Неизвестная сущность

Нина медленно моргнула. Свинцовая, нечеловеческая тяжесть в ее больших печальных глазах мгновенно погасла, отступив обратно в глубину спокойно сидящего на снегу черного пса; лицо девочки снова стало живым, чуть озябшим и по-детдомовски деловитым. Она поправила сползшую с плеча русую косу, перехватила поудобнее ручку портфеля и коротко бросила онемевшим дворянам:

— Пошли давай. Снег в ботинки набился, да и старик там совсем остыл.

Черный лабрадор бесшумно поднялся с наста и повел их по боковой аллее к главным чугунным воротам Всехсвятского кладбища, выходящим на Первомайскую улицу.

Старые кованые ворота погоста с ржавым, протяжным визгом приотворились, и странная процессия один за другим выступила из кладбищенского тумана прямо на раскисший, залитый химической жижей тротуар февральского Гороховска.

Под мертвенным, бьющим по глазам светом диодных фонарей, на фоне красного короба «Пятерочки», синего щита «Ozon» и ядовито-фиолетовой, сияющей во всю стену соседнего дома вывески «Wildberries» эти четверо не просто выглядели чужеродно — они казались ожившим, вырезанным из старой гравюры и советского букваря сновидением, по ошибке вклеенным в дешевую пластмассовую декорацию двадцать шестого года.

Впереди, спокойно помахивая тяжелым хвостом и чуть принюхиваясь к запаху солярки, шел крупный, холеный черный лабрадор. За ним, твердо печатая шаг кавалерийскими сапогами прямо по бурой соленой каше и не замечая летящих на суконные рейтузы грязных брызг, двигался высокий усатый человек с военной выправкой в помятом гвардейском кителе без погон. Следом, высоко вскинув голову с тяжелым узлом черных волос и брезгливо приподняв одной рукой подол слежавшегося темно-синего шелкового платья, чтобы не запачкать его в маслянистой жиже, ступала мертвенно-бледная дама в бархатной тальме на плечах. Замыкала шествие худенькая девочка с длинной русой косой, перевязанной полинялой лентой, в коричневом школьном платье с красным пионерским галстуком под расстегнутым байковым пальтецом и со старым портфелем в руке.

Ангелина Ивановна шла, едва сдерживая физическую, подступающую к самому горлу дурноту. Сто тридцать шесть лет назад она оставила Гороховск тихим, чинным уездным гнездом с деревянными мостками, запахом березового дыма из печных труб, колокольным звоном Всехсвятской церкви и усадебными липами. То, что открылось ее черным глазам теперь, казалось ей не будущим, а каким-то омерзительным, триумфальным шабашем взбунтовавшейся лакейской. Ее оскорбляло все: эти чудовищные, лишенные всякой архитектуры пластиковые сараи, раскрашенные в крикливые ярмарочные цвета; этот уродливый, безграмотный шрифт на щитах без единого твердого знака; эта вонючая, разъедающая подошвы химическая грязь под ногами; эти ряды тусклых, одинаковых, облепленных серой коркой железных повозок без лошадей, брошенных прямо на газонах у покосившихся заборов. Весь этот век смердел дешевкой, спешкой и плебейским бесстыдством.

Загорский держался на полшага правее нее. Лицо его было непроницаемо и сухо, рука с затянувшимся шрамом на виске больше не дрожала, но острый взгляд гвардейца с напряженным, холодным любопытством фиксировал каждую деталь незнакомой диспозиции: стеклянные глазки уличных камер слежения под козырьком супермаркета, провода в черной изоляции, гудящий трансформаторный ящик и слепящие фары пролетевшего по перекрестку грузовика.

До калитки релитовского пятистенка оставалось не больше тридцати шагов, когда из-за угла круглосуточного магазина, прямо из фиолетового пятна света от витрины «Wildberries», им навстречу вывалилась пьяная парочка.

Шли они, широко забирая по обледенелому тротуару и громко, на всю пустую улицу гогоча над чем-то в светящемся экране смартфона. Парень — мордастый, короткошеий, лет двадцати пяти, в расстегнутой на груди куцей болоньевой куртке, спортивных штанах с вытянутыми коленями и смятой полулитровой жестяной банкой дешевого пива в красной от холода пятерне. Под руку с ним, пошатываясь на толстых подошвах-платформах, висла девица с надутыми, блестящими от липкого блеска губами, укутанная с головы до пят в необъятный, пронзительно-розовый дутый пуховик, делавший ее похожей на поставленный вертикально стеганый тюфяк.

Завидев вышедшую из кладбищенских ворот процессию, парень в болоньевой куртке осекся на полуслове, притормозил, качнувшись на пятках, и с тупым, пьяным изумлением уставился на суконный мундир Загорского, бархатную тальму княжны и пионерский галстук девочки.

Несколько секунд он шумно сопел, переваривая увиденное, потом звонко сплюнул сквозь зубы прямо в соленую жижу под ноги корнету и толкнул свою спутницу локтем в розовый бок:

— Опа-на… Слышь, Ксюха, глянь! А это ещё что за клоуны с погоста вылезли?

Девица оторвалась от телефона, прищурила густо наклеенные ресницы и расплылась в ленивой, глумливой ухмылке, оглядывая с ног до головы измятый вековой шелк Ангелины Ивановны:

— Твою ж мать… Бомжи, наверное? Точно бомжи, со свалки тряпье старое напялили! — она взвизгнула от собственного остроумия и ткнула пальцем с длинным пластмассовым ногтем в лицо генеральской вдове: — Слышь, графиня облезлая, вы че, театр потеряли или с поминок не просохли?!

Тонкие ноздри Ангелины Ивановны побелели и хищно раздулись. Загорский мгновенно, одним слитным движением кавалериста и бретера подался вперед, его правая рука по старой памяти метнулась к левому бедру, где полагалось висеть эфесу шашки, а сама княжна, забыв и про смерть, и про двадцать шестой год, выпрямилась во весь свой высокий рост и сделала резкий шаг к наглецам, поднимая руку, чтобы одним словом или пощечиной смести эту пьяную чернь в придорожную канаву.

Но прежде чем ее шелковый подол коснулся грязного ботинка парня, снизу метнулась узкая детская рука в сером байковом рукаве. Маленькие, ледяные и твердые, как стальные пассатижи, пальцы Нины намертво перехватили тонкое запястье княжны и без малейшего усилия осадили ее назад.

Девочка с русой косой вышла на полшага вперед, остановившись ровно посередине между замершими дворянами и пьяной парочкой, опустила портфель к ноге и медленно подняла свое тонкое, бледное лицо к фиолетовому свету фонаря.

В ту же секунду с пространством на Первомайской улице произошло нечто неуловимое и страшное. Далекий гул мотора на шоссе, дребезжание холодильников за стеной магазина и капель с крыш вдруг разом стихли, словно на весь квартал сверху опустили невидимый стеклянный колпак, из-под которого выкачали воздух. Сырой февральский туман вокруг фонарного столба сгустился до плотности расплавленного свинца, давя на барабанные перепонки и грудные клетки.

Из-под длинных детских ресниц Нины на мордастого парня с пивной банкой и девицу в розовом пуховике-одеяле в упор посмотрела та самая безмолвная, нечеловеческая бездна. В этом взгляде не было ни злобы, ни угрозы — в нем было лишь абсолютное, ледяное равнодушие существа, которое смотрело на них так, как человек смотрит сквозь стекло микроскопа на копошащуюся в капле тухлой воды инфузорию, зная, что достаточно одного легкого движения мысли, чтобы вся их мелкая память, их имена и сама их белковая плоть перестали существовать.

— Идите уже своей дорогой, — тихо, почти ласково и совершенно ровно произнесла девочка.

Пьяная, наглая ухмылка не просто сошла с красного лица парня — его скулы свело такой первобытной, животной судорогой смертного ужаса, какая бывает у скотины на пороге бойни, когда в ноздри ударяет запах теплой крови. Сердце его заколотилось о ребра в бешеном, рваном ритме, дыхание перехватило, а пальцы правой руки разжались сами собой, лишенные всякой власти мозга.

Алюминиевая банка с глухим жестяным стуком ударилась об обледенелый асфальт и покатилась в колею, выбрасывая в черную соленую слякоть белую, шипящую струю пивной пены.

Девица в розовом пуховике подавилась собственным смехом, судорожно, с тонким заячьим взвизгом всхлипнула, вцепилась обеими руками с пластмассовыми ногтями в рукав своего кавалера, и в следующее мгновение оба они, не сговариваясь, не оглядываясь и не разбирая дороги, бросились прочь. Они бежали в полном, слепом беспамятстве: парень поскользнулся на раскатанном льду, рухнул на одно колено прямо в бурую жижу, вскочил, теряя шапку и подтягивая на бегу сползающую куртку, а девица, задыхаясь от беззвучного плача и путаясь в полах своего необъятного розового одеяла, неслась следом к спасительному перекрестку, подальше от кладбищенской стены и от стоявшего под фонарем ребенка с длинной косой.

Нина проводила их взглядом до угла, спокойно опустила ресницы, вновь возвращая себе облик обычной двенадцатилетней школьницы, отпустила запястье все еще тяжело дышащей Ангелины Ивановны и толкнула калитку дома номер четырнадцать, куда уже бесшумно свернул черный лабрадор.

Когда они один за другим поднялись по скрипучим тесовым ступеням крыльца, прошли через темные, заставленные пустыми бутылками сени и переступили порог кухни, густой, стоячий зной раскаленных чугунных регистров ударил им в лица после кладбищенской сырости, словно распахнутое жерло паровозной топки.

В этом плотном, сухом мареве запахи живичного скипидара, перегретой бурой эмали, разлитой по половицам теплой водки с кофе и тяжелый, сладковатый дух остывающего человеческого тела ощущались с удвоенной, почти осязаемой густотой. В углу за железным листом все так же ровно и сонно гудела синяя горелка котла АГВ, а термопара встретила вошедших сухим, четким металлическим щелчком.

Павел Александрович Релитов лежал на том же месте между рассохшимся буфетом и венским стулом, нелепо подвернув под грудь правую руку с кофейными бляшками печеночных пятен. Его небритая щека прижималась к липкой от пролитой бурды доске пола, а запрокинутое, заострившееся за этот час серое лицо с полуоткрытым ртом и подернутыми тусклой слюдяной пленкой глазами неподвижно смотрело вверх, на матовый стеклянный абажур.

Ангелина Ивановна, едва переступив порог и увидев в двух шагах от своих туфель мертвого старика в линялой фланелевой рубахе и стоптанных войлочных шлепанцах, резко остановилась. Ее узкие плечи под бархатной тальмой вздрогнули от гадливости; она быстро прижала тыльную сторону ладони к губам и отвернулась к бревенчатому простенку, глядя в темное, запотевшее по нижнему краю окно. Загорский же посмотрел на покойника сверху вниз совершенно спокойно, с холодным, привычным равнодушием военного человека, видевшего смерть и в поле, и в собственном зеркале; он лишь аккуратно обошел рассыпанные по полу крупные осколки граненого стакана, чтобы не хрустнуть ими под каблуком сапога.

Нина поставила свой школьный портфель на табурет у двери, расстегнула пуговицы казенного байкового пальтеца и по-хозяйски, без малейшей детской робости или брезгливости оглядела кухню. Подойдя к клеенчатому столу, где рядом с эскизом вывески «Автозапчасти» лежала бесплатная предвыборная газета, она двумя пальцами сбросила с бумажного листа на клеенку сухой, скрученный селедочный хвост, сложила газету вдвое, опустилась на корточки возле тела и аккуратно, точно поправляя одеяло в интернатской спальне, накрыла печатным листом с улыбающимися кандидатскими физиономиями серое лицо старого художника.

От проходившей в полувершке над полом толстой чугунной трубы отопления поднимался сильный, непрерывный ток сухого раскаленного воздуха. Легкий газетный угол тотчас затрепетал, вздулся парусом и пополз в сторону, снова обнажая небритый подбородок и сизую губу покойника.

Девочка недовольно цокнула языком, протянула руку к плинтусу, подняла второй, уцелевший при падении и откатившийся к стене чистый граненый стакан, деловито обтерла его донышко о полу своего пальтеца и поставила стакан прямо поверх газеты, ровно посередине остывшего стариковского лба, надежно придавив бумагу, как тяжелым конторским пресс-папье.

Поднявшись с колен, она указала подбородком на узкую филенчатую дверь за полинялой ситцевой занавеской в глубине кухни, откуда тянуло сырой побелкой, горячей ржавчиной и хозяйственным мылом:

— Там ванная и колонка газовая. Идите мыться по очереди, сперва тётенька, потом вы, дяденька. Смыть с себя всю землю и пыль дочиста, чтобы и духу кладбищенского не осталось. Живо, у нас времени в обрез.

Мылись долго, жадно и молча. За тонкой дощатой дверью с надсадным гулом вспыхнула старая газовая колонка, и в глубокую, с отбитой до черного чугуна эмалью у слива ванну с грохотом обрушилась тугая, пахнущая горячим железом и хлоркой струя крутого кипятка, мгновенно наполняя тесную каморку густыми клубами белого пара.

Для всех троих — и для княжны, сдиравшей с мраморной кожи сухую столетнюю паутину склепа, и для корнета, смывавшего с плеч и груди вековую сырость кембрийской глины, и для девочки, расплетавшей под горячей струей свою длинную, пахнущую могильным погребом русую косу, — эта простая, обжигающая до красноты вода была потрясением почти невыносимым. Плоть, которую полчаса назад выдернули из ледяного небытия и собрали заново по крупицам, под ударами кипятка окончательно просыпалась от векового оцепенения: капилляры расширялись, кожа жадно пила влагу и тепло, мышцы наливались живой, упругой усталостью, а в ушах ровно и мощно шумела разогнанная по жилам горячая кровь.

Но острее и глубже всех это грубое таинство материи переживал Тот, кто спокойно лежал сейчас на кухонном половике у нижней трубы, полуприкрыв тяжелые собачьи веки и незримо присутствуя в каждом из трех нервных узлов своего контура. Через их обновленные рецепторы он с тихим, сосредоточенным упоением впитывал тяжесть горячих водяных струй, шершавое прикосновение серого вафельного полотенца, запах дешевого земляничного мыла и влажный пар, оседающий на известковой стене. Это была подлинная, не подделанная никакими вычислениями жизнь в самом ее первичном, бесхитростном и прекрасном веществе.

Старая одежда ушедших столетий, сброшенная ими на деревянную решетку у края ванны — плотный гвардейский китель образца Александра Третьего с суконными рейтузами и сапогами, слежавшееся темно-синее шелковое платье с бархатной тальмой, коричневое советское форменное платьице с алым пионерским галстуком, серое байковое пальто и потертый портфель у двери, — не осталась лежать уликой в доме. Как только надобность в прежней оболочке отпала и поддерживавшая ее структура воли была снята, ветхая ткань девятнадцатого и двадцатого веков беззвучно, без дыма и огня, осела сама в себя, превратившись в тончайшую, невесомую серую пыль, которую тут же подхватило сквозняком и без следа утянуло в вентиляционную отдушину под потолком.

В смежной горнице, на продавленном плюшевом диване, их уже дожидалась иная, сегодняшняя экипировка — простая, ношеная, не способная вызвать ни одного лишнего вопроса у самого придирчивого взгляда, собранная из старого хозяйского гардероба и перекроенная из окружающей материи с той же бесшумной точностью, с какой недавно сходилась их собственная плоть.

Загорский, насухо растерев широкую грудь и пригладив влажные русые усы перед мутным зеркалом, надел чистую, пахнущую хозяйственным мылом и сухим шкафом просторную клетчатую фланелевую рубаху покойного Релитова, темные суконные брюки и тяжелый, крупной домашней вязки серый шерстяной кардиган с глубокими карманами и деревянными пуговицами. Сюртука и погон больше не было, но столетняя гвардейская кость брала свое: даже в этом стариковском мешковатом трикотаже отставной корнет держал спину так прямо, а голову с круглым белым шрамом у правого виска нес с такой сухой, надменной военной осанкой, словно стоял в парадном строю на Дворцовой площади.

Ангелина Ивановна вышла из горницы в глухом, закрытом под самое горло темно-синем трикотажном платье ниже колен и плотных черных чулках, кутая зябнущие плечи в широкий темный шерстяной платок. Влажные черные волосы она снова туго и гладко уложила на затылке; на ее белом, без единой кровинки лице с поджатыми губами застыло выражение ледяной, неприступной брезгливости человека, вынужденного ехать в общем вагоне третьего класса, но не намеренного ронять свое достоинство ни перед кем.

Нина же влезла в простые, чуть подвернутые снизу синие джинсы и великоватый ей в плечах мягкий серый шерстяной свитер с высокой горловиной. Встав у притолоки, девочка быстрыми, привычными движениями тонких пальцев переплела свои густые, влажные после мытья темно-русые волосы обратно в длинную аккуратную девичью косу, перехватила кончик тонкой черной резинкой и перебросила ее за спину.

Когда все трое снова собрались в жаркой кухне, на краю клеенчатого стола, прямо возле придавленного утюгом ватмана с недописанным словом «АВТОЗАПЧАСТИ», аккуратным, выверенным по линейке веером лежали три темно-красные книжечки в тисненых обложках с золочеными двуглавыми орлами.

Загорский подошел к столу и взял верхний документ. От плотной государственной бумаги с водяными знаками, от бордового форзаца и тугой ламинированной страницы еще едва заметно тянуло свежей типографской краской и казенным переплетным клеем. С цветной фотографии в левом углу на корнета смотрело его собственное скуластое, породистое лицо со строгим прищуром, русыми усами и краем шрама у виска. Четкий шрифт удостоверял: «Релитов Алексей Павлович, 1988 года рождения. Место жительства: г. Ростов-на-Дону…» В графе семейного положения стоял свежий фиолетовый штамп о браке с гражданкой Мещерской Ангелиной Ивановной, чей паспорт лежал вторым, а третья книжечка со свидетельством об опеке значилась за четырнадцатилетней Ермолаевой Ниной.

Корнет медленно закрыл документ, положил его в карман серого кардигана на груди и перевел взгляд на девочку, которая уже сидела на табурете у подоконника, спокойно болтая ногами в толстых шерстяных носках.

— На буфете, возле хлебницы, лежит черная трубка с кнопками, — не глядя на него, ровным голосом сказала Нина. — Возьми ее, нажми подряд единицу, единицу, двойку и зеленую клавишу внизу. Когда ответит дежурная, назовешь адрес: Первомайская, четырнадцать. Скажешь, что приехали под утро из Ростова-на-Дону навестить отца, открыли дверь своим ключом, а он на полу в кухне без дыхания. Говори спокойно, без лишних слов.

Загорский молча кивнул, подошел к буфету и взял в ладонь старый, засаленный по бокам и обмотанный у крышки аккумулятора синей изолентой кнопочный мобильный телефон Павла Александровича. Пластмассовая коробочка с тусклым зеленоватым экранчиком показалась пальцам офицера девятнадцатого века невесомой и странной, но память, вложенная в него вместе с новыми бумагами, безошибочно подсказала движение. Он нажал три цифры, поднес аппарат к уху и, услышав в мембране длинный гудок, а следом — сонный, казенный женский голос диспетчера единой службы спасения, невольно еще сильнее выпрямил спину.

Он заговорил — и в душной, пропахшей скипидаром и водкой кухне уездного Гороховска снова зазвучала та самая безупречная, сухая, чеканная речь столичного гвардейского офицера и петербургского дворянина восемьдесят девяностого года, в которой каждое окончание выговаривалось с кристальной старорежимной чистотой, а в интонациях не было и тени южной, раскатистой ростовской скороговорки или манер современного областного чиновника:

— Милостивая государыня… прошу прощения, дежурный. Вас беспокоит Релитов Алексей Павлович. Город Гороховск, улица Первомайская, дом номер четырнадцать. Имею несчастье сообщить, что здесь скоропостижно скончался мой батюшка… мой отец, Релитов Павел Александрович, семидесяти лет от роду. Обнаружен нами на полу кухни без малейших признаков дыхания, по всей видимости — апоплексический удар или разрыв сердца. Будьте столь любезны распорядиться о высылке по указанному адресу наряда полиции и кареты скорой медицинской помощи для освидетельствования тела. Прибыли с супругой из Ростова-на-Дону полчаса назад, ожидаем представителей власти на месте. Благодарю вас.

Загорский нажал красную кнопку отбоя, аккуратно положил телефонный аппарат обратно на край буфета рядом с жестяной хлебницей и, повернувшись к столу, медленно опустился на тот самый венский стул с гнутой спинкой и серым полотенцем, перед которым покойный хозяин дома тридцать семь лет кряду вымаливал прощение у пустоты.

Ангелина Ивановна, не говоря ни слова и стараясь даже краем темного платья не коснуться накрытого газетой тела на полу, прошла к противоположной стороне стола и села на деревянную лавку у бревенчатой стены, сложив узкие бледные кисти на коленях и устремив невидящий взгляд черных глаз поверх ватмана с вывеской «Автозапчасти».

До прибытия казенных людей оставалось не больше десяти минут.

В кухне повисла густая, почти осязаемая предрассветная тишина. Было слышно, как за темным, слезящимся по углам стеклом окна с крыши в наст редко и тяжело падают капли февральской оттепели, как в железном нутре котла АГВ ровно, с сонной неутомимостью шумит синее газовое пламя и как раз в несколько минут сухо и звонко щелкает термопара. На полу, в двух шагах от их ног, под листом бесплатной предвыборной газеты, придавленной ко лбу граненым стаканом, окончательно остывал старый художник, а у раскаленной чугунной трубы, положив тяжелую морду на лапы, неподвижно лежал черный пес.

Загорский посидел с минуту, глядя на свои крупные, вернувшие живую тяжесть руки на клеенке с облезлыми подсолнухами, а затем его взгляд скользнул к краю стола, где возле горстки луковой шелухи лежала вторая, початая с вечера желтая пачка «Camel 1913 Original» с черным штампом на донышке: «210 руб., ООО „Петро“» — и деревянный коробок спичек с обгорелым серным боком.

Корнет медленно протянул руку, взял пачку и вытянул из нее сигарету с желтым пробковым фильтром. Папирос Богданова или Лаферма здесь не было, но пальцы старого курильщика мгновенно узнали плотную набивку сухого табачного листа. Он неспешно размял бумажный цилиндрик между большим и указательным пальцами, зажал сигарету в углу рта под русым усом, с коротким сухим треском чиркнул спичкой о коробок и, прикрыв огонек ладонью по давней полковой привычке, глубоко, до самого дна легких затянулся.

Сухой, едкий, с тяжелым запахом жженой селитрованной бумаги и дешевой химической горечью дым обжег отвыкшую за сто тридцать шесть лет могильного холода грудь, резко осел на пересохшей гортани и заставил кровь толкнуться в запястьях быстрее. Загорский едва заметно поморщился от этого пустого, ненастоящего табачного привкуса, прикрыл на секунду глаза, медленно выпустил через ноздри тонкую сизую струю к закопченному потолку кухни, а затем, не произнося ни слова и не поднимая взгляда, двумя пальцами пододвинул желтую пачку с верблюдом и коробок спичек по липкой клеенке через весь стол — прямо к белым рукам Ангелины Ивановны.

Генеральская вдова не шевельнулась. Ее спина под темным шерстяным платком оставалась все такой же прямой и каменно-неприступной. Несколько долгих секунд она смотрела сверху вниз на дешевую картонную коробочку, потом медленно подняла свои огромные черные глаза на лицо человека, который сто тридцать шесть лет назад задушил ее шелковым шнуром в собственной спальне, а теперь сидел напротив в чужой стариковской кофте и молча предлагал ей табак над чужим мертвецом.

В ее взгляде по-прежнему стояла бездонная, неугасимая ненависть — но сквозь эту ненависть вдруг проступила общая, непосильная для одинокого разума тяжесть возвращенного бытия и ледяной холод того склепа, откуда их обоих только что выдернули.

Узкая, мраморно-белая кисть княжны Мещерской медленно разжалась на коленях и легла на клеенку. Тонкими, чуть вздрагивающими пальцами она вытянула из пачки сигарету, неумело, по-дамски поднесла ее к губам и чуть наклонила голову вперед, к живому желтому язычку спички, которую, приподнявшись со стула, молча и почтительно поднес ей через стол корнет.

Она втянула в себя воздух — и едкий, сухой дым жженой селитры и прессованной бумажной трухи разом ударил по гортани, хранившей мышечную память удавки. Ангелина Ивановна дернулась, зажмурилась и глухо, надрывно закашлялась, прижав ладонь к шее; на ресницах выступили злые слезы. Загорский не отвел взгляда, ожидая, что она отшвырнет окурок на пол.

Но княжна не бросила ее. Справившись со спазмом в перехваченном горле и глотнув жаркого кухонного воздуха, она с каким-то мрачным, отчаянным, чисто русским аристократическим упрямством снова поднесла тлеющий огонек к бледным губам и сделала вторую, глубокую затяжку — чувствуя, как эта грубая, обжигающая горечь дешевого табака выжигает из ее груди вековую известковую пыль саркофага и подтверждает, что она дышит.

И в ту же минуту сбоку, со стороны окна, через угол стола совершенно буднично, без всякого спроса и церемоний протянулась тонкая детская рука в великоватом рукаве серого свитера.