Неизвестная сущность

И тогда в этой мертвой тишине со стороны окна раздался тихий, надтреснутый детский голос.

Нина медленно подняла голову от колен. Ее показная детдомовская злость, которой она только что отбивалась от жалости княжны, исчезла без следа. Она смотрела на сидящего посреди кухни черного лабрадора широко раскрытыми, полными слез и последней, отчаянной надежды серыми глазами — той самой тайной надежды, с которой каждый интернатский ребенок семидесятых годов по ночам под казенным байковым одеялом придумывал себе погибших летчиков-отцов и ищущих его матерей.

— Собака… — совсем тихо, одними пересохшими губами прошептала девочка, и ее пальцы вцепились в край великоватого серого свитера. — А про моих… ты тоже всё знаешь? Скажи мне правду. У меня ведь были папа с мамой? Мне воспитательница в третьем классе говорила, что они геологами на Севере пропали… Они ведь меня искали потом, когда меня у трансформатора убило? Мама плакала?

Черный пес повернул к ней тяжелую лобастую голову. В его древнем сознании не было ни жестокости, ни желания сделать ребенку больно — но не было и лжи, которой люди привыкли загораживаться от реальности.

— Твой отец, слесарь лесопилки Степан Мелких, никогда не был на Севере, — ровно, спокойно и сухо ответил голос из собачьей груди. — Он получил восемь лет лагерей за грабеж склада и умер от туберкулеза в тюремной больнице под Вологдой в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, когда тебе было четыре года. Он не знал, как тебя зовут.

Нина мелко вздрогнула, ее губы скривились, но она не отвела взгляда.

— А твоя мать, Зинаида Ермолаева, родила тебя в шестнадцать лет от случайной пьянки за танцплощадкой, — без единой паузы продолжил пес. — Твои дед и бабка, чтобы не позориться перед соседями по бараку, не пустили ее с тобой на порог и в тот же месяц сдали тебя в городской дом малютки под расписку об отказе. Твоя мать ни разу не приходила к воротам восьмого интерната и не знала, что в ноябре семьдесят шестого года тебя убило током за трансформаторной будкой. Она пережила тебя ровно на два года и умерла в декабре тысяча девятьсот семьдесят восьмого, в двадцать восемь лет, от отравления техническим спиртом.

И прежде чем девочка успела зажмуриться, в ее сознание — коротко, четко, как документальный фотоснимок со вспышкой, — легло то, что было на самом деле: промерзший по углам деревянный барак на окраине Гороховска у торфоразработок, тусклая лампочка без абажура на скрученном проводе, заблеванный угол с железной панцирной кроватью без простыни и на полосатом, прожженном папиросами ватном матрасе — скрюченное, отекшее, синюшное тело молодой еще женщины с ввалившимися щеками, мертвыми пальцами сжимающей горлышко пустой зеленой бутылки из-под политуры.

Нина не закричала. Она только коротко, беззвучно икнула, будто ее ударили кулаком под дых, и по ее бледным, впалым щекам поверх выбившихся у висков русых прядок медленно, крупными каплями покатились совершенно беззащитные детские слезы.

Загорский у буфета с огромным трудом, цепляясь пальцами за край клеенчатого стола, поднялся с колен и тяжело опустился на венский стул. Лицо его было серым, усы обвисли, но он заставил себя поднять глаза на неподвижного черного пса.

— Зачем?.. — хрипло, едва ворочая распухшим от табачной горечи языком, спросил корнет. — Если тебе все равно, кого поднимать из глины… если для твоей защиты нужны просто три мертвых тела за стеной… почему ты выбрал эту грязь? Почему поднял нас — шулера, развратницу и брошенную сиротку? Мало ли в русской земле лежит людей чести, настоящих офицеров, героев, праведников… Поднял бы какого-нибудь генерала двенадцатого года или, не знаю, поручика Лермонтова… — Загорский криво, болезненно дернул щекой. — Хотя Лермонтова, положим, на улице бы узнали по портретам… Но почему именно мы?!

Люцифер смотрел на него спокойно, и в разрезе его черных собачьих век снова проступила та самая тонкая, вековая, едва уловимая складка надмирной иронии.

— Потому что тех, о ком ты говоришь, в земле давно нет, корнет, — негромко ответил пес. — Когда человек проживает свою жизнь до дна, платит по счетам и умирает в мире с собой, его сознание не задерживается в гнилой глине под гранитным камнем. Оно уходит дальше, за пределы этой плотности, и вытащить его обратно в мясную оболочку не может никто — там остается только пустая известковая кость.

Пес перевел взгляд с Загорского на согнувшуюся Ангелину Ивановну и на плачущую без звука девочку у окна:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Замолчите, Ангелина. Ни слова, прошу вас».

2

«Не командуйте мной, убийца! Я не в силах дышать этим кабацким воздухом рядом с трупом!»