не работает с марта», «турникет служебного входа открывали картой в шесть пятьдесят одну, карта не Аверьянова».

В шесть пятьдесят одну по служебной лестнице поднялся человек с картой Аверьянова. В семь тридцать девять по ней поднялась Аня и нашла Аверьянова.

Между этими двумя событиями прошло сорок восемь минут. В метро за сорок восемь минут проходит восемь тысяч человек.

* * *

В одиннадцать её вызвали в кабинет.

Кабинет был угловой, с двумя окнами на площадь, и в нём пахло кофе и принтерной бумагой. Пахомов, начальник планово-экономического отдела, сидел не за столом, а на подоконнике, что означало высшую степень раздражения.

— Аня, я тебя очень люблю. Ты у меня лучший экономист в городе, я это говорю без иронии. Но ты понимаешь, что теперь будет?

— Меня вызовут на допрос, — сказала она. — Скажу то, что видела.

— Ты скажешь, что у Аверьянова срезан уголок на ботинке. Это прекрасная деталь. Следствие от неё в восторге. Но у нас с тобой через две недели защита бюджета на следующий год, а у нас из триста миллионов на эскалаторы двести восемьдесят уже расписаны по контрактам, которые надо закрыть до тридцать первого декабря. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю, — сказала Аня. — Вы хотите сказать: не мешай.

— Я хочу сказать: не высовывайся больше, чем нужно. Ты нашла тело. Хорошо. Ты не следователь. Всё.

Она вышла в коридор и постояла у окна. За окном шёл дождь, и по стеклу ползла капля, оставляя за собой полосу. Аня смотрела на каплю и считала: за одну секунду она проходит примерно сантиметр. Значит, от верха стекла до низа — минута с небольшим. В метро за минуту проходит сто тридцать человек.

За стеклом, ниже кромки дождя, вдоль проспекта прошла машина. Она шла не по дороге, а над ней — низко, метров двадцать, держась правой стороны воздушного коридора. «Ракушка», городское аэротакси: корпус в форме створки, гладкий сверху и ребристый снизу, с перламутровым отливом и спиральным швом от носа к корме. Открывается вверх, одной створкой. Год назад, когда линию открывали, полгорода вышло смотреть, как она поднимается с площадки на крыше «Технологического». Теперь на неё не поднимал головы никто. Ниже, над крышами депо, шли грузовые коридоры: мелкие ракушки без окон возили посылки с двенадцати до пяти, и знали об этом только те, кто работал в депо.

Аня подняла и посчитала: триста сорок рублей за первые три километра, дальше по сорок два; от «Театральной» до её дома — четыреста девяносто рублей и одиннадцать минут. Метро — шестьдесят пять рублей и двадцать семь минут с пересадкой.

В приложении под весёлыми цифрами стояло мелкое: «Действует городская субсидия». Метро дотировали на двадцать три рубля восемнадцать копеек с поездки и возили восемь миллионов человек в месяц; воздушный ярус — на триста восемь рублей с пассажира и тридцать две тысячи.

В коридоре пахло кофе, принтерной бумагой и чьим-то одеколоном — «Шипр», старый, дешёвый, тот самый, которым пахло от Аверьянова, когда он наклонялся над её справкой и говорил: «Корнеева, вы считаете честно, поэтому вас никто не любит».

Из-за угла вышел человек в тёмном пальто.

Тёмное пальто, серые брюки, туфли начищены, походка с прихрамыванием на правую ногу, часы «Ракета» на левой руке — она успела увидеть ремешок с синей ниткой. Он шёл от лестницы к выходу, ровно, спокойно, и на ходу поправлял манжету левой руки — так, как это делал Аверьянов.

Аня стояла и смотрела.

Человек прошёл мимо в двух метрах, и она увидела руку. Пальцы были не его. У Аверьянова был широкий, крепкий ноготь на большом пальце, с продольной трещиной от старости, и он стучал этим пальцем по столу, когда сердился. У этого человека ноготь был ровный, чистый, ухоженный, и он не стучал ничем.

Пальто было его. Часы были его. Походка была его.

Рука была чужая.

— Григорий Львович, — сказала она громко.

Человек не обернулся. Он даже не замедлил шаг. Он дошёл до двери на лестницу, толкнул её плечом и вышел, и дверь закрылась за ним с тем мягким стуком, с каким закрываются двери в зданиях, где не любят шума.

Аня стояла ещё минуту. Потом достала тетрадь и записала: «11:26. Коридор третьего этажа. Человек в пальто Аверьянова. Хромота правая, часы его, манжета его, рука не его. Ноготь на большом пальце ровный. Не обернулся на имя».

Она закрыла тетрадь и поняла, что теперь у неё есть две версии, и обе неудобные.

Первая: Аверьянов жив, а на лестнице лежал кто-то другой, похожий на него до невероятия.

Вторая: Аня Корнеева снова видит двойников, как два года назад, когда ей объяснили, что мать, приехавшая из санатория, — «не мать, а копия», и она три дня не пускала её в квартиру.

Она знала, какая из версий понравится следствию. И знала, какая из них, скорее всего, правда.

* * *

К вечеру она сидела в отделе одна. Свет горел только над её столом, принтер спал, в коридоре гудел вентилятор. Аня открыла папку «Эскалаторное хозяйство, 2026» и положила перед собой смету.

Триста миллионов рублей на модернизацию эскалаторного хозяйства. Тридцать шесть эскалаторов на замену, срок — два года, подрядчик — «Эскалаторсервис». В смете было написано: «демонтаж — 4,2 млн», «монтаж — 11,8 млн», «пусконаладка — 2,1 млн», «авторский надзор — 1,4 млн», «непредвиденные расходы — 3 процента».

Она взяла калькулятор, потом отложила его и посчитала в уме, потому что в уме получалось честнее.

Тридцать шесть эскалаторов на триста миллионов — это восемь миллионов триста тысяч на эскалатор. В прошлом году, когда меняли эскалатор на «Строителей», вышло шесть с половиной. Разница — миллион восемьсот на единицу. Умножить на тридцать шесть — шестьдесят четыре миллиона восемьсот тысяч.

Шестьдесят четыре миллиона восемьсот тысяч рублей разницы. В метро, где каждая поездка дотируется из бюджета, где ремонтный фонд расписан по месяцам, где замена одного светильника в тоннеле — это отдельная заявка.

Аня перевернула страницу и увидела, что смета составлена по «укрупнённым нормативам» — то есть не по факту, а по справочнику, который составил сам подрядчик. И что «непредвиденные расходы» стоят три процента, хотя по контракту предусмотрены полтора.

Она сняла очки, протёрла их о плащ и надела обратно.

В коридоре послышались шаги, и она по привычке отметила: тяжёлые, ровные, каблук подкован, идёт человек, который не боится, что его услышат. Шаги остановились у её двери.

— Корнеева? — Ремезов стоял в дверях, в мокрой куртке, и с него капало на линолеум. — Я вас искал. У вас найдётся десять минут?

— Найдётся, — сказала она. — Вы всё равно уже накапали.

Он посмотрел на пол, потом на неё, и впервые за день у него изменилось лицо — не глаза, а именно лицо, как будто человек вспомнил, что умеет улыбаться.

— Я слышал от вашего начальника, что вы «своеобразный свидетель». Он сказал это так, будто предупреждал меня о пожаре.

— Он прав. Я действительно своеобразный. — Аня закрыла папку и положила на неё ладонь. — Садитесь. И сразу спрашивайте то, зачем пришли.

Ремезов сел напротив, достал блокнот и положил его на стол, не открывая.

— Вы сегодня в одиннадцать двадцать шесть видели в коридоре человека. Вы сказали ему «Григорий Львович». Дежурный по этажу говорит, что в это время по коридору шёл только один человек — заместитель начальника службы пути, и он не в пальто, а в куртке.

— Значит, дежурный не смотрел.

— Или вы видели то, чего не было. — Он сказал это без нажима. — Мне сказали, что два года назад вам поставили диагноз. Синдром Капгра. Это когда человек уверен, что близких заменили двойники.

Аня кивнула.

— Мне его поставили в двадцать шестом. Я упала с велосипеда, три недели в больнице, потом ещё полгода таблеток. Я не спорю с диагнозом. Я с ним живу. И знаете что? За два года я ни разу не ошиблась в приметах. Ни разу. Я могу принять телеграфный столб за вашу жену, но если я говорю, что у человека чужие руки, — значит, я видела чужие руки.

— Значит, вы утверждаете, что в коридоре был не Аверьянов.

— Я утверждаю, что на нём были его вещи и его походка. — Она помолчала. — И ещё. Если бы это был он, он бы обернулся. Он всегда оборачивался, когда его звали по имени. Всегда. Это была его единственная хорошая привычка.

Ремезов открыл блокнот, написал одну строчку и закрыл.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда второй вопрос. Григорий Львович Аверьянов вчера в шестнадцать часов был у вас в отделе?

— Был. Принёс замечания к смете эскалаторов. Сказал: «Корнеева, вы считаете честно, поэтому вас никто не любит».

— И что вы сделали?

— Сказала, что в смете шестьдесят четыре миллиона восемьсот тысяч лишних.

В кабинете стало очень тихо. Вентилятор в коридоре гудел.

— И что он ответил?

— Он сказал: «Я знаю». — Аня посмотрела Ремезову в глаза — вернее, туда, где у людей обычно бывают глаза, потому что лица всё равно были ненадёжны. — Он сказал: «Я знаю, Корнеева. Поэтому завтра я всё подпишу и всё остановлю».

Ремезов медленно положил блокнот в карман.

— А завтра, — сказал он, — его нашли на служебной лестнице с проломленным затылком, а смета ушла на согласование в департамент.

— Да, — сказала Аня.

— И вы хотите, чтобы я вам поверил.

— Нет, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы мне не верили и проверили. Разница небольшая, но вы её заметите.

Он стоял ещё несколько секунд, и с его куртки всё капало на линолеум — уже маленькими редкими каплями.

— Ладно, — сказал Ремезов. — Тогда с завтрашнего дня я буду вас проверять. У вас как с калькулятором?

— Я считаю в уме.

— Тогда я тоже.

Дверь закрылась. Аня посидела ещё немного, потом достала тетрадь и на чистой странице написала: «Следователь Ремезов. Шаги: тяжёлые, подкован левый каблук. Часы: нет. Обручальное кольцо: было, снял — след светлее. Когда говорит про людей, смотрит на руку. Когда слушает — на дверь. Голос: низкий, курит, но бросил, поэтому в голосе песок».

Она посмотрела на эту запись и добавила внизу, мелко, как будто сама себе: «Он не поверил. Но пришёл».

* * *

Она оделась за четыре минуты.

Не потому, что решила ехать. Руки решили раньше.

В подъезде пахло сыростью и чужим ужином, и на первом этаже у почтовых ящиков сидел кот, который жил тут с прошлой зимы и которого все кормили.

На улице было пусто.

Аня шла к метро и думала: в такое время работает только одна станция, остальные закрыты, и надо идти через «Технологический», а оттуда две остановки на автобусе, потому что ночной автобус ходит раз в сорок минут.

Она не помнила, как дошла.

* * *

Служебный вход управления был заперт, но не наглухо: внизу, у поворота, стоял человек в форме и курил.

— Мне надо наверх, — сказала Аня.

— Не положено.

— Я здесь работаю. Четвёртый этаж.

Человек посмотрел на неё и, наверное, увидел то, что видел от неё весь этот день каждый: женщину, которая слишком прямо стоит.

— Ладно, — сказал он. — Пять минут. И не по лестнице, по коридору.

Она прошла по коридору и остановилась у лестницы.

* * *

Лестница служебного входа была обыкновенная.

Двенадцать ступеней, гранит, перила справа, краска на перилах стёрта до металла в одном месте — там, где за неё держатся.

На седьмой ступени, у самого края, было тёмное пятно, и его уже пытались смыть: вокруг пятна гранит был мокрый и темнее, чем везде.

Аня села на ступеньку выше — туда, где было сухо, — и стала смотреть.

Вот как это было.

Человек с картой вошёл в шесть пятьдесят одну. Поднялся наверх. А Григорий Ильич шёл за ним или уже стоял здесь.

Удар был сверху. Значит, тот, кто ударил, стоял выше.

А Григорий Ильич хромал на правую ногу двенадцать лет и по этой лестнице не ходил никогда, потому что на правой стороне перила, а ему надо было держаться левой рукой.

То есть его сюда позвали.

Он поднялся туда, куда никогда не поднимался, потому что кто-то сказал: «Гриша, поднимись на минутку, тут разговор».

Аня сидела на холодном граните и думала: интересно, что он успел почувствовать. Удивление? Он же, наверное, увидел лицо.

Она достала телефон и сфотографировала лестницу — сверху, как видит человек, который стоит наверху.

Потом спустилась и сфотографировала снизу.

И только тогда поняла, что делает: она снимает не место, а точку зрения. Она всегда так делала с документами — смотрела, с чьего места написан документ. Оказалось, с лестницами это тоже работает.

* * *

Она вернулась домой в половине второго.

Села за стол и открыла тетрадь.

Руки дрожали, и она записала коряво, крупно:

«14 октября. Четверг.

Утром я нашла его на седьмой ступени.

Удар сверху. Значит, тот, кто ударил, стоял выше и ждал.

Он не ходил по этой лестнице двенадцать лет. Значит, его позвали, и он пошёл, потому что тот, кто звал, был для него не опасен.

Кто в этом здании был для него не опасен?

Я не узнаю лиц. Но я знаю: опасных людей узнают по голосу. А он пошёл на голос.»

* * *

Она вернулась домой в половине третьего.

Села за стол и открыла тетрадь.

Руки дрожали, и она записала коряво, крупно:

«14 октября. Четверг.

Утром я назвала его по имени в коридоре, и человек в его пальто не обернулся.

В 23:40 он был мёртв.

Я не узнаю лиц. Поэтому я никогда не смогу сказать: это был он или не он. Но я знаю другое.

Он не ходил по этой лестнице.

Он не падал. Его уронили.»

Она закрыла тетрадь, погасила свет и села в темноте.

И через двадцать минут записала ещё одну строку, потому что без неё было нельзя:

«Если я не могу узнать человека в лицо, я всё равно могу узнать ложь. Ложь всегда стоит не на том месте».

* * *

Утром позвонила мать.

— Ты спала?

— Нет.

— Что случилось?

Аня помолчала.

— У нас на работе человек умер.

— Кто?

— Начальник. Аверьянов.

Мать в трубке долго молчала — так, как она всегда молчала, когда подбирала слова, которые не ранят.

— Ты его любила?

— Мама.

— Что «мама». Я тебя родила, я тебя знаю. — Она вздохнула. — Ты когда в последний раз ела?

— Вчера.

— Аня.

— Я поем.

— Ты не поешь, — сказала мать. — Я приеду в субботу. И, Аня...

— Да?

— Если тебе страшно, ты скажи. Не надо быть сильной. Сильные потом лежат в больнице.

* * *

В понедельник, через три дня, её вызвали на опознание.

Аня пришла в морг на Екатерининском, и там пахло так, как пахнет везде, где моют полы хлоркой, — то есть почти как в метро.

— Вы уверены, что хотите? — спросил Ремезов.

— Я должна.

— Зачем?

— Затем, что я его нашла, — сказала Аня. — И если я его не опознаю, то никто не опознает.

Она вошла в комнату.

На столе лежал человек под простынёй, и сотрудник отогнул край.

Аня смотрела.

Она видела лицо. Обычное лицо: лоб, брови, нос, губы, седая щетина на подбородке. Лицо, которое ничего ей не говорило.

— Это он? — спросил сотрудник.

Аня смотрела на руки.

На левой руке, на большом пальце, была продольная трещина на ногте. На правой — не было обручального кольца, и на пальце остался светлый след.

Она перевела взгляд на часы.

«Ракета». Ремешок, перешитый синей ниткой в двух местах.

— Это он, — сказала Аня.

* * *

На улице она села на бордюр.

Ремезов стоял рядом и курил, хотя не курил.

— Вы в порядке?

— Нет, — сказала Аня.

Он сел рядом.

— Аня, — сказал он. — Я вам задам один вопрос, и вы можете не отвечать.

— Спрашивайте.

— Вы его видели?

Аня молчала.

— Я имею в виду, — сказал Ремезов, — вы видели его лицо? Вы понимаете, что это он, потому что узнали, или потому что так написано в бумагах?

Аня долго молчала.

— Я не знаю, — сказала она. — И это самое честное, что я могу сказать.

Ремезов кивнул.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что не соврали. — Он поднялся. — Мне в таких делах врут все.

* * *

Дома Аня села с тетрадью и написала:

«Опознание. 17 октября.

Я смотрела на его лицо и не узнала ничего. Ни одной чёрточки. Как будто смотрю на фотографию в газете.

Я узнала его по рукам.

По трещине на ногте. По ремешку, перешитому синей ниткой. По светлому следу от кольца.

Значит, я опознала не человека. Я опознала улики.

И знаете, что я думаю? Может, все так и делают. Просто у других это называется памятью».

Глава 2. Себестоимость

Утром в отделе пахло валерьянкой и принтером. Валерьянку пила Лидия Марковна Гурьева, главный бухгалтер, — не потому, что нервничала, а потому что ей было пятьдесят девять лет и она считала, что в этом возрасте нервы надо поддерживать химически. Принтер стоял у окна и печатал смету в двух экземплярах, и от этого на подоконнике дрожала чашка.

— Корнеева, — сказала Гурьева, не поднимая головы от ведомости. — Зайди.

Аня зашла и закрыла дверь.

Кабинет главного бухгалтера был единственным в здании, где не было компьютера на столе. Компьютер стоял сбоку, на тумбе, и включался только для того, чтобы распечатать то, что уже посчитано на бумаге. Гурьева говорила: «Машина считает то, что ей сказали, а я считаю то, что есть».

— Тебя вчера видели на лестнице, — сказала Гурьева.

— Я его нашла.

— Нашла. — Гурьева отложила ручку и посмотрела на неё поверх очков. — Аня, я тебе скажу одну вещь, и ты её запомни. Когда в организации умирает человек, который подписывает деньги, первым делом проверяют не убийцу, а смету. Потому что убийца может быть один, а смета уже ушла в работу.

— Я знаю. Я вчера её смотрела.

— И?

— В ней шестьдесят четыре миллиона восемьсот тысяч лишних.

Гурьева не удивилась. Она взяла ручку, повертела её в пальцах и положила обратно.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Кто-то писал обоснование начальной максимальной цены контракта так, чтобы она была максимальной.

— Не «кто-то», — сказала Гурьева. — Обоснование подписано начальником отдела закупок Зотовым. Согласовано Аверьяновым. Утверждено... — она помолчала, — утверждено тем, кого я тебе не назову, потому что тебе это не поможет, а мне повредит.