Любовный метрополитен

— Стойте, — сказала она. — Лев Сергеевич.

Он обернулся.

— Вы сказали, у него было «ощущение». Аверьянов знал, кто его убьёт?

— Он знал, кто ему угрожает, — сказал Рощин. — Он говорил про человека, которого «держат в руках деньги, а не страх». Я спросил: это мужчина или женщина? Он засмеялся и сказал: «Лев, это неважно. Женщины в деньгах точнее».

Эскалатор поднимал его вверх, и его пальто становилось меньше и меньше.

В трубке Ремезов сказал:

— Я наверху. Не двигайтесь.

— Илья Андреевич, — сказала Аня, — вы всё слышали?

— Всё, — сказал он. — И я вам скажу, что мне это не нравится больше, чем всё остальное. Если он говорит правду, то кто-то в моём управлении вызвал двойника на три часа дня в понедельник — чтобы его встретить.

— И он не приехал, потому что испугался.

— Он не приехал, потому что он умнее меня, — сказал Ремезов.

* * *

Мать приехала в субботу и сразу начала мыть посуду.

— Мама, я сама.

— Сиди.

Она мыла посуду двадцать минут, а потом села напротив и сказала:

— Аня, я тебе скажу одну вещь, и ты не обижайся.

— Хорошо.

— Ты не больна.

Аня подняла на неё глаза.

— Мама, у меня диагноз.

— У тебя диагноз, — согласилась мать. — У меня давление. У твоего отца был диабет. Это не значит, что мы не люди.

Аня смотрела на неё.

— Мама, — сказала она. — Я не узнаю тебя в лицо.

— Ну и что?

— Как «ну и что»?

Мать пожала плечами.

— Аня. Ты меня не узнаёшь, потому что у меня лицо. — Она поправила фартук. — А ты меня узнаешь по борщу, по тому, как я вздыхаю, и по тому, что я всегда ставлю чашку на левый край стола. — Она помолчала. — Я тебе скажу: многие люди узнают своих мужей двадцать лет и всё равно ничего про них не знают.

Аня засмеялась и вытерла глаза.

— Мама.

— Что?

— Как так получилось, что ты у меня умная?

— Я всю жизнь работала в регистратуре, — сказала мать. — Я в день видела сто человек. И я тебе скажу: лиц я не помню вообще. Ни одного. — Она встала. — Зато я помню, кто кричит на детей, а кто платит за бахилы.

* * *

Вечером мать уехала, и Аня сидела одна.

Она достала тетрадь и записала:

«Мать говорит: она не помнит лиц. Ни одного. Она узнаёт людей по тому, как они платят за бахилы.

А я думала, что я одна такая.

Оказывается, так живут очень многие люди. Просто у них это не называется диагнозом».

Глава 8. Окно в движении

«Окно» — это когда поезда не ходят.

Слово официальное: в графике так и написано, «окно», и на это время снимают напряжение с контактного рельса, и пускают в тоннель людей, которые не машинисты.

Асланов согласился сразу.

— Только в ночь с четверга на пятницу, — сказал он по телефону. — И только со мной. И вы наденете то, что я скажу, а не то, в чём вы ходите на работу.

В четверг в двадцать три сорок Аня стояла у ворот депо, и Асланов выдал ей каску, куртку с отражающими полосами, сапоги на два размера больше и фонарь.

— Это для вас, — сказал он, отдавая ещё одну вещь: тонкую палку с крюком на конце. — Заземляющая штанга. Не трогайте её без меня. И запомните главное: если я сказал «стой» — вы стоите, как будто вас нет.

— А если я не услышу?

— Тогда я вас ударю, — сказал Асланов без всякой угрозы в голосе. — В тоннеле не спорят. В тоннеле слушаются.

Их было пятеро: Асланов, Аня, двое монтёров из службы электроснабжения и женщина из СЦБ с прибором, похожим на большой телефон.

Они спустились по служебной лестнице — не той, на которой умер Аверьянов, а в двухстах метрах дальше, у вентиляционной шахты, — и Аня впервые оказалась внизу.

Первое, что она почувствовала, был воздух.

Он был не холодный и не тёплый. Он был никакой: сухой, пыльный, с запахом металла и машинного масла, и в нём была своя тишина, которая не пустая, а плотная, как вата.

— Свет включат через минуту, — сказал Асланов. — Пока стойте.

Свет включили, и тоннель оказался не таким, каким она его представляла.

Он был тесный.

Круглый свод, облицованный чугунными тюбингами с рёбрами, как кастрюля, и от стены до стены — метров пять, не больше. Слева — путь: два рельса, между ними шпалы, а сбоку, на кронштейнах из фарфора, — третий рельс, контактный, в деревянном кожухе.

— Восемьсот двадцать пять вольт, — сказал Асланов, кивнув на него. — Сейчас снято. Но правило прежнее: пока начальник участка не принесёт вам подтверждение, что заземлено, вы на него не смотрите даже.

— Почему не смотреть?

— Потому что человек, который смотрит, — сказал он, — рано или поздно трогает.

Они пошли.

Аня шла по левой стороне, вдоль кабельных лотков, и Асланов шёл впереди, и его фонарь выхватывал из темноты то, чего она не ожидала увидеть: номера на стене, написанные краской; жестяные таблички «12+35»; связки проводов, прикрученных к потолку; в нишах — ящики с песком и огнетушители; а в одном месте — железную дверь с надписью «ВЫХОД» и стрелкой.

— Пикетаж, — сказал Асланов, перехватив её взгляд. — Метры от начала линии. Двенадцать километров тридцать пять метров. По нему машинист знает, где он, если связь пропала.

— А если связь пропала и пикетажа не видно?

— Тогда по шпалам, — сказал он. — Шпала — это шаг. Пятьсот шпал — примерно триста метров.

Они прошли ещё двести метров, и Аня поняла, что у неё в сапогах полно мелкой каменной пыли, а в голове — пусто и ясно.

— Тимур Ильдарович, — сказала она. — А почему поезда не ходят ночью?

— Ходят. От часа до пяти — окно. — Он светил вперёд. — Мы за ночь должны успеть то, что нельзя сделать днём: заменить изолятор, проверить рельсовую цепь, снять замеры, помыть облицовку. Всё, что требует, чтобы поезда не ездили.

— И если не успеете?

— Тогда окно продлевают, и утром первый поезд выходит позже, и у людей срывается утро. — Он помолчал. — Поэтому у нас всё по минутам.

СЦБ-шница остановилась и подняла прибор.

— Тимур Ильдарович, тут занятость на третьем участке. Ложная.

Асланов тотчас повернулся.

— Покажи.

Она показала: на её приборе горел красный.

— По графику третий участок свободен, — сказала она. — А рельсовая цепь показывает занятость.

— Что это значит? — спросила Аня.

— Это значит, что где-то в цепи проводимость, которой быть не должно, — сказал Асланов. — Или изоляция пробита, или кто-то поставил перемычку.

— Перемычку?

— Шунт. — Он смотрел на красный огонёк. — Кусок провода между рельсами. Тогда система думает, что на участке поезд. И красный свет горит.

Аня стояла и смотрела на красный огонёк, и в голове у неё что-то соединялось.

— И что тогда делает поезд?

— Поезд останавливается, — сказал Асланов.

— Всегда?

— Всегда. По правилам.

— А если машинист думает, что это ложная тревога?

Асланов медленно повернул голову.

— Тогда он едет, — сказал он. — На двадцать километров в час. И смотрит вперёд.

Они стояли втроём в тоннеле, и красный огонёк горел.

— Тимур Ильдарович, — сказала Аня. — В четверг четырнадцатого октября утром вы вели состав от «Северной» в депо. Вы стояли на «Театральной» минуту сорок. У вас был красный?

— Был жёлтый, — сказал он. — Я же вам говорил.

— А на подходе?

Асланов молчал.

— Тимур Ильдарович.

— Был красный, — сказал он тихо. — На подходе был красный, и я сбросил до двадцати, и через двести метров он стал жёлтым. Я записал в книжку «ложная занятость, участок три, вечером проверить». — Он смотрел на неё. — Я не проверил.

— Почему?

— Потому что днём у нас нашли Аверьянова, — сказал Асланов. — И всем стало не до рельсовых цепей.

* * *

Щитовая на «Театральной» была в конце служебного коридора, за железной дверью с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН».

Дверь была не заперта.

— Она всегда не заперта, — сказал Асланов, но голос у него был не совсем спокойный. — Тут не люди ходят, тут ходят те, у кого допуск.

Внутри было тесно и жарко. Щиты стояли в два ряда, и в них гудело, и на полу лежали резиновые коврики, а на стене висели диэлектрические перчатки, каска и длинная штанга.

Аня смотрела по сторонам и запоминала.

— Наряд-допуск, — сказала она. — Где они висят?

Асланов показал на стену у двери. Там висела папка на гвозде, и в папке лежали листы.

Аня сняла её и стала листать.

Наряды были одинаковые: бланк, фамилия, работы, время, подписи.

И на четвёртом листе она остановилась.

«Наряд-допуск № 217. Работы: проверка и ревизия щита ЩС-3, замена предохранителей. Производитель работ: Семёнов А.А. Допускающий: Ковалёв И.П. Время: 13.10, 02:00 — 04:30.»

— Тимур Ильдарович. — Аня повернула лист. — Кто такой Семёнов?

Асланов подошёл и посмотрел.

— Не знаю.

— В вашей службе есть Семёнов?

— У нас есть Семёнов, — сказал он медленно. — Александр. Он на пенсии с прошлого года.

— А это когда?

— Тринадцатое октября. — Асланов поднял глаза. — Ночь с двенадцатого на тринадцатое. За день до убийства.

Аня села на ящик, который стоял у стены.

— Значит, в ночь перед убийством кто-то работал в щитовой по наряду, выписанному на пенсионера, — сказала она. — У вас тут так можно?

— Так нельзя, — сказал Асланов. — Так невозможно.

— Но наряд есть.

— Наряд есть.

— И что он делал? «Замена предохранителей». — Аня прочитала ещё раз. — Это опасно?

— Это ерунда. Предохранитель — это копейки. — Асланов помолчал. — Но если в щите ЩС-3 заменить предохранитель на другой номинал, можно сделать так, что при перегрузке он не сгорит, а расплавится кабель. Или наоборот: сгорит раньше и выключит весь участок.

— То есть можно устроить отказ?

— Можно устроить отказ, — сказал Асланов.

Аня сидела и смотрела на щит, в котором гудело.

— Тимур Ильдарович, — сказала она. — А кто мог выписать наряд?

— Начальник участка. Или его заместитель. Или... — он остановился.

— Или?

— Или тот, у кого есть его электронная подпись, — сказал Асланов. — У нас наряды теперь в системе. Можно выписать из кабинета.

Аня достала телефон и набрала Ремезова.

— Илья Андреевич, у меня наряд-допуск. Тринадцатое октября, два ночи, щитовая «Театральной», производитель работ — пенсионер, который год как не работает. Подпись допускающего — Ковалёв.

— Ковалёв, — сказал Ремезов. — Начальник участка электроснабжения. Он живой?

— Не знаю. Я его видела в понедельник на селекторе.

— Хорошо. Снимайте копии. И уходите оттуда.

— Илья Андреевич, мы ещё не всё посмотрели.

— Аня. — Он помолчал. — Я вам скажу одну вещь, и вы её запомните. В любой системе есть журнал. Кто выписал наряд — есть в системе. Кто открыл дверь — есть в системе. Не надо искать убийцу в тоннеле. Надо открыть журнал.

— А если журнал чистят?

— Тогда его чистят с рабочего места, — сказал Ремезов. — А рабочее место — это человек.

* * *

Аня убрала телефон и обвела щитовую взглядом.

— Тимур Ильдарович, у Аверьянова был тут кабинет?

— В управлении.

— А здесь? В депо, в службе, где-нибудь?

Асланов смотрел на неё.

— Он иногда сидел в диспетчерской, — сказал он. — Когда ждал ночных. Там у него была папка. Он её с собой не носил, оставлял в шкафу.

— Диспетчерская далеко?

— Двести метров. По коридору.

Они вышли из щитовой, и Аня в первый раз поймала себя на том, что идёт по служебному коридору метрополитена спокойно — как по своему этажу.

Диспетчерская была маленькая, с окном в цех, с двумя столами, с графиком на стене и с шкафом, выкрашенным в серый цвет.

Шкаф был заперт.

— Ключ? — спросила Аня.

Асланов достал связку и стал подбирать.

— У меня от диспетчерской, — сказал он. — От шкафа нет. Но здесь замки одинаковые, их в семьдесят девятом ставили.

Он открыл шкаф на третьей попытке.

Внутри лежали: кружка с засохшей заваркой, тапки, две пачки сигарет, график ремонтов за прошлый год и папка.

Папка была толстая, с тесёмками, и на ней рукой Аверьянова было написано: «РО».

Аня развязала тесёмки.

Внутри было то, чего она не ждала: не документы, а таблицы. Листы в клетку, исписанные мелко, с колонками, с прочерками, с пометками на полях.

Она села на стул и стала читать.

Первая страница называлась «Сверка. 2024–2026».

Дальше шли строки:

«Эскалаторы "Театральная", 36 ед. Бюджет 300 000 000. Факт по актам на 01.10 — 71 400 000. Физически выполнено: 0. Комментарий: шефмонтаж без монтажа».

«Приводы, 4 ед. По дефектной ведомости — требуют замены. По моей сверке — заменены 2021 (акт 19-ШМ, 2 100 000 × 4). Комментарий: смотреть шильды».

«Субсидия театр — 120 000 000. Источник: бюджет развития. Комментарий: зачем?»

И на полях — синей ручкой, крупно: «СПРОСИТЬ ВЕЛИЧКО. ОНА ЗНАЕТ».

Аня подняла голову.

— Тимур Ильдарович, — сказала она. — Он всё знал.