Убийства хорошего тона

Она посмотрела на Валентайна.

— Вы тоже не любите снег?

— До сегодняшнего утра я относился к нему нейтрально.

Эстер опустила лицо к чашке.

Офелия решила его простить и продолжила. Незадолго до ухода Лайонелу принесли записку. Посыльным был мальчишка, которого она прежде не видела. Розен прочёл письмо, перечитал, после чего совершенно перестал интересоваться вином, снегом и её поэзией.

— То есть положение было серьёзным, — заметил Валентайн.

На этот раз даже Офелия улыбнулась.

— Очень.

Она хорошо запомнила единственную фразу. Лайонел посмотрел на записку и сказал:

— «Какой же он всё-таки идиот».

На вопрос, кого имеет в виду, ответил только: «Мальчик», взял пальто и ушёл.

Мириам и Эстер переглянулись.

Быстро, почти незаметно.

Валентайн поставил локоть на подлокотник.

— Вы знаете, о ком речь.

Мириам вздохнула.

— Скорее предполагаю. Лайонел знаком с Эдмундом Блэквудом.

Вот теперь вчерашняя приманка окончательно соединилась с сегодняшним исчезновением.

Молодой Блэквуд несколько месяцев назад написал Розену после выхода сборника стихов. Тот почему-то ответил. Переписка превратилась в знакомство; Лайонел несколько раз ездил в поместье и однажды привёз Эдмунда к тётушкам обедать.

— Эту небольшую подробность вчера вы сочли несущественной?

— Вчера я обещала вам сведения сегодня.

— У вас поразительно разработанная система рассрочки правды.

— Иначе вы бы не приехали.

Возразить на это было неприятно именно потому, что она была права.

Офелия тем временем смотрела куда-то поверх их голов, словно наконец обнаружила закономерность, доступную только людям, мысленно живущим среди фьордов.

— Это был Блэквуд.

— В записке? — спросила Мириам.

— Лайонел называл его мальчиком.

— Эдмунду скоро восемнадцать.

— Для Лайонела все, кого он пытается спасать, быстро становятся детьми, идиотами или обоими сразу.

Это уже звучало полезнее её обычной скандинавской мистики.

Мириам принесла из бюро тонкую папку. В ней были копии нескольких счетов и долговых обязательств Блэквуда. Суммы для почти несовершеннолетнего наследника выглядели достаточно неприятно, а обстоятельства их появления — ещё хуже. Часть дел поместья до его совершеннолетия вёл дядя, сэр Реджинальд, и Лайонел в последние месяцы всё чаще пытался понять, почему долги племянника растут быстрее его собственных расходов.

Иногда Розен давал Эдмунду деньги.

Судя по лицам тётушек, семейные обсуждения этой благотворительности проходили громко.

— Он действительно настолько привязан к мальчику? — спросил Валентайн, перелистывая бумаги.

Мириам пожала плечом.

— Они друзья. Лайонел его жалеет, хотя слово это при нём лучше не употреблять. У обоих рано умерли родители. Возможно, этого хватило.

Офелия у окна тихо произнесла:

— Сначала он смеялся над его долгами. Потом перестал.

Валентайн поднял голову.

— Почему?

Она задумалась. На мгновение в её лице исчезло всё странное — и выдуманный Север, и равнодушие, и привычка говорить так, будто половина собеседников давно умерла в саге.

— Потому что дело стало не в деньгах. Лайонел однажды сказал: если с Эдмундом случится ещё один несчастный случай, он сам убьёт его дядю.

Мириам резко повернулась.

— И ты молчала?

— Он ежедневно обещает кого-нибудь убить. Обычно по литературным причинам.

Валентайн едва удержался от улыбки.

— Но это вы запомнили.

— Он сказал иначе.

— Как?

Офелия чуть нахмурилась.

— Без удовольствия.

Этого оказалось достаточно.

Мириам объяснила остальное уже без шуток. Лайонел подозревал, что сэр Реджинальд постепенно загоняет племянника в долги и готовит положение, при котором тот либо отдаст часть земли, либо подпишет документы, не особенно понимая последствия. В центре всей истории постоянно возникал старый яблоневый сад — хозяйство почти заброшенное, но далеко не бесполезное. Что именно хотел получить дядя и почему Лайонел вдруг заговорил о несчастных случаях, тётушки не знали.

Зато теперь Валентайн понимал, почему его так старательно заманивали сюда именно Блэквудом.

Он закрыл папку.

— Я хочу посмотреть комнаты Лайонела.

— Полиция уже смотрела, — напомнила Мириам.

— Я видел «работу» полиции последние два дня.

Она взяла ключ.

Офелия проводила его взглядом и, когда он уже направился к двери, попросила:

— Если найдёте его, не говорите, что я переживала.

Валентайн обернулся.

— Потому что?

— Он станет невыносимо доволен собой.

— По вашим рассказам, это состояние у него хроническое.

На её простоватом лице вдруг появилась совсем другая улыбка — тёплая и почти красивая.

— Думаю, вы поладите.

— Исключено.

Бернард последовал за ним в коридор.

— Несомненно, милорд.

Валентайн даже не повернул головы.

— Я уже начинаю сожалеть, что Север не является географическим понятием. Иначе мисс Морланд можно было бы туда отправить.

Позади послышался голос Офелии:

— Он всё равно вас найдёт.

Валентайн остановился на первой ступени лестницы и медленно посмотрел назад.

Офелия совершенно серьёзно допивала чай.

Бернард выдержал около трёх секунд.

— Состояние духа, милорд.

— Я вас ненавижу.

Они поднялись на второй этаж. Мириам уже ждала у двери комнаты племянника и, едва они подошли, повернула ключ в замке.

Валентайну хватило нескольких секунд внутри, чтобы понять: полиция искала здесь прежде всего яд и потому смотрела не туда.

Его интересовал сам Лайонел — точнее, то, что человек оставил после себя, когда исчез.

Кабинет был просторный, тёплый и настолько забит вещами, будто здесь недавно произошло очень образованное ограбление. Книги занимали шкафы, стол, подоконник и часть пола; одна торчала между диванной подушкой и стеной. На кресле висел превосходный бархатный сюртук, из-под него выглядывал женский шарф, сверху лежал неоплаченный счёт от портного. У камина сохли два ботинка, не составлявшие пару. На полке соседствовали китайская курильница, веточка белладонны, сломанные часы и серебряный портсигар с чужими инициалами.

Валентайн оглядел всё это.

— Полагаю, полиция ничего не трогала?

— Почти ничего. Это обычное состояние.

Бернард поднял с письменного стола кружевную перчатку.

Происхождение перчатки оказалось загадкой даже для Мириам

Эстер, заглянувшая через плечо сестры, предположила:

— Может быть его.

Бернард очень аккуратно положил перчатку обратно.

Валентайн решил, что некоторые вопросы лучше оставлять потомкам.

Розен отсутствовал, но успел распределиться по ней так основательно, что отсутствие тела почти не ощущалось. Несколько собственных портретов стояли на полке, зато над письменным столом висела маленькая гравюра с повешенным — подарок издателя. Поля книг были исписаны размашисто, умно и местами непристойно. В трактате о нравственности целая страница оказалась перечёркнута и снабжена единственным комментарием:

Нет.

— По крайней мере один преданный почитатель у него точно есть.

— Лайонел?

— Лайонел.

Бернард уже стоял возле шкафа с ядами.

На фоне остальной комнаты тот выглядел даже респектабельно: тёмное дерево, стекло, латунный замок, внутри — ровные ряды пузырьков и коробочек.

— Всё действительно опасное он хотя бы хранит аккуратно.

— У Лайонела своеобразные представления о приоритетах.

Замок полиция вскрыла раньше них.

Между двумя флаконами зияло пустое место. Под ним рукой хозяина было выведено: Aconitum napellus.

Бернард нашёл каталог.

Четыре унции. Куплена в феврале прошлого года.

— Щедро для литературного интереса, — заметил Валентайн.

— Возможно, собирался написать длинное стихотворение.

— После мисс Морланд не произносите при мне этих слов.

Из коридора немедленно отозвалась Офелия:

— У скальдов были песни по четыре тысячи строк.

Валентайн на секунду прикрыл глаза.

— Она слышит через стены?

— Север обостряет чувства, милорд.

— Бернард.

— Молчу.

Полицейский обыск узнавался по нескольким подозрительно ровным стопкам среди природного хаоса. Валентайн прошёлся по комнате, отмечая пустые места и следы исчезнувших вещей.

Дорожный сундук под окном был закрыт. Хорошее пальто висело в шкафу. Рубашки оставались на полке, возле двери — та самая трость с серебряным набалдашником. В спальне на туалетном столике лежали бритва, духи, щётки для волос, открытая коробочка с запонками.

Человек, решивший внезапно покинуть Англию, оставил дома практически всё, чем ежедневно превращал себя в Лайонела Розена.

Валентайн взял золотую запонку с маленьким гранатом.

Эстер посмотрела мельком.

— Вторую можете не искать. У Лайонела парные вещи долго не живут.

На кровати лежала раскрытая книга, между страницами которой торчал сложенный вдвое лист. Бернард вынул его и пробежал глазами.

Письмо было от женщины, и к последним строкам заметно теряло терпение: автор клялась больше никогда не видеть «этого бесстыдного, бесчувственного животного». Датировано оно было позавчерашним числом.

На обороте рукой Лайонела значилось:

В четверг в восемь.

— Предусмотрительно, — заметил Бернард.

— Возможно, он записал время, с которого намерен больше с ней не встречаться.

— Тогда особенно предусмотрительно.

Внизу хлопнула дверь.

Через несколько секунд на лестнице послышались быстрые шаги и два голоса, один из которых — мужской — безуспешно пытался звучать тише второго.

Мириам поморщилась.

— Именно сейчас?

— Судя по интонации, — сейчас.

Женщина вошла без приглашения.

Ей было около тридцати пяти, и её красота давно уже не зависела от удачного освещения или случая. Селеста Бёрн прекрасно знала, когда задержаться в дверях, как повернуть голову и почему иногда стоит снимать перчатку чуть медленнее, чем требуется. Тёмные волосы были уложены низко и гладко, зелёное платье сидело безупречно.

Она вошла неторопливо, оглядела комнату и сразу дала понять, что явилась за своим. Чужая трагедия могла оказаться досадным обстоятельством, но причиной менять планы — едва ли.

Следом вошёл высокий темноволосый мужчина в полицейском пальто.

Бернард узнал его первым.

— Детектив-сержант Мерсер.

Сержант остановился на пороге чуть дольше, чем требовалось.

— Бернард.

— Рад видеть, что обстоятельства снова располагают к знакомству.

Селеста уже смотрела мимо них, в глубину комнаты.

— Где тетрадь?

Мириам выдохнула через нос.

— Доброе утро, мисс Бёрн.

— Доброе. Где тетрадь?

О том, что Лайонел пропал, она знала: Александр успел рассказать. При собственном имени сержант едва заметно сжал челюсть, и этого Валентайну оказалось достаточно.

— Полиция теперь доставляет новости вместе с дамами?

— Мисс Бёрн располагает сведениями, имеющими отношение к делу, — ответил Мерсер.

— Я располагаю ключом, — уточнила Селеста.

Она открыла сумочку и положила ключ на ладонь.

Мерсер посмотрел сначала на него, потом на неё.

— Вы не говорили, что он у вас есть.

— Ты не спрашивал.

Валентайн покосился на Бернарда. Тот как раз счёл содержимое шкафа с ядами достойным самого пристального изучения.

Мириам же на ключ даже не взглянула. Похоже, для неё новостью он не был.

Тетрадь понадобилась Селесте из-за песен: в четверг репетиция. Если Лайонел жив, потом накричит. Если мёртв — тем более не помешает.

— У вас очень практичные отношения со смертью.

Только теперь она внимательно посмотрела на Валентайна: волосы, седая прядь, серьга, лицо.

— Вы Эштон.

— А вы наблюдательны.

— Лайонел описывал вас хуже.

— Мы не были лично знакомы.

— Ему это никогда не мешало.

Вот это уже было любопытно.

Селеста подошла к низкому книжному шкафу, без колебаний вынула третий том какого-то французского поэта и нажала пальцем на край панели за ним. Дерево тихо подалось; за книгами обнаружилась узкая ниша, в которой лежали две тетради.

Мерсер проследил за её движениями с таким вниманием, что Валентайну почти стало жаль его заранее.

— Откуда вы знаете про тайник?

Селеста достала верхнюю тетрадь и только тогда взглянула на него.

— Александр.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Именно поэтому и назвала твоё имя.

Валентайн счёл окно внезапно заслуживающим внимания. Рядом Бернард кашлянул в кулак.

Мерсер перевёл взгляд на него.

— Что?

— Ничего, сэр. Пыль.

— В закрытом шкафу?

— Особенно коварная разновидность.

Селеста тем временем уже листала тетрадь. Сначала быстро, привычно отбрасывая страницу за страницей, потом всё медленнее. Наконец пальцы замерли на одном развороте.

— Чёрт.

Мириам подошла ближе.

У самого сгиба оставалась узкая полоска бумаги: одну страницу вырвали почти вплотную к нитке. Селеста нахмурилась. Вчера утром лист ещё был на месте — там начинался второй куплет одной из песен, и Лайонел обещал переделать последнюю строку.

— А кроме песни?

Она пожала плечами.

— Не помню. Он пишет где придётся. Иногда на полях собственных стихов, иногда поверх счетов, однажды закончил строфу на приглашении к человеку, которого терпеть не мог.

Бернард взял тетрадь и подошёл с ней к окну. На остатке страницы у переплёта сохранились несколько чернильных штрихов.

— Здесь было что-то ещё, милорд.

Валентайн склонился над тетрадью. От слова уцелел только конец:

wood.

Селеста тоже посмотрела.

— Это из песни?

— Очень надеюсь, что нет. Поэзии в этом доме и без того достаточно.

Мерсер протянул руку за тетрадью, но Селеста не отдала её сразу.

— Она мне нужна к четвергу.

— Теперь она нужна полиции.

— Полиции нужны мои песни?

— Полиции нужна вырванная страница.

— Которой здесь нет.

— Именно.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Селеста всё-таки вложила тетрадь ему в руку.

— Вернёшь.

— Если она не понадобится как вещественное доказательство.

— Александр.

В одном его имени прозвучало достаточно, чтобы Валентайн решил: окончательная стоимость этой победы будет взыскана с сержанта позднее и без всякого протокола.

Селеста уже натягивала перчатку, когда вдруг остановилась.

— Кстати, он собирался уехать.

Мириам замерла.

— Куда?

— Не сказал. Позавчера велел забрать записи поскорее, потому что некоторое время его не будет в Лондоне.

Валентайн перевёл взгляд на сестёр. Мириам побледнела едва заметно; Эстер, напротив, застыла с той чрезмерной неподвижностью, которая обычно выдавала больше, чем суета.

Он промолчал.

Селеста тем временем пояснила, что спрашивать Лайонела о направлении поездки почти бесполезно. Тот мог выйти купить сигареты и через три недели прислать письмо из Брюгге. Однажды он отправился на два дня в Бат, а месяц спустя сообщил из Венеции, что город переоценён.

— Почему Венеция? — спросил Валентайн.

— Никто не знает. Возможно, он тоже.

— Утомительный человек.

— Иногда. Зато пишет хорошие песни.

Теперь причина её утреннего визита окончательно прояснилась.

В дверях почти бесшумно появилась Офелия и остановилась, увидев Селесту.

— Ты пришла за песнями.

— А ты, как я вижу, за страданием.

Офелия слегка прищурилась.

— Кто-то же должен воспринимать его исчезновение серьёзно.

— Я воспринимаю. Просто не считаю обязательным делать это на семи страницах со снегом.

— Там было шесть.

— Редактор всё-таки добрался до рукописи?

Валентайн почувствовал, что расследование рискует приобрести совершенно иное направление.

Мириам оборвала их прежде, чем снег успел перейти в метель.

— Лайонел исчез меньше двух суток назад. Может быть, вы поделите его после того, как он найдётся?

— Я его не делю, — сказала Селеста.

Офелия ответила одним взглядом, и на этот раз отсутствие реплики оказалось значительно выразительнее самой реплики.

Бернард негромко заметил:

— Пожалуй, милорд, аконит здесь действительно не единственная опасность.

— Я уже начинаю это подозревать.

Селеста услышала, но спорить не стала. Уже у двери она обернулась к Мерсеру.

— Когда закончишь изображать государственную необходимость, вернёшь мне тетрадь.

Она поцеловала его в щёку — быстро, буднично и потому особенно губительно для остатков служебной невозмутимости — и вышла.

Офелия проводила её долгим взглядом.

— У неё нет внутреннего Севера.

Валентайн уже натягивал перчатки.

— Мисс Морланд, у неё есть ключ от комнаты вашего любовника, тайник с его рукописями и полицейский, которого она целует при свидетелях. Полагаю, внутренним имуществом мисс Бёрн обеспечена достаточно.

Бернард отвернулся. Мириам рассмеялась, а Офелия задумалась с такой серьёзностью, что Валентайн немедленно пожалел о сказанном: ещё немного, и из этой фразы действительно получится поэма.

Он снова взял у Мерсера тетрадь и посмотрел на жалкий остаток слова у переплёта.

wood.

Четыре буквы сами по себе не доказывали ничего. Но теперь у них хотя бы появилось нечто, чего здесь вчера ещё не было: вырванная страница.

Но они слишком хорошо ложились рядом с Блэквудами, вчерашней запиской и той короткой, плохо спрятанной реакцией тётушек на известие о предстоящем отъезде Лайонела.

Комната рассказала достаточно.

Розен действительно собирался исчезнуть из Лондона. Вот только человек, намеренный уехать из собственной квартиры, обычно берёт пальто, трость, бельё и хотя бы один из многочисленных предметов, без которых не считает себя цивилизованным.

Всё необходимое для обычного отъезда осталось дома. И всё же Розен явно собирался уехать.

Значит, отправляться он собирался из другого места.

И Мириам Розен, судя по всему, прекрасно знала какого.

Неприличное исчезновение мистера Розена. Часть II

Для обычного отъезда в комнатах Лайонела оставалось слишком много нужных вещей. И всё же уехать он собирался.

Значит, багаж приготовили где-то ещё.

Судя по реакции Мириам, это открытие для неё новостью не стало.

Валентайн задержал на ней взгляд. Она выдержала его с привычным спокойствием — пожалуй, даже чересчур уверенным для женщины, которая ещё вчера остановила почти незнакомого человека под дождём и просила помочь с исчезнувшим племянником.

Расспрашивать её сейчас он счёл бессмысленным.

Мерсер забрал тетрадь вместе с остатком вырванной страницы и после короткого спора с Эстер — та пыталась выяснить, превращается ли временное изъятие семейной собственности в похищение, если полиция обещает потом всё вернуть, — уехал в участок. Офелия снова погрузилась в свои северные размышления, а Мириам проводила гостей до лестницы и обошла молчанием собственную реакцию на слова Селесты.

К полудню дом Розенов остался позади. Бернард отправился заниматься делами, которые именовал хозяйственными и в которые хозяин предпочитал без необходимости не вникать. Сам Валентайн успел просмотреть почту, отказать одному человеку в деньгах, другому — во встрече, подписать три бумаги и почти вернуть дню видимость нормальной жизни.

Получилось ненадолго.

Около четырёх принесли записку из полиции.

Фосс просил лорда Эштона зайти «по возможности сегодня» и ниже, уже более тяжёлым нажимом, уточнял: желательно до пяти.

Бернард прочёл через плечо.

— Инспектор постепенно расстаётся с представлением, что у вас бывают собственные планы.

— Его можно понять. Вы пережили эту утрату много лет назад.

Внизу Мерсер добавил несколько строк: после утреннего визита в Блумсбери появились новые сведения, а сестёр Розен тоже попросили приехать в участок.

Валентайн окончательно простился с надеждой на спокойный вечер.

Мерсер наверняка уже рассказал Фоссу о предстоящем отъезде Лайонела. Инспектора должен был заинтересовать тот же вопрос, который с утра засел в голове у Валентайна: человек готовился покинуть Лондон, хотя его комнаты выглядели так, будто он вышел всего на час.

К пяти Валентайн второй раз за двое суток входил в полицейский участок и начинал подозревать, что расследования незаметно переходят у него в разряд дурных привычек.

Сёстры ещё не приехали.

— Мы первые? — спросил он, снимая перчатки.

Бернард сверился с часами.

— Полагаю, экипаж за ними отправили позднее. Возможно, инспектор решил дать вам несколько минут, чтобы вы составили собственную версию событий раньше него.

— Я пока никого ни в чём не обвиняю.

— Разумеется, милорд.

Именно это невозмутимое «разумеется» Валентайну совершенно не понравилось.

До обвинений дело действительно ещё не дошло. Его гораздо больше интересовало, какую часть истории Мириам оставила при себе и зачем.

Фосс ждал в знакомом кабинете, за столом, заваленным бумагами. Вид у инспектора был такой, словно за день ему уже пришлось последовательно разочароваться в человеческом роде, железных дорогах и нескольких конкретных женщинах.

Мерсер стоял у окна. После утренней встречи с Селестой Бёрн сержант выглядел ещё сдержаннее обычного, что Валентайн счёл вполне естественным последствием близкого знакомства с этой дамой.

Фосс указал на стул.

— Садитесь. Этот удобнее вчерашнего.

Валентайн опустился в кресло.

— Потрясающий профессиональный рост.

Бернард устроился у стены с тем безупречно нейтральным выражением, которое означало, что дворецкий здесь исключительно ради сопровождения и потому намерен услышать каждое слово.

Фосс сразу перешёл к делу.

— Вчера сёстры Розен сами подошли к вам возле участка и сказали, что Лайонел исчез без предупреждения?

— Да. Особое внимание уделили тому, что он оставил вещи дома.

— О возможном отъезде за границу кто-нибудь упомянул?

— Впервые я услышал об этом сегодня от Селесты Бёрн.

Фосс взял небольшую картонную квитанцию, лежавшую среди бумаг, и придвинул её через стол.

— После доклада Мерсера мы снова проверили вокзалы. Уже с учётом того, что Розен мог заранее приготовить поездку. И на этот раз нашли кое-что полезнее слухов.

Вчера около шести вечера на одном из вокзалов оставили дорожный саквояж с распоряжением хранить его до вечернего поезда. Он простоял там всю ночь, а утром служащий сообщил полиции, что хозяин за багажом так и не появился.

Валентайн взял квитанцию.

— Кто его привёз?

— Кучер Розенов.

Вот теперь утро в Блумсбери начало приобретать совершенно иной вид.

— По чьему распоряжению?

— С этим вышло интереснее. Сначала кучер назвал Мириам, потом решил, что память его подвела, и вспомнил Эстер. Я пока склонен считать существенным другое: саквояж принадлежал Лайонелу.

Валентайн ещё раз посмотрел на квитанцию.