Любовный метрополитен

— А вы?

— А я визирую платежи. — Гурьева снова взяла ручку. — И пока платёж не ушёл, я его не визировала. Запомни это, Аня. Пока не ушёл.

Аня вышла в коридор и посмотрела на часы над дверью отдела: восемь сорок. Она всегда отмечала время, когда выходила от Гурьевой, потому что главный бухгалтер была единственным человеком в здании, после разговора с которым хотелось проверить, сколько прошло времени.

Прошло шесть минут. А казалось — двадцать.

* * *

Отдел закупок был на втором этаже, и в нём стояли три шкафа с папками и один кактус, который никто не поливал, потому что поливать его было не в чьей-то должностной инструкции. Зотов сидел за столом, разложив перед собой три листа, и, когда Аня вошла, накрыл их папкой — не резко, а как накрывают обед, когда в комнату входит начальник.

— Корнеева. Соболезную.

— Спасибо. Виктор Петрович, я по эскалаторам. Мне нужны коммерческие предложения, на основании которых считалась НМЦК.

— Зачем?

— Затем, что в смете шестьдесят четыре миллиона разницы с прошлогодней заменой, и я хочу понять, откуда взялась цифра восемь миллионов триста на единицу.

Зотов откинулся в кресле.

— Аня, ты экономист. Ты же знаешь, как это делается. Метод сопоставимых рыночных цен. Три коммерческих предложения от трёх поставщиков. Средняя арифметическая. Всё по закону.

— Знаю. Покажите предложения.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы показать, что делает одолжение, достал из шкафа папку и положил перед ней.

Три письма. Три разных бланка. Три разных логотипа. ООО «Эскалатор-Юг», ООО «Лифтпром», ООО «Высота-М».

Аня читала медленно, водя пальцем по строчкам, и Зотов смотрел на её палец.

В первом письме было написано: «Стоимость работ по модернизации эскалаторного хозяйства состовляет 8 340 000 рублей за единицу оборудования».

Во втором: «Стоимость работ по модернизации экскалаторного хозяйства составляет 8 290 000 рублей».

В третьем: «Стоимость работ по модернизации эскалаторного хозяйства состовляет 8 310 000 рублей за еденицу оборудования».

Она подняла глаза.

— Что? — сказал Зотов.

— Ничего. — Аня положила листы обратно в папку, ровно, как они лежали. — Виктор Петрович, а у вас есть ещё какой-нибудь способ обоснования? Ну, там, анализ рынка, запросы в другие метрополитены?

— Зачем? У нас три предложения. По закону достаточно.

— Достаточно, — согласилась она. — А скажите, «Эскалатор-Юг» и «Высота-М» — они вообще существуют?

Зотов поменял позу — не сильно, на сантиметр.

— Корнеева, ты что, проверять меня будешь?

— Нет. Я просто спросила.

— Существуют. Оба аккредитованы. — Он забрал папку и убрал её в шкаф, и в этом движении было больше смысла, чем в его словах. — Иди работай. И запомни: я не придумывал эту процедуру. Её придумали до меня, и она работает.

— Работает, — сказала Аня. — Я вижу.

В коридоре она достала тетрадь и записала: «Три коммерческих предложения. Одна опечатка на три фирмы: "стоимость работ по модернизации". В двух — "состовляет", в одном "екскалаторного". Одна рука. Один компьютер. Один человек». Она посмотрела на запись, потом добавила: «Зотов не спросил, чьё это предложение первое. Он спросил, зачем мне».

* * *

В обед пришёл Ремезов. Не позвонил — пришёл, встал в дверях отдела с папкой под мышкой, и Пахомов вышел к нему сам, хотя обычно начальник отдела не выходил ни к кому, кроме заместителя начальника метрополитена.

Они говорили в коридоре, у окна. Аня сидела за своим столом в трёх метрах и слышала каждое слово — не потому, что подслушивала, а потому, что у неё был слух человека, который с детства узнаёт людей по голосу.

— Николай Степанович, — говорил Ремезов, — я прошу не материалы, а одно уточнение. Вчера в шестнадцать часов Аверьянов был у вас в отделе?

— Был. По эскалаторам.

— Кто ещё при этом присутствовал?

— Корнеева. Она ведёт это направление.

— И что он сказал?

Пахомов помолчал. Аня услышала, как он переступил с ноги на ногу — скрипнула подошва.

— Сказал, что подпишет и остановит.

— Остановит что?

— Тендер. — Пахомов сказал это ровно, без интонации, как читают цифру. — Он сказал: «Я подпишу замечания и остановлю до выяснения». Это была его формулировка.

— А в департамент смета ушла вчера в девятнадцать сорок. То есть через три с половиной часа после этого разговора. Кто её отправил?

— Следователь, я не помню, кто нажимает кнопки в системе. У нас электронный документооборот.

— А кто имеет право подписи?

— Аверьянов. И я, если он в отпуске или... — Пахомов запнулся ровно на одном слове. — Или отсутствует.

— То есть вчера в девятнадцать сорок вы подписали смету, которую он собирался остановить.

— Я подписал смету, которая согласована. — Голос Пахомова стал сухим. — Следователь, у нас защита бюджета через две недели. Если смета не уйдёт, метрополитен не получит лимиты бюджетных обязательств на следующий год, и мы не поменяем ни одного эскалатора. Вы понимаете, что такое ЛБО?

— Понимаю. Лимиты бюджетных обязательств. Предел, выше которого государственный заказчик не может принимать обязательства.

— Тогда вы понимаете, почему смета ушла.

— Понимаю, — сказал Ремезов. — Только одно уточнение, Николай Степанович. Вы подписали её в девятнадцать сорок. Когда именно вы узнали, что Аверьянов мёртв?

Тишина в коридоре стала такой, что Аня услышала, как в конце этажа капает вода из крана в буфете.

— В двадцать двадцать, — сказал Пахомов. — Мне позвонили.

— А смету отправили в девятнадцать сорок.

— Да.

— Хорошо, — сказал Ремезов. — Спасибо.

Он повернулся и пошёл по коридору, и Аня успела увидеть его лицо в дверном проёме — спокойное, как у человека, который только что получил в руки очень хорошую цифру.

* * *

Вечером она осталась одна и сделала то, что делала всегда, когда цифры не сходились: разложила всё по годам.

Прошлый год: замена эскалатора на «Строителей». Шесть миллионов пятьсот тысяч. Четыре эскалатора, все ЭТ-5М, все с износом больше восьмидесяти процентов.

Позапрошлый год: «Заводская», ремонт вместо замены. Два миллиона сто тысяч. Восемь месяцев простоя одной ленты, пассажиропоток перераспределён, на «Заводской» в утренний час пик очередь на вход двадцать метров.

Позапозапрошлый: авария на «Университетской», заклинивание, двенадцать пострадавших, комиссия, предписание, штраф.

И вот теперь тридцать шесть эскалаторов — на восемь миллионов триста каждый.

Она открыла дефектную ведомость. В ней было перечислено, какие узлы подлежат замене: тяговые цепи, ступени, поручни, приводные станции, тормозные устройства. И была строчка: «замена главного привода — 4 шт.».

Четыре штуки на тридцать шесть эскалаторов. Это было странно, потому что главный привод меняется либо на всех, либо ни на ком: если эскалатор изношен на восемьдесят процентов, у него изношен и привод.

Она посчитала: тридцать шесть эскалаторов, по смете — четыре привода. Значит, тридцать два эскалатора получат новые ступени, новые цепи, новые поручни и старый привод, который через два года встанет. А через два года контракт на ремонт будет заключён заново, уже по другой цене, и уже без конкурса — как «продление гарантийных обязательств».

— Вот оно, — сказала Аня вслух.

В кабинете никого не было. Она сказала это в пустой кабинет, и голос прозвучал странно, как будто кто-то другой повторил за ней.

Она взяла лист и написала сверху: «Эскалаторы. Что не сходится». И перечислила:

Первое. Цена за единицу на 1,8 млн выше прошлогодней, хотя оборудование то же.

Второе. Обоснование цены — три письма с одной опечаткой.

Третье. Приводов четыре на тридцать шесть.

Четвёртое. Смету отправили через три часа после того, как человек, который её собирался остановить, перестал дышать.

Пятое. Подпись под отправкой — Пахомов, который «не помнит, кто нажимает кнопки».

Шестое. Аверьянов был в отделе в шестнадцать, а на лестнице его нашли в семь тридцать утра, и по заключению врача он умер между шестью тридцатью и семью. Значит, между разговором в отделе и смертью прошло четырнадцать часов, и всё это время он был где-то в метро.

Седьмое — и она записала это последним, потому что не хотела: человек в его пальто, у которого были его часы и чужие руки.

Она перечитала список и поняла, что первые шесть пунктов складываются в дело об экономическом преступлении, а седьмой — в справку о состоянии её здоровья.

За окном было уже темно. Внизу, на площади, горели фонари, и по мокрому асфальту шли люди с зонтами, и в их движении была та же регулярность, что в графике поездов: каждые три минуты новая волна.

Аня закрыла папку, надела плащ и вышла.

На площадке третьего этажа стоял человек в тёмном пальто.

Он стоял спиной, у окна, и смотрел вниз, на площадь, и левая рука у него была поднята к лицу — так, как смотрят на часы.

Аня остановилась в двух метрах.

— Григорий Львович, — сказала она.

Человек обернулся. У него было лицо Аверьянова — то самое лицо, с тяжёлыми щеками и узкими глазами, — и он смотрел на неё спокойно и чуть насмешливо, как смотрел всегда, когда она приносила ему справку с цифрами, которые ему не нравились.

— Корнеева, — сказал он её голосом. — Вы считаете честно. Поэтому вас никто не любит.

У Ани остановилось дыхание — не от страха, а от того, как точно это было сказано: с той же паузой перед «поэтому», с тем же падением интонации в конце.

— Вы умерли, — сказала она.

— Это вы так думаете.

Он опустил руку, и на запястье у него были часы «Ракета» с синей ниткой на ремешке. Он поправил манжету — тем же движением, что и утром.

— Корнеева, — сказал он, — идите домой. И не считайте того, чего не просили считать.

Он пошёл к лестнице, и она смотрела ему в спину: тёмное пальто, серые брюки, хромота на правую ногу.

А потом увидела руку. Он взялся за перила — и на большом пальце не было трещины.

Аня достала телефон и включила камеру. Руки у неё тряслись, и она снимала не человека, а руку, ступеньки, край пальто — всё, что успела, пока он не спустился.

Потом села на подоконник и просидела так минут десять, потому что ноги не держали.

В тетради в этот вечер появилась запись: «Площадка третьего этажа. 19:58. Он говорил моим голосом его слова. Голос точный. Пауза точная. Ноготь на большом пальце левой руки — без трещины. Трещина была в четверг на планёрке, я видела её в двадцати сантиметрах от своего лица.

Это не он.

Или это он, и я снова больна».

Она закрыла тетрадь, вышла на улицу и пошла домой пешком, потому что в метро в этот вечер ехать не смогла.

* * *

Дома она достала калькулятор, хотя считала в уме.

Калькулятор был старый, с большими кнопками, купленный в переходе за четыреста рублей ещё на втором курсе. Аня им почти не пользовалась, но держала на столе — как держат на столе фотографию: не для того, чтобы смотреть, а для того, чтобы было.

Она села и стала считать заново.

Себестоимость поездки: сорок один рубль восемьдесят две копейки.

Из них: электроэнергия — девять двенадцать. Оплата труда — четырнадцать сорок. Амортизация — шесть восемь. Ремонт и обслуживание — пять двадцать. Налоги, страхование, прочее — шесть двадцать два.

Тариф — шестьдесят пять рублей.

Разница — двадцать три восемнадцать.

Двадцать три рубля восемнадцать копеек с каждой поездки. Восемь миллионов поездок в месяц.

Сто восемьдесят пять миллионов рублей в месяц.

Аня отложила ручку.

Вот здесь, в этой разнице, лежало всё. И эскалаторы, которые не меняли с тысяча девятьсот девяносто восьмого года. И четыре главных привода из тридцати шести. И шестьдесят четыре миллиона восемьсот тысяч, которые появились в смете из воздуха, как появляется пар из чайника.

Она взяла лист и выписала столбиком:

«Что можно проверить в цифрах: 1. Индекс-дефлятор. 2. Три коммерческих предложения. 3. Обеспечение контракта (это не расход!). 4. Число приводов в ведомости. 5. Метры провода. 6. Год выпуска на шильде. 7. Подпись: живая или сканированная.

Что нельзя проверить в цифрах: 1. Кто стоял на лестнице. 2. Чей голос я слышала в 19:58.

Вывод: сначала цифры. Они не имеют лица».

Она посмотрела на последнюю строчку и подчеркнула её дважды.

«Они не имеют лица» — вот почему с ними было легче. У цифр не бывает лица, которое не узнаёшь. У цифр есть только значение, и если значение не сходится, то не сходится у всех одинаково: у неё, у Гурьевой, у ревизора из департамента, у любого человека с калькулятором.

Аня положила лист в папку и подписала: «Сверка. Октябрь».

* * *

В девять вечера позвонил Ремезов.

— Корнеева? — сказал он. — Ремезов. Вы домой дошли?

— Дошла.

— Хорошо. — Он помолчал. — Я вам звоню не по делу. То есть по делу, но не по вашему.

— Слушаю.

— Скажите, — сказал он, — вы сегодня в девятнадцать пятьдесят восемь были на площадке третьего этажа?

Аня села.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я там был через четыре минуты, — сказал Ремезов. — Я приехал в управление к восьми, меня вызвали по другому делу. И я видел, как вы сидите на подоконнике и смотрите в телефон, и вид у вас был такой, что я не стал подходить.

— Почему?

— Потому что я двадцать лет работаю и знаю, как выглядит человек, которому только что сказали что-то очень плохое.

Аня молчала.

— Так что вы видели? — спросил он.

— Человека, — сказала Аня. — В пальто Аверьянова. Он говорил моим голосом.

Ремезов молчал долго.

— Во сколько?

— В девятнадцать пятьдесят восемь.

— Что он сказал?

Аня помолчала.

— Он сказал: «Вы считаете честно. Поэтому вас никто не любит». — Она сглотнула. — И ушёл по лестнице. С хромотой на правую ногу.

— Вы сняли его?

— Сняла руку. И ступеньки.

— Пришлите мне.

— Пришлю.

Ремезов снова помолчал.

— Корнеева, — сказал он. — Я вам сейчас скажу одну вещь, и вы не будете смеяться. — Он вздохнул. — В марте у нас был эпизод. На «Петроградской», в вестибюле, дежурная видела человека в форме машиниста, который зашёл в комнату отдыха и вышел через полторы минуты. — Он помолчал. — Комната отдыха была заперта. Ключ был у неё.

— И что?

— И ничего. — Ремезов говорил ровно. — Она написала рапорт. Её отправили на медкомиссию, потому что у неё в тот месяц умер муж и все решили, что она не в себе.

Аня смотрела в стену.

— И вы решили, что она была в себе?

— Я решил, — сказал Ремезов, — что я эту женщину знаю двадцать лет, и она была самой скучной дежурной на линии. Такие не врут. Такие боятся врать.

— А чего они не боятся?

— Смотреть, — сказал Ремезов. — Такие не боятся смотреть.

* * *

Она положила трубку и посидела ещё.

Потом включила телефон, нашла снимок руки на перилах и увеличила.

Рука была мужская, широкая, с коротко стриженным ногтем. На большом пальце — без трещины.

Аня смотрела на этот палец минуты три.

Потом открыла галерею, нашла планёрку во вторник — она снимала доску с цифрами, и в кадр случайно попала рука Аверьянова, которая ставила галочку.

Она увеличила и сравнила.

Одна рука. Та же форма, тот же короткий ноготь, та же привычка держать авторучку высоко, у самой середины корпуса.

И на втором снимке — продольная трещина на ногте. Тонкая, светлая, от основания почти до края.

Аня смотрела на два снимка и думала о том, что человек, который умеет копировать голос, может не уметь копировать палец.

А потом подумала другое: а что, если у этого пальца есть своя история, и её можно прочитать по датам?

Она открыла папку с фотографиями планёрок. Там было четыре года снимков — кто-то в отделе всегда фотографировал доску, потому что так было проще, чем переписывать.

Аня села поудобнее и стала искать руку.

* * *

В субботу утром Аня пошла в управление, хотя была суббота.

Она сказала вахтёру «я по делу», и вахтёрша записала её в журнал, и Аня поднялась на третий этаж.

В отделе было пусто и тихо, и в тишине было слышно, как в коридоре шумит принтер на втором этаже.

Она села за свой стол и открыла папку со сметой.

Потом достала калькулятор и стала считать.

Она считала три часа.

Она считала себестоимость поездки по нормативам. Потом считала по факту. Потом считала по факту с учётом амортизации, которую не начисляли. Потом — с учётом ремонта, который не делали.

И к двенадцати часам дня у неё на столе лежал лист, на котором была написана одна цифра.

Сорок один рубль восемьдесят две копейки — по нормативам.

Шестьдесят девять рублей двадцать копеек — по факту.

Аня смотрела на эту цифру.

Тариф был шестьдесят пять.

— Господи, — сказала она.

Получалось, что город платит шестьдесят пять рублей за поездку, которая стоит шестьдесят девять. То есть метрополитен работает в убыток — и работает он в убыток потому, что эскалаторы двадцать пять лет не меняли, а ремонт делали только на бумаге.

И этот убыток компенсируют из бюджета. А бюджет — это те же шестьдесят пять рублей, только собранные налогами.

Аня отложила калькулятор.

— Значит, — сказала она вслух, — мы двадцать пять лет платим за эскалаторы, которых нет.

* * *

Она позвонила Ремезову.

— Илья Андреевич, — сказала она. — Я хочу вам сказать одну вещь, и вы, наверное, решите, что я сошла с ума.

— Говорите.

— Мотив не в деньгах, — сказала Аня.

Ремезов помолчал.

— В смысле?

— В прямом. — Аня смотрела на лист. — Убийство произошло не потому, что Аверьянов нашёл хищение. Хищение можно было бы пережить: вернуть часть, списать, договориться.

— А почему тогда?

— Потому что он собирался сказать вслух, — сказала Аня. — Понимаете? Он собирался сказать: «Эскалаторы не меняли двадцать пять лет». А это не про деньги. Это про то, что в городе тридцать шесть машин, на которых каждый день ездят миллионы людей, и эти машины старые.

Ремезов молчал долго.

— Аня, — сказал он. — Вы понимаете, что это значит?

— Что?

— Что если бы он сказал только про деньги, его бы уволили. — Ремезов говорил очень тихо. — А он собирался сказать про безопасность. И тогда пришлось бы останавливать эскалаторы, выводить людей, останавливать станции.

Аня закрыла глаза.

— И тогда, — сказала она, — пришлось бы объяснять, кто двадцать пять лет подписывал акты.

— Да.

Аня долго молчала.

— Илья Андреевич, — сказала она. — А мы сможем это доказать?

— Что?

— Что он собирался сказать про безопасность, а не про деньги.

Ремезов помолчал.

— Нет, — сказал он. — Это мотив, а не состав.

— Тогда зачем?

— Затем, — сказал Ремезов, — что это правда. И однажды кто-нибудь напишет об этом книгу.

* * *

Домой она ехала в метро, стоя у двери, и считала остановки, потому что считала всегда: восемь станций, одна пересадка, два эскалатора, двадцать девять минут.

Дома она открыла тетрадь не с начала, а с оборота — там, где страницы пустые, — и нарисовала линию. Так, как их рисуют на схемах в вестибюле: прямая, восемь точек, крючок пересадки посередине.

Точки она подписала не названиями станций, а тем, что случилось.

«Первая — лестница, семь тридцать девять.

Вторая — коридор, девятнадцать пятьдесят восемь, чужой голос.

Третья — здесь я пока не знаю, что писать».

Она посмотрела на схему и подумала, что это честнее плана эвакуации: станции есть, а куда идёт поезд — не написано нигде.

Глава 3. Ночная смена

Лев Иосифович Штерн принимал в старом корпусе, на втором этаже, где линолеум был вытерт до бетона, а на подоконнике стоял фикус, который пережил три ремонта и одного главврача. Он был маленький, седой, в вязаном жилете поверх рубашки, и разговаривал с Аней так, как разговаривают с человеком, которого давно знают и не собираются жалеть.

— Рассказывай, — сказал он, когда она села.

Она рассказала.

Про лестницу, про часы «Ракета», про человека в коридоре, про ноготь, про голос на площадке третьего этажа — с паузой перед «поэтому».

Штерн слушал, не перебивая, и в конце спросил:

— Сколько ты спала за эти три ночи?

— Часа четыре. Может, пять.

— Понятно. — Он снял очки и протёр их платком. — Аня, я тебе скажу то, что говорил два года назад, и ты это знаешь. Синдром Капгра — это не про то, что ты видишь не то. Это про то, что твой мозг не соединяет лицо с человеком. Он видит лицо и не получает узнавания, а объяснение придумывает сам, потому что человек не может жить в мире, где жена — не жена.

— Я знаю.

— И ты знаешь, что самое неприятное? — Он надел очки. — То, что ты описываешь, невозможно проверить изнутри. Ты не можешь отличить бред от правды, потому что и то и другое ощущается одинаково — как уверенность.

— Я могу проверить снаружи, — сказала Аня. — Не лицо. Данные.

Штерн смотрел на неё секунд пять.

— Поясни.

— У Аверьянова была карта служебного входа. Ей открыли турникет в шесть пятьдесят одну. Значит, есть журнал: чья карта, когда, какой турникет. Есть камеры в кассовом зале. Есть график движения, потому что в тоннеле в это время шли поезда. Я не буду доказывать, что видела двойника. Я докажу, что в шесть пятьдесят один в метро вошёл человек с его картой, а в шесть тридцать он уже был мёртв.

— А если в шесть пятьдесят один вошёл сам Аверьянов?

— Тогда он вошёл после смерти, — сказала Аня. — И это тоже проверяется.

Штерн достал из кармана жилета телефон, потыкал в него пальцем и повернул экран к ней.

— Смотри. Кто это?

На фотографии был мужчина лет пятидесяти, широкое лицо, тёмные глаза, рубашка с коротким воротом. Он смотрел прямо в объектив.

— Не знаю, — сказала Аня. — Я его не узнаю.

— Это я, — сказал Штерн. — В две тысячи четвёртом. Только снимок перевёрнут.

Она присмотрелась ещё раз. Лицо как лицо: лоб внизу, подбородок сверху, глаза, брови, всё на своих местах.

— Перевёрнут?

— Вверх ногами. — Он забрал телефон, что-то сделал и вернул. — А теперь?

Аня посмотрела и отшатнулась.

На экране был человек с невозможным лицом: глаза и рот вывернуты, будто их вырезали и наклеили обратно, повернув на сто восемьдесят градусов. Это было то же самое лицо, которое секунду назад казалось совершенно нормальным.

— Я ничего не заметила, — сказала она.

— Никто не замечает. — Штерн убрал телефон. — Открыли в восьмидесятом году, психолог из Йорка, фамилия Томпсон. Он взял фотографию Маргарет Тэтчер, перевернул на ней глаза и рот, а потом перевернул сам снимок. Вверх ногами лицо выглядит нормально. Правильно оно не выглядит никогда. Это называется эффект Тэтчера.

— Почему?

— Потому что лицо, Аня, обрабатывается не по частям. Целиком, одним куском, за двести миллисекунд, — и целиком же узнаётся. А когда снимок перевёрнут, мозг перестаёт видеть целое и начинает разбирать по деталям: вот глаза, вот рот, вот брови. Детали на месте. А целого нет, и заметить его отсутствие некому.

Аня сидела очень тихо.

— То есть я всё время вижу детали, — сказала она. — И собираю из них человека. Как смету по строкам.

— А остальные получают лицо готовым, — сказал Штерн. — Одним куском, без чертежа. Поэтому они узнают и не могут проверить: они не знают, из чего это собрано. Ты знаешь, из чего, и не получаешь готовым. — Он посмотрел на неё поверх очков. — Это самое точное описание твоей болезни, которое я слышал за двадцать лет. И единственное, из которого можно работать.

— Тогда двойник возможен, — сказала Аня. — Если лицо — конструктор, его можно собрать заново.

— Двойник возможен всегда, — сказал Штерн. — Ты пойми другое: то, что ты видишь подмену, не значит, что подмены нет. И то, что ты её не видишь, тоже ничего не значит. — Он закрыл карту. — Теперь иди. У тебя, я вижу, есть план, а у меня ещё три человека.

Она встала и у двери достала тетрадь.

«Лицо — это смета, — записала она. — Строки сходятся, а сумму я не вижу. Значит, считать надо не по лицу, а по всему, что вокруг него: по времени, по документам, по шагам».

Штерн засмеялся — коротко, сухо, как кашлянул.

— Знаешь, что мне в тебе нравится? Ты никогда не споришь с диагнозом. Ты его обходишь. — Он записал что-то в карту. — Ладно. Пей таблетки, спи по семь часов, и вот тебе моё профессиональное мнение: если через две недели ты придёшь и скажешь, что ошиблась, — я скажу «я предупреждал». А если не придёшь — я скажу «я был неправ». Второе случается чаще, чем ты думаешь.

* * *

Электродепо «Северное» стояло за кольцом, в конце длинной улицы, где фонари горели через один. Аня приехала туда в десять вечера, с пропуском, который выписал Ремезов, и с папкой, в которой лежала выписка из журнала турникетов, полученная днём.