Любовный метрополитен

Тимур Асланов, машинист-инструктор, встретил её у ворот.

Он был большой, спокойный, в форменной куртке, и первое, что он сделал, — не поздоровался, а прислушался.

— Вы на каблуках, — сказал он. — Плохо. В депо бетон, и на каблуках слышно, что человек идёт, за триста метров. Тут не любят, когда слышно.

— Я сниму.

— Не снимайте. Просто идите медленнее.

Они вошли в цех, и Аня первый раз в жизни увидела метро с той стороны, с которой его не видит никто.

Цех был длинный, как улица, и в нём стояли четыре состава — восемь вагонов, серые, тяжёлые, с погашенными фарами. Под потолком горели лампы в металлических сетках, и от этого света всё казалось одного цвета: и пол, и вагоны, и люди в оранжевых жилетах.

— Это «номерные», — сказал Асланов, кивнув на первый состав. — Восемьдесят пятый год. Двигатель постоянного тока, реостатный контроллер, тормоз — пневматический. Сейчас такие уже не делают, а мы на них ездим, и будем ездить, потому что новый состав стоит четыреста миллионов, а ремонт этого — восемь.

— Восемь миллионов на состав, — сказала Аня. — За год?

— За ремонт. — Асланов посмотрел на неё. — А что?

— Ничего. Просто у меня в смете восемь миллионов триста — это один эскалатор.

Они пошли вдоль состава, и Асланов говорил, а она слушала и запоминала — не слова, а то, как он их говорил: спокойно, без нажима, как человек, который объясняет то, что ему самому кажется очевидным.

— Поезд идёт по рельсовым цепям, — сказал он. — Рельс — это не только дорога, это провод. Участок между изолирующими стыками — рельсовая цепь. Когда поезд входит, он замыкает цепь, и на пульте у дежурного загорается занятость. Автоблокировка: сзади всегда красный, впереди — жёлтый или зелёный. Поэтому два поезда в тоннеле не встретятся, если всё исправно.

— А если неисправно?

— Тогда встречаются. — Асланов остановился. — В восемьдесят втором на «Автозаводской» так и было: отказ рельсовой цепи, машинист увидел красный, но было поздно. С тех пор у нас правило: увидел красный — остановился, даже если уверен, что это ложное.

— Даже если уверен, что это ошибка, — повторила Аня.

— Особенно если уверен.

Они пошли дальше вдоль состава, и Асланов показал рукой на стену, где за ограждением тянулись кабели в металлических лотках.

— А вот это габарит приближения строений, — сказал он. — Всё, что подходит к пути ближе положенного, состав сносит: лоток, кабель, чью-нибудь сумку, оставленную на краю платформы. Габарит никто не обсуждает. Его просто держат.

— А если не держат?

— Тогда составляют акт, — сказал Асланов. — И объясняют, почему снесло.

Они дошли до конца цеха, и Асланов открыл дверь в маленькую комнату, где стояли стол, чайник и шкаф с папками.

— Вы пришли спросить про Аверьянова.

— Да.

— Я его знал двенадцать лет. — Асланов налил воды в чайник, включил его и сел. — Он ко мне ездил раз в месяц. Не как начальник, а как человек: садился в кабину и ехал от «Северной» до «Театральной» и обратно. Говорил, что в тоннеле думается.

— И что он говорил в последний раз?

— В прошлый вторник. — Асланов помолчал. — Он сказал: «Тимур, у нас в этом году триста миллионов на эскалаторы. Знаешь, сколько из них дойдёт до эскалаторов?» Я сказал: не знаю. Он сказал: «И я не знаю. Но я узнаю».

Чайник щёлкнул.

— А ещё он сказал: «Если со мной что-нибудь случится, не верь, что я полез в щитовую пьяным».

Аня подняла голову.

— В щитовую?

— У нас на «Театральной» есть щитовая, — сказал Асланов. — Тяговая подстанция рядом, кабельный ввод, распределительные щиты. Там восемьсот двадцать пять вольт на контактном рельсе, и туда без допуска нельзя. Аверьянов сказал это как шутку. Я не засмеялся.

— Почему?

— Потому что люди так не шутят. — Асланов налил чай в две кружки. — Вы знаете, что такое контактный рельс?

— Знаю. Восемьсот двадцать пять вольт постоянного тока. Питание через токоприёмник.

— Умница. — Он поставил кружку перед ней. — А знаете, что будет, если человек в мокрой обуви встанет на рельс и возьмётся за поручень?

— Не знаю.

— Ничего не будет. Поручень на изоляторах. — Асланов усмехнулся. — А если он возьмётся за заземлённый корпус щита — будет всё. Поэтому в щитовой работают в диэлектрических перчатках и с нарядом-допуском, и в наряде написано, кто именно работает, а не «бригада».

Аня записала: «щитовая. наряд-допуск. 825В. мокрая обувь».

— Тимур Ильдарович, а вы вчера утром были на «Театральной»?

— Был. В шесть сорок я проводил обкатку после ремонта. — Он отхлебнул чай. — И я видел человека.

Аня замерла.

— В тоннеле?

— На платформе. — Асланов поставил кружку. — Я шёл составом в депо, без пассажиров, и на «Театральной» стоял у светофора минуту сорок. И видел: по платформе шёл человек в тёмном пальто, шёл быстро, и на ходу снимал с себя что-то — то ли шарф, то ли галстук. Снял и сунул в карман. Я ещё подумал: кому это в шесть сорок утра нужен галстук.

— Вы его лицо видели?

— Лицо? — Асланов посмотрел на неё как на человека, который спросил что-то странное. — Я в кабине. До платформы метров пятнадцать, и стекло. Я видел силуэт и что он делает. Лицо я не видел.

— А походку?

— Походку видел. — Он помолчал. — Шёл ровно. Не хромал.

Аня достала тетрадь, потом убрала.

— Аверьянов хромал на правую ногу, — сказала она.

— Знаю. Двенадцать лет хромал. — Асланов допил чай и поставил кружку так, что она стукнула о стол. — Поэтому я и запомнил.

* * *

Обратно она ехала в последнем поезде, в пустом вагоне, и смотрела в тёмное окно, за которым ничего не было видно, кроме собственного отражения.

В отражении сидела женщина в сером плаще, в очках без диоптрий, и Аня смотрела на неё и не узнавала. Это было привычно. Два года назад она научилась: если не узнаёшь себя в зеркале, не пугайся, а проверь приметы. Шрам на левой брови. Родинка на шее справа. Плащ серый, шарф синий, потому что мать говорит, что серое с синим «не сочетается, но тебе идёт».

Плащ серый. Шарф синий. Шрам есть.

Значит, это я.

Она достала тетрадь и на новой странице вывела:

«Что я знаю точно, без всяких "мне кажется":

1. Аверьянов умер между 6:30 и 7:00. Лестница, затылок. 2. В 6:51 турникет служебного входа открыт его картой. 3. В 6:40 человек в тёмном пальто шёл по платформе "Театральной" и не хромал. 4. В 11:26 человек в его пальто шёл по коридору и не обернулся на имя. 5. В 19:58 человек в его пальто говорил его словами и моим голосом. 6. У всех троих был его палец на манжете и его часы — и ни у одного не было трещины на ногте.

У Аверьянова трещина была. Я видела её двенадцать раз на планёрках.

Значит: либо я неверно помню трещину (проверить: фотографии с планёрок, у него рука на столе, на фото должно быть видно).

Либо: есть человек, который умеет быть Аверьяновым лучше, чем сам Аверьянов.

И ещё одно, отдельно, потому что это важно:

Никто из них не хромал».

Она подчеркнула последнюю строку и захлопнула тетрадь.

Поезд вышел из тоннеля, и в окне на секунду появилось небо — низкое, серое, с одним фонарём на эстакаде.

Аня смотрела на него и думала о том, что человек, который так хорошо знает чужие приметы, должен быть либо очень внимательным, либо очень заинтересованным. Внимательных в метро было много. Заинтересованных — один.

* * *

В депо она осталась до четырёх утра.

Не потому, что так решила. Просто Асланов сказал: «Хотите понять, как у нас всё устроено, — сидите до первого выпуска», — и она осталась.

Ночная смена в депо — это не тишина.

Это гул.

Он не прекращается ни на минуту: где-то внизу работает компрессор, где-то в цехе гудит стенд, где-то капает вода в смотровой канаве, и в этом гуле живут люди, которые за двадцать лет перестали его слышать.

Аня сидела в комнате отдыха и пила чай из железной кружки.

— Вы, наверное, думаете, что мы тут спим, — сказал Асланов, садясь напротив.

— Думала.

— Все так думают. — Он отхлебнул из своей кружки. — А у нас в ночь тридцать восемь человек. И каждый что-то делает. — Он показал пальцем в окно. — Вон, в третьем цехе, эскалатор в разборе стоит. Главный привод сняли.

— Зачем?

— Затем, что у него подшипник гудит. — Асланов посмотрел на неё. — Уже три месяца гудит. Мы написали четыре письма.

— И?

— И нам ответили: «включено в план на следующий год». — Он усмехнулся. — А на следующий год у нас что? Правильно. Новый план.

Аня поставила кружку.

— Тимур, — сказала она. — А можно посмотреть?

* * *

Эскалатор в разборе — это страшное зрелище.

Не потому, что что-то сломано, а потому, что видно, как это огромно. Главный привод — чугунная махина в шесть с половиной тонн, а рядом с ней лежат ступени, и каждая ступень весит как взрослый человек.

Аня стояла внизу, в канаве, и смотрела вверх.

— Тимур, — сказала она. — А сколько таких в городе?

— Главных приводов? — Асланов подумал. — Тридцать шесть.

— На все станции?

— На все. — Он кивнул. — Тридцать шесть приводов, и каждый должен меняться раз в двадцать пять — тридцать лет. Я вам скажу больше: у нас половина из них с семьдесят девятого.

Аня смотрела на чугун.

— А по документам?

— А по документам, — сказал Асланов, — у нас всё новое. — Он помолчал. — Вы же сами видели форму М-29?

— Видела.

— Вот. — Он развёл руками. — В бумаге одно, в цеху другое. И знаете, что самое обидное? Меня однажды спросили: «Асланов, зачем ты пишешь эти письма?» И я не нашёл, что ответить.

— А зачем?

Он долго молчал.

— Потому что если я не напишу, — сказал он, — то однажды у меня на эскалаторе поедет ступень. И тогда спросят не «почему она поехала», а «почему ты не писал».

* * *

В половине четвёртого они вышли из цеха.

Во дворе было холодно и пахло соляркой.

— Тимур, — сказала Аня. — Я хочу вас спросить про Аверьянова.

Асланов остановился.

— Спрашивайте.

— Вы сказали, что он говорил вам: «не верь, что я полез в щитовую пьяным». Когда он это сказал?

— В августе. — Асланов смотрел в сторону. — Он приезжал к нам в депо. Не с проверкой — просто приехал, ходил по цеху, смотрел.

— Зачем?

— Спрашивал про замены. — Асланов повернулся. — Он спросил: «Тимур, сколько главных приводов у вас меняли за последние двадцать лет?» Я говорю: «Ни одного». Он говорит: «Как ни одного? У меня в актах — все тридцать шесть».

Аня замерла.

— Он так сказал?

— Так и сказал. — Асланов помолчал. — И знаете, что он сделал потом? Он достал блокнот и стал записывать. Стоял в цеху, в мазуте, и записывал, какой привод когда ставили. — Асланов усмехнулся. — Я ему говорю: «Григорий Львович, вы же начальник. Вам-то зачем?» А он говорит: «Потому что если я начальник, то с меня и спросят».

Аня смотрела на него.

— А что было в сентябре?

— В сентябре он не приехал. — Асланов смотрел на неё. — А в октябре он умер.

* * *

Первый выпуск Аня смотрела с площадки.

Дверь цеха открылась, и состав выехал медленно, с включёнными фарами, и в свете фар было видно, как поднимается пыль.

— Красиво, — сказала Аня.

Асланов посмотрел на неё.

— Вы первая, кто так говорит с площадки. — Он помолчал. — Обычно говорят: «Ну и вонь».

Она вернулась домой в начале шестого, и город ещё спал, и в подъезде было темно.

Лежала она сорок минут и не спала.

Потом встала и записала в тетрадь:

«Аверьянов начал проверять в августе.

Он приехал в депо и спросил, сколько приводов меняли за двадцать лет. Ему ответили: ни одного. У него в актах — тридцать шесть.

Он знал это с августа. И ничего не сделал до октября.

Почему?»

* * *

В воскресенье она поехала к Штерну.

Клиника была на Васильевском, в старом доме с широкой лестницей, и в коридоре пахло не лекарствами, а бумагой и кофе — потому что здесь больше разговаривали, чем лечили.

— Анна Сергеевна, — сказал Штерн, — вы в прошлый раз ушли очень быстро.

— Я испугалась.

— Чего?

— Того, что вы скажете, что я больна.

Штерн сел в кресло.

— Я вам скажу, — сказал он. — Вы больны.

Аня подняла на него глаза.

— Это не оскорбление, — сказал Штерн. — Это диагноз. У вас нарушение узнавания лиц. Оно называется прозопагнозия, и у вас его тяжёлая форма: вы не узнаёте даже близких. Плюс у вас есть бредовая интерпретация — синдром Капгра — которая состоит в том, что вы объясняете себе неспособность узнать человека подменой.

— То есть я придумываю двойников.

— Вы придумываете объяснение, — сказал Штерн. — Это не глупость. Это работа мозга. Мозг не терпит пустоты: если он не может узнать лицо, он обязан объяснить, почему.

Аня молчала.

— И вот здесь, — сказал Штерн, — самое важное. — Он наклонился. — Бред — это не ложь. Бред — это объяснение, которое не проверяется. И у вас есть только один способ с ним жить: проверять всё остальное.

— Что всё остальное?

— Всё, что можно проверить. — Штерн откинулся. — Вы не можете проверить, тот ли человек перед вами. Но вы можете проверить, сходится ли смета. Вы можете проверить, есть ли у человека трещина на ногте. Вы можете проверить, работает ли камера на лестнице.

Аня смотрела на него.

— То есть вы советуете мне стать следователем?

— Я советую вам стать бухгалтером, — сказал Штерн. — Вы уже бухгалтер. Просто теперь вы будете считать не деньги, а противоречия.

* * *

Она сидела в коридоре и ждала таблетки, которых не было.

Рядом сидел мужчина лет шестидесяти, с папкой на коленях.

— Вы к Штерну? — спросил он.

— К нему.

— Он хороший. — Мужчина помолчал. — Он мне сказал одну вещь, которая мне помогла.

— Какую?

— Он сказал: «Вы не обязаны помнить. Вы обязаны записывать».

Аня посмотрела на него.

— А что у вас?

— У меня память, — сказал мужчина. — Я забываю лица. И имена. И вчерашний день. — Он похлопал по папке. — Поэтому у меня вот это. Сорок лет записей. Каждый день.

— И помогает?

— Помогает. — Он улыбнулся. — Правда, иногда я читаю и не понимаю, кто это написал. Но зато я знаю, что это было.

* * *

В пять сорок, когда она вышла из депо, зазвонил телефон.

— Извините, что так рано, — сказал Ремезов. — Я не по делу.

— А по чему?

— По совести, — сказал он. — Вы доехали?

Аня стояла у ворот, и над депо висело небо цвета мокрого асфальта, и первые поезда уже шли с пассажирами.

— Я ещё не уезжала, — сказала она. — Смена кончилась в пять.

— Значит, вы сутки не спали.

— Спала. На стуле у Нины Аркадьевны. Час.

Он помолчал.

— Аня. Я звоню не для того, чтобы спросить про сон. Я звоню, чтобы сказать: в тоннеле надо держаться за поручень и не ходить по правой стороне.

— В тоннеле нет правой стороны.

— Есть, — сказал Ремезов. — Я проверял. И вы пойдёте именно по ней, потому что вам всегда надо ближе к стене.

Аня посмотрела на телефон.

— Вы это сейчас придумали?

— Я это понял в пятницу, когда вы шли по лестнице и всё время смещались влево, к перилам. — Он помолчал. — Всё. Я сказал. Извините.

— Илья Андреевич.

— Да.

— Спасибо, — сказала Аня. — И ещё: следующие сутки я буду спать, поэтому не звоните.

— Я понял.

— Но после послезавтра можно.

В трубке было слышно, как он дышит.

— Хорошо, — сказал Ремезов. — После послезавтра.

Дома Аня достала тетрадь и переписала туда фразу:

«Вы не обязаны помнить. Вы обязаны записывать».

А потом приписала под ней:

«Штерн сказал: бред — это объяснение, которое не проверяется. Значит, задача не в том, чтобы не бредить. Задача в том, чтобы проверять. Всё. Каждый день.

И если однажды окажется, что я придумала двойника, — ну что ж. Тогда я буду сумасшедшей, которая ошиблась. Но пока смета не сходится, я не сумасшедшая. Я права».

Глава 4. Планово-экономический

Заседание по защите бюджета назначили на десять утра в большом зале, где на стене висела схема линий метрополитена, а под ней стоял стол на двенадцать человек. Стол был длинный, покрытый зелёным сукном, и на нём лежали папки — восемь папок, по числу вопросов.

Аня пришла за полчаса и разложила свои листы так, как учила Гурьева: сначала цифра, потом откуда она взялась, потом что будет, если её не принять.

В зале пахло пылью от сукна и кофе из аппарата в углу.

— Корнеева, — сказал Пахомов, входя. — Сегодня без сюрпризов.

— Я не делаю сюрпризов. Я делаю расчёты.

— Это и есть сюрпризы.

Пришли остальные: начальник службы пути, начальник службы электроснабжения, начальник службы движения, представитель департамента транспорта — женщина в сером костюме, которая за всё заседание ни разу не изменила выражения лица, — и человек, которого Аня видела второй раз в жизни и запомнила навсегда: Баронов, представитель «Эскалаторсервиса». Он вошёл последним, сел в торце, поставил перед собой папку и не открыл её до самого конца.

Первым шёл вопрос о тарифе.

— Себестоимость перевозки одного пассажира в этом году, — читала Аня, — составила сорок один рубль восемьдесят две копейки. Средний тариф — шестьдесят пять рублей. Разница покрывается из бюджета. Транспортная работа — четыреста двадцать миллионов пассажиро-километров. Если мы не поменяем эскалаторы, — она перевернула лист, — через два года у нас будет двенадцать лент с износом больше восьмидесяти процентов, и мы будем останавливать станции по одной.

— Это прогноз? — спросила женщина из департамента.

— Это расчёт. Коэффициент износа по факту — семьдесят три процента. Норма амортизации по эскалаторам — восемь процентов в год, но фактический срок службы у нас двадцать пять лет вместо двадцати. — Аня положила лист. — Мы двадцать лет не меняли то, что должно было окупиться за двадцать. Разница — это и есть те триста миллионов.

В зале стало тихо.

— И поэтому, — сказала она, — я прошу не согласовывать смету в текущем виде.

Пахомов под столом сжал руку в кулак.

— Поясните, — сказала женщина из департамента.

— В смете цена за эскалатор — восемь миллионов триста тысяч. В прошлом году — шесть с половиной. Разница миллион восемьсот на единицу, шестьдесят четыре миллиона восемьсот тысяч по объекту. Обоснование — три коммерческих предложения от трёх организаций, написанных, судя по опечаткам, одним человеком на одном компьютере. Кроме того, в дефектной ведомости четыре главных привода на тридцать шесть эскалаторов. Это означает, что тридцать два эскалатора получат новый корпус со старым приводом и встанут через два года — уже по другому контракту.

— Это ваше профессиональное мнение? — спросила женщина.

— Это арифметика.

Женщина посмотрела на Пахомова. Пахомов посмотрел в папку.

— Молодой человек, — сказал Баронов от торца, и голос у него был мягкий, — вы, наверное, не в курсе, но оборудование подорожало. Металл, комплектующие, логистика. Индекс-дефлятор по отрасли — девять процентов.

— Индекс-дефлятор по отрасли — девять процентов, — согласилась Аня. — Значит, цена должна была вырасти с шести пятисот до семи миллионов восьмидесяти пяти тысяч. В смете — восемь триста. Разница полмиллиона на единицу, восемнадцать миллионов по объекту. Это тоже индекс-дефлятор?

Баронов улыбнулся и развёл руками — жест человека, которому нечего добавить и незачем спорить.

— Ну, вы же понимаете, — сказал он. — Отчётность, согласования, банковская гарантия. Обеспечение исполнения контракта — тридцать процентов. Аванс мы не берём. Деньги замораживаются на два года.

— Обеспечение исполнения контракта — это ваши деньги, которые лежат на счёте и возвращаются вам после исполнения. Это не расход. — Аня посмотрела на него прямо. — Или у вас они не возвращаются?

В зале кто-то кашлянул.

Женщина из департамента закрыла свою папку.

— Николай Степанович, — сказала она, — я предлагаю смету не согласовывать и вернуть на доработку. С обоснованием цены и с уточнённой дефектной ведомостью.

— Это задержит нас на месяц, — сказал Пахомов.

— Месяц — это дешевле шестидесяти четырёх миллионов, — сказала женщина и встала.

В коридоре её догнали.

— Анна Сергеевна.

Она обернулась. Молодой человек в сером свитере поверх рубашки, с папкой под мышкой, с лицом, которое она видела каждый день и каждый день не узнавала: он сидел в их отделе через проход, четвёртый стол у окна, и его звали Максим Верещагин.

— Я Верещагин, — сказал он. — Максим. Я у вас в группе по бюджетной росписи.

— Я знаю, кто вы, — сказала Аня. — Извините. У меня с лицами плохо.

— Я знаю, — сказал он.

Она остановилась.

— Что вы знаете?

— Что у вас с лицами плохо. — Он сказал это просто, без сочувствия и без любопытства, как говорят «у вас тридцать четвёртый размер обуви». — Вы в первый месяц сказали Гурьевой, что не запоминаете лица, и просили называть себя, когда входите. Я запомнил.

— Хорошо, — сказала Аня. — Что вы хотели?

Он протянул папку.

— Я считал приводы. Три недели назад. — Он открыл её на середине. — Вот: дефектная ведомость, четыре привода на тридцать шесть эскалаторов. Я не смог доказать, потому что не знаю, как считать амортизацию по факту. А вы знаете.

Аня посмотрела на лист.

Расчёт был аккуратный, в две колонки, с формулами в правом поле — она узнала свою же манеру, потому что сама так делала: цифра, источник, что будет, если не принять.

— Это вы сами? — спросила она.

— Сам.

— Здесь ошибка в строке двенадцать, — сказала она. — Вы взяли норму восемь процентов, а у нас фактический срок двадцать пять лет. Значит, норма шесть и четыре.

Он сейчас же достал ручку и исправил.

— Спасибо, — сказал он. — Я думал, что вы скажете: «Молодой человек, идите работать».

— Я не говорю таких вещей.

— Я знаю, — сказал он опять.

* * *

Он появился у неё на столе через два дня — с кофе.

Стакан стоял ровно на том месте, где она всегда ставила свой: справа, за лотком с бумагами, чтобы не задеть локтем.

— Без сахара, — сказал он.

— Почему без сахара?

— Вы всегда пьёте без сахара.

Аня посмотрела на стакан, потом на него.

— Максим, — сказала она. — Это вы так ухаживаете?

Он не смутился.

— Нет, — сказал он. — Это я так работаю. Кофе — это не ухаживание. Ухаживание — это когда я запоминаю, что вы пьёте.

Она взяла стакан и поставила обратно.

— Мне не нужно, чтобы вы запоминали, что я пью.

— Хорошо, — сказал он и ушёл.

Стакан остался стоять.

Через час она его выпила, потому что кофе остывал, а остывший кофе — это статья расходов, которую никто не согласует.

* * *

После заседания Пахомов догнал её в коридоре и говорил тихо, но так, что слышали все, кто шёл мимо:

— Корнеева, я тебя предупреждал.

— Вы предупреждали. Я услышала.

— Ты не услышала. — Он остановился. — Защита бюджета не состоялась. Метрополитен не получил лимиты. Эскалаторы не будут меняться в этом году. Поздравляю: ты честно посчитала и остановила модернизацию тридцати шести эскалаторов.

Аня стояла и смотрела на него.

— Николай Степанович, — сказала она, — а вы уверены, что они были бы модернизированы? По этой смете — тридцать два из тридцати шести получили бы новый корпус со старым приводом. Через два года они встали бы, и мы меняли бы их без конкурса. Вы понимаете, что такое «продление гарантийных обязательств»? Это контракт с единственным поставщиком. Навсегда.

Пахомов молчал.

— Я не остановила модернизацию, — сказала Аня. — Я остановила то, что модернизацией называлось.

Он отвернулся и ушёл, и в его походке было что-то, чего она раньше не замечала: он шёл быстро, как человек, который очень хочет оказаться за дверью.

* * *

Вечером она занималась тем, что казалось ей не работой, а медициной.

В архиве отдела лежали фотографии с планёрок. Их снимала секретарь — для отчёта, раз в месяц, — и складывала в папку «Мероприятия». Там были люди за столом, графики на экране, разрезанные ленточки, вручение грамот.

Аня открыла фотографию за четвёртое февраля.

Аверьянов сидел слева, положив левую руку на стол — та самая привычка, циферблат в сторону двери. Пальцы были видны: большой палец, широкий ноготь, и на нём продольная трещина от основания к краю.

Она открыла фотографию за четвёртое марта. Трещина.

За четвёртое апреля. Трещина.

За четвёртое мая. Трещина немного другая — как будто ноготь подрос.

За четвёртое июня. Трещина.

Двенадцать фотографий, двенадцать месяцев, одна и та же рука.

Значит, трещина была. Значит, память её не подвела. Значит, человек в коридоре был не он.

Она уже собиралась закрыть папку, когда на глаза попалась фотография, подписанная не как все.