Убийства хорошего тона

Максим Авдеев

Убийства хорошего тона

Скорпион в шоколаде, или Литературное общество «Семь фонарей»

Лорд Валентайн Томас Эштон понял, что вечер безнадёжно испорчен, ещё до того, как подали шампанское.

Дом леди Уэтерби был залит светом, переполнен людьми и заставлен белыми лилиями. Их тяжёлый сладковатый запах смешивался с сигарным дымом и горячим шоколадом, который разносили из зимнего сада. За высокими окнами моросил мелкий ноябрьский дождь. Кареты одна за другой подкатывали к крыльцу, лакеи принимали мокрые плащи, а из гостиной время от времени долетал смех — звонкий, оживлённый, похожий на посуду, которую пока ещё не успели разбить.

Эштон стоял у высокого мраморного камина и с отсутствующим видом рассматривал шампанское в своём бокале, будто на дне могла обнаружиться уважительная причина покинуть дом.

Чёрный вечерний костюм сидел на нём безукоризненно и при этом выглядел так, словно Валентайн потратил на одежду меньше времени, чем его камердинер — на выбор запонок. Светлые волосы, тёплого тёмно-золотого оттенка, были зачёсаны назад, но длинные волнистые пряди уже начинали выбиваться у лица. На левом виске резко проступала узкая седая полоса. Она появилась слишком рано и шла ему настолько неприлично хорошо, что Эштон давно перестал считать её недостатком.

В левом ухе покачивалась тонкая серьга незнакомой работы — тёмный металл, маленький янтарный камень и длинная подвеска. Высокий воротник скрывал большую часть старого шрама, но возле уха оставался виден светлый неровный край. Оттуда рубец уходил вниз по шее.

О происхождении серьги в Лондоне существовало не меньше версий, чем о шраме. В одной фигурировали Стамбул и ревнивый муж, в другой — Бомбей и нож, в третьей почему-то русский князь. Сам Валентайн никогда ничего не уточнял. Светское общество прекрасно справлялось без его помощи.

Он лениво взглянул на часы.

— Двадцать одна минута, Бернард.

— Двадцать две, милорд.

Бернард возник рядом с чашкой кофе. Собственного дворецкого леди Уэтерби свалила лихорадка за два дня до приёма, и вдова, не особенно стесняясь, попросила Эштона одолжить ей своего. Бернард прибыл ещё днём, успел привести в порядок чужую прислугу и теперь выглядел так, словно всегда принадлежал этому дому.

— Я приехал без трёх восемь.

— Без двух.

— Когда-нибудь я вас уволю.

— Сегодня это особенно затруднительно, милорд. Формально я уже служу другой женщине.

Эштон без сопротивления отдал ему бокал и принял кофе.

— Кто они?

— Литературное общество «Семь фонарей».

— Уже тревожно.

— Их ежегодное состязание предполагает рассказ ровно из семи предложений.

Валентайн попробовал кофе и посмотрел на Бернарда поверх чашки. В тёплом свете люстры ореховые глаза отливали янтарём.

— Почему именно семь?

— Основательница считает, что восьмое свидетельствует об отсутствии дисциплины.

— А шестое?

— О недостатке таланта.

— Исключительно удобная система.

— Для основательницы — несомненно.

Бернард едва заметно повернул голову, указывая куда-то за плечо Валентайна.

— Вон она.

Мисс Агата Брамбл действительно не нуждалась в представлении. Её присутствие само по себе напоминало объявление, сделанное достаточно громким голосом.

Она распоряжалась возле десертного стола в тяжёлом платье густого винного цвета, щедро отделанном чёрным кружевом и несколько тесном в талии. Агате было около пятидесяти. Крупная, широкоплечая, с тяжёлыми руками и мощной фигурой, она двигалась с уверенностью человека, который никогда не проверяет, уступят ли ему дорогу.

Волосы были собраны высоко. Их линия отступала ото лба несколько дальше, чем предписывала нынешняя мода, зато причёску удерживало такое количество жемчужных шпилек, что она, вероятно, пережила бы падение кабинета министров.

Агата расхохоталась чему-то, сказанному молодым человеком рядом, и на другом конце стола едва слышно отозвались чашки.

— Бог мой, — без всякого выражения произнёс Валентайн.

— Именно поэтому я и счёл нужным обратить на неё ваше внимание.

Эштон покосился на дворецкого.

— Вы уже успели собрать сведения?

— Разумеется.

— Мы здесь двадцать две минуты.

— Вы здесь двадцать три. Я здесь с четырёх.

Когда-то мисс Брамбл приехала в столицу из Йоркшира с двумя чемоданами и твёрдым убеждением, что Лондон давно её ждёт. Сам Лондон, судя по последующим пятнадцати годам, оказался об этом совершенно не осведомлён.

Агата успела обозревать трактиры, писать о театре, поссориться с одним издателем, помириться с ним, снова поссориться и наконец основать собственный литературный салон. Её денежные дела считались предметом исключительно деликатным и потому обсуждались повсеместно. Мисс Брамбл снимала меблированные комнаты, регулярно меняла адреса и обладала редким даром занимать сравнительно небольшие суммы у такого количества знакомых, что по отдельности никто не чувствовал себя настоящим кредитором. Вместе они вполне могли бы открыть банк.

— Трактиры? — переспросил Валентайн.

— Несколько лет она вела колонку о лондонских питейных заведениях. Портер пользовался её особенной любовью.

— Профессиональный интерес?

— Настолько профессиональный, насколько четыре кружки позволяют сохранить беспристрастность суждения.

Эштон чуть улыбнулся.

— Почему перестала?

Бернард выдержал паузу.

— Владелец одной пивоварни пригрозил ей судом.

— Из-за разгромной статьи?

— Из-за неоплаченного счёта.

Валентайн рассмеялся и впервые посмотрел на Агату не из чистого чувства обречённости, а с некоторым интересом.

Сам он давно бы уже покинул этот дом, если бы не покойный лорд Уэтерби. За несколько недель до смерти тот вытребовал с Эштона обещание хотя бы изредка появляться на раутах его жены.

— Она терпеть не может оставаться одна среди этих людей, — сказал тогда Уэтерби.

Валентайн заметил, что весьма неплохо её понимает.

Обещание, однако, дал.

Леди Уэтерби пользовалась им без всякого стеснения и приглашала Эштона регулярно. Он являлся достаточно часто, чтобы не считать себя клятвопреступником, и достаточно редко, чтобы не начать ненавидеть покойного друга.

Сегодня, по его расчётам, долг был исполнен уже минут пятнадцать назад.

Рядом с Агатой как раз расположились миссис Фэллоуз и поэт Арчибальд Крейн. Миссис Фэллоуз, сухонькая женщина с острым носом и жемчужным ожерельем, говорила достаточно тихо, чтобы считать разговор конфиденциальным, и достаточно громко, чтобы его слышали все в радиусе нескольких ярдов.

— Я терпеть не могу сплетен, — заявила она, поправляя жемчуг. — По-моему, это худшая форма человеческого лицемерия.

— Совершенно с вами согласен, — почтительно отозвался Крейн.

— Улыбаются человеку в лицо, а стоит отвернуться — начинают разбирать по косточкам.

— Отвратительно.

— Именно. Кстати, вы слышали, что Агате опять отказали в кредите?

Крейн немедленно придвинулся ближе.

— Нет.

— Я тоже не слышала. Мне просто рассказали.

— Кто?

— Какая разница? Не следует поощрять сплетни.

— Разумеется.

Миссис Фэллоуз ненадолго умолкла, проводила взглядом проходившую мимо Агату и добавила:

— А квартиру она всё-таки меняет.

Эштон отпил кофе.

— Кажется, это общество начинает мне нравиться.

— Я знал, что убийство нам не понадобится.

Бернард ошибся приблизительно на двадцать пять минут.

По случаю нынешнего состязания Агата придумала церемонию, которую сама считала особенно изящной. Каждый из семи финалистов принёс небольшую коробку конфет и карточку с названием рассказа. После объявления победителя авторы должны были по очереди прочесть по одному предложению из своих произведений.

Валентайн некоторое время обдумывал услышанное.

— Семь авторов читают по одному предложению?

— Именно.

— Из семи разных рассказов.

— Да, милорд.

— И что в итоге должно получиться?

Бернард оглядел собравшихся.

— Подозреваю, литература.

Тем временем Агата уже приступила к конфетам.

У неё была привычка, хорошо известная постоянным посетителям салона: десертным приборам в чужих домах она не доверяла и потому приносила собственные. Маленькая серебряная вилочка хранилась в тёмно-красном сафьяновом футляре, аккуратно уложенном в сумку. По словам самой мисс Брамбл, эта предусмотрительность избавляла её от необходимости полагаться на добросовестность чужой кухонной прислуги.

Бернард однажды заметил бы, что подобное недоверие к серебру удивительно для женщины, столь охотно доверявшей окружающим оплачивать её счета.

Пока, однако, он промолчал.

Конфеты Агата тоже не кусала. Это, по её мнению, было привычкой людей, не умеющих обращаться ни с шоколадом, ни с собой. Каждую она клала на небольшую фарфоровую тарелку, аккуратно рассекала серебряной трёхзубой вилочкой, изучала начинку и лишь затем пробовала половину.

Первая вызвала лёгкое движение бровей.

— Слишком много сахара. Попытка скрыть отсутствие содержания.

Вокруг послушно засмеялись. Автор подарка, судя по лицу, предпочёл бы умереть немного раньше.

Вторую конфету Агата признала «неплохой, но вторичной», третью — «приятной безделицей, не заслуживающей повторного прочтения».

Валентайн наблюдал за ней с чашкой в руке и понемногу начинал понимать, почему у этой женщины так много знакомых и так мало друзей.

— Она рецензирует десерт.

— Провинцию можно покинуть, милорд.

Валентайн покосился на него.

— Но?

— Не всегда взаимно.

Четвёртая конфета лежала в маленькой коробке из тёмного картона. Почти чёрный шоколад украшала тонкая полоска засахаренной вишни.

Крейн в это время наклонился к миссис Фэллоуз и шепнул ей что-то на ухо. Оба посмотрели на Агату и почти одновременно отвели глаза.

Мисс Брамбл ничего не заметила. Поддела конфету вилочкой, разрезала пополам и отправила одну половину в рот.

— Вот здесь хотя бы…

Фраза оборвалась.

Агата несколько раз быстро провела языком по нижней губе, словно та вдруг онемела, и попыталась сглотнуть. Не получилось.

Сначала это заметили только стоявшие ближе к столу. У камина ещё разговаривали, возле рояля кто-то засмеялся, лакей разливал шампанское. Вокруг Агаты уже становилось тихо.

Она нахмурилась, посмотрела на собственную руку, будто та вдруг перестала ей принадлежать.

Серебряная вилочка звякнула о фарфор.

Агата судорожно вдохнула и прижала пальцы к горлу. На нижней губе появилась тёмно-красная полоска — она прикусила её до крови.

Валентайн поставил чашку и встал.

Женщина качнулась назад, затем резко подалась вперёд и задела локтем бокал с бургундским. Вино хлынуло на белую скатерть. Бокал покатился следом, сорвался со стола и разбился.

Теперь обернулась вся гостиная.

Агата схватилась за скатерть в попытке удержаться.

Не удержалась.

Жемчужная нить лопнула при падении. Бусины застучали по паркету вперемешку с осколками; одна докатилась до носка туфли подоспевшего Эштона.

Он успел подхватить Агату прежде, чем она ударилась лицом о пол. Вес навалился на руки сразу, без предупреждения. Ещё секунду назад она была шумной, властной, занимала собой половину комнаты. Теперь — просто тяжёлое обмякшее тело.

— Врача, — бросил Валентайн.

Кто-то уже бросился за врачом.

Валентайн опустился на колено, всё ещё поддерживая Агату под плечи. Одна длинная светлая прядь упала ему на лицо; он раздражённо мотнул головой, не имея свободной руки, чтобы её убрать. Тёмная кровь от прикушенной губы стекала женщине по подбородку и уже добралась до кружева на груди.

Глаза Агаты ещё двигались — быстро, испуганно, перебирая лица вокруг. На мгновение она нашла Эштона и будто узнала.

Губы шевельнулись.

Валентайн наклонился ниже, почти коснувшись серьгой её виска, но разобрал только сиплый выдох. Через несколько секунд Агата перестала смотреть на него и уставилась куда-то мимо, в свет люстры.

К счастью, среди гостей оказался врач. Он добрался до Агаты раньше, чем кто-либо успел послать за ним наружу, оттеснил Эштона, расстегнул кружево у неё на горле и коротко потребовал воды. Вокруг немедленно нашлось полдюжины желающих помочь и вдвое больше тех, кто хотел видеть.

Распоряжения звучали всё реже.

Наконец врач замолчал и выпрямился.

Этого оказалось достаточно.

Кто-то всхлипнул. У рояля женщина быстро перекрестилась. Леди Уэтерби стояла у двери зимнего сада, обеими руками сжимая веер, хотя раскрыть его так и не догадалась.

Бернард появился рядом с Валентайном уже без прежней насмешливости.

— За констеблем послали, милорд. Двери я велел закрыть.

Эштон поднялся, расправил затёкшее плечо и только теперь увидел на белой манжете маленькое тёмное пятно.

— Никого не выпускать.

— Я уже распорядился.

— Я обращался скорее к гостям.

Бернард оглядел комнату, где первые потрясённые шепотки уже начинали складываться в версии.

— Они слушаются заметно хуже прислуги.

У десертного стола вскрикнула миссис Фэллоуз.

Звук вышел таким пронзительным, что несколько человек шарахнулись ещё до того, как поняли причину. Она стояла, прижав ладонь к груди, и смотрела в открытую серебряную сахарницу.

Между белыми кубиками лежал скорпион.

Небольшой, чёрный, с подогнутыми лапками и загнутым над спиной хвостом. На фоне сахара он выглядел почти нарочито.

Этого хватило.

По комнате сразу поползло слово «яд».

— Боже милостивый, — выдохнул Крейн.

Миссис Фэллоуз вцепилась в его локоть.

— Я всегда говорила, что подобная экзотика до добра не доводит.

Крейн повернулся к ней.

— Вы знали о скорпионе?

— Конечно нет!

— Тогда о какой именно экзотике вы всегда говорили?

Миссис Фэллоуз выпрямилась и предпочла достоинство дальнейшим объяснениям.

Инспектор Генри Фосс приехал меньше чем через двадцать минут и довольно быстро разочаровал тех, кто ожидал увидеть либо сыщика из дешёвого романа, либо почтительного полицейского, робеющего перед хорошей фамилией.

Ему было около сорока. Худощавый, аккуратно подстриженный, в неброском тёмном пальто, он имел спокойное лицо человека, привыкшего сначала слушать, а уже потом решать, что перед ним идиот.

Фосс бегло осмотрел гостиную, поговорил с врачом, после чего велел развести гостей и прислугу по разным комнатам. Только после этого он подошёл к Эштону.

— Вы держали мисс Брамбл после падения?

— Да.

— Стол трогали?

— Нет.

— Вилку?

— Тоже нет.

— Она что-нибудь сказала?

— Пыталась. Не успела.

Фосс кивнул и посмотрел на испачканную манжету.

— Кровь её?

Валентайн тоже опустил взгляд.

— Насколько мне известно.

— Хорошо.

— Редко слышу это слово применительно к чужой крови на собственной рубашке.

Уголок рта инспектора едва заметно дрогнул.

Бернард тем временем остановился возле сахарницы и рассматривал скорпиона с таким вниманием, будто ему принесли сомнительную антикварную вещицу и попросили назвать век.

— Не трогайте, — сказал Фосс, не оборачиваясь.

— Я и не собирался.

Теперь инспектор посмотрел на него.

— Вы слишком заинтересованы для дворецкого.

— Я не так стар, инспектор, чтобы интересоваться исключительно серебром и временем завтрака.

Фосс подошёл к столу и присел. Несколько секунд разглядывал скорпиона, не касаясь ни сахарницы, ни лежавших рядом щипцов.

— Он умер не сегодня.

Бернард слегка наклонил голову.

— Со вчерашнего дня, полагаю.

— Возможно. Уже подсох.

— Значит, декорация.

Валентайн подошёл ближе.

— Причём весьма старательная.

Фосс выпрямился.

— Именно поэтому она мне и не нравится. Настоящая улика обычно не старается первой представиться полиции.

С дивана донёсся голос Крейна:

— Вам её совсем не жаль?

Эштон медленно оглядел гостиную. Опрокинутые бокалы, бургундское на скатерти, жемчуг среди осколков. Агату уже прикрыли светлой тканью, и только край винного платья оставался виден у пола.

— На четвёртой конфете жалость становится дурным тоном.

Бернард слегка повернул голову.

— Милорд.

— Что?

— Хорошая фраза.

— Не записывайте.

Фосс услышал. По лицу было видно, что профессиональное достоинство сейчас требует от него не реагировать.

Он снова занялся столом и заметно дольше скорпиона рассматривал серебряную вилочку.

— Конфеты пока останутся здесь. Проверим каждую. Но если смерть действительно вызвана ядом, я бы начал с прибора.

Валентайн присел напротив, опершись предплечьем о колено. Седая прядь снова выбилась у левого виска; на этот раз он убрал её пальцами.

— Потому что первые три она ела той же вилкой?

— Именно. Первые признаки могли появиться не сразу. Четвёртая конфета просто оказалась последней, которую она успела попробовать.

Валентайн чуть прищурился.

— Значит, все три предыдущие рецензии она уже произносила отравленной.

— Похоже на то.

— Впечатляющая преданность ремеслу.

Бернард посмотрел на него.

— Милорд.

— Я совершенно серьёзно. Кроме того, вилка принадлежала самой Агате.

Фосс поднял глаза.

— Откуда вы знаете?

Валентайн кивнул на Бернарда.

— Он знает всё. Я лишь вынужден жить рядом с последствиями.

— Мисс Брамбл принесла прибор с собой, — подтвердил Бернард. — Серебряная вилочка хранилась в сафьяновом футляре. Её обычная привычка.

Фосс осторожно убрал вилку отдельно.

— Тогда кухню я пока оставлю в покое. Если яд обнаружится на приборе, интереснее будет выяснить, кто мог добраться до её вещей до десерта.

— Значит, повар оправдан? — спросил Валентайн.

Бернард сложил руки за спиной.

— Повар лишь талантливый соучастник с рекомендациями, инспектор.

Фосс посмотрел на ряд пирожных.

— Если он отвечает за эклеры, готов учесть это как смягчающее обстоятельство.

Эштон впервые взглянул на него с явным одобрением.

— Вы мне нравитесь.

— Не спешите, милорд. Я намерен задержать всех присутствующих, пока не закончу первые опросы.

Валентайн повернулся к Бернарду.

— Нет. Уже перестал.

— Вы так непостоянны в чувствах.

К часу ночи первоначальный хаос утих. Вместо него обнаружилось другое затруднение: почти каждый второй член «Семи фонарей» имел к покойной собственную претензию, а каждый третий считал нравственным долгом сообщить полиции о претензиях остальных.

Агата задолжала деньги нескольким знакомым. У одного автора без разрешения переписала половину рассказа, а когда тот возмутился, объявила произошедшее «совместной редакционной работой». Другого исключила из общества за восьмое предложение. Ещё двое помнили публичные рецензии, после которых несколько месяцев не появлялись на литературных вечерах.

Чем дольше Фосс задавал вопросы, тем меньше убийство походило на загадку с недостатком подозреваемых.

Миссис Фэллоуз подошла к делу тоньше остальных.

— Я ни в чём не обвиняю покойную, инспектор. Это было бы низко.

— Разумеется.

— Просто однажды я рассказала ей замысел.

— Какой?

— Сейчас это уже неважно. Через четыре дня ровно тот же замысел появился в её рассказе.

Фосс сделал короткую запись.

— Вы считаете, она его присвоила?

— Боже упаси. Я вообще стараюсь никого не судить.

Инспектор на секунду оторвался от блокнота.

— Тогда зачем вы мне это рассказываете?

Миссис Фэллоуз слегка растерялась.

— Чтобы у вас была полная картина.

— Понимаю.

— Совпадения бывают.

— Бывают.

— Но не настолько подробные.

Фосс снова что-то записал.

— Хорошо.

— И я никогда не называла её воровкой.

Он поднял глаза.

— Я тоже.

Это, кажется, задело её сильнее всего.

Через пять минут, выйдя после разговора с инспектором, миссис Фэллоуз уже стояла с Крейном в коридоре и говорила особым шёпотом, который существует исключительно для распространения конфиденциальных сведений.

— Я была предельно корректна. В отличие от некоторых.

— Безусловно.

— А вы что ему рассказали?

— Ничего.

— Даже про долги?

Крейн невинно моргнул.

— Какие долги?

Она понимающе покачала головой.

— Вот именно. Совершенно не наше дело.

Ближе к двум Валентайн перебрался в библиотеку леди Уэтерби. После гостиной, где уже несколько часов шептались, плакали, строили версии и требовали отпустить домой, почти пустая комната казалась роскошью. Тёмные шкафы поднимались до самого потолка, на письменном столе горела зелёная лампа, в камине лениво оседали угли.

Эштон устроился в глубоком кожаном кресле, вытянул длинные ноги и расстегнул верхнюю пуговицу жилета. Воротник тоже слегка разошёлся, открыв ещё несколько сантиметров старого шрама на шее. Волосы окончательно перестали повиноваться приличиям и светлые волны легли на воротник.

Кофе на столике давно остыл. Последний час Валентайн только изредка брал чашку в руку, вспоминал о её содержимом и ставил обратно.

Бернард появлялся примерно раз в четверть часа и неизменно приносил новый кусок чужой биографии. Добывал он сведения с такой лёгкостью, что Валентайн временами предпочитал не спрашивать о методах.

— Мисс Брамбл задолжала прежнему издателю сто двадцать фунтов.

Валентайн едва поднял глаза от книги, которую уже минут десять держал раскрытой на одной странице.

— Скучно.

— Его жене ещё сорок.

Книга медленно закрылась.

— Уже лучше.

— Жена не знает о долге мужу.

— Продолжайте.

— А издатель не знает, что его жена давала мисс Брамбл деньги.

Эштон откинул голову на спинку кресла.

— Вот теперь мне почти жаль, что Агата умерла. У женщины обнаруживаются способности.

Бернард позволил себе короткую улыбку.

— Это ещё не всё. Мистер Крейн утверждает, что она увела у него любовника.

— Того светловолосого мужчину, который весь вечер стоял у окна с выражением лица будто он, уже мысленно пересёк Ла-Манш?

— Именно его.

— Он в курсе?

— Отрицает не только связь, но и знакомство с мистером Крейном.

Валентайн прикрыл глаза.

— Великолепно.

— Миссис Фэллоуз считает происходящее доказательством нравственного падения обоих.

— Какая выносливая женщина. Столько осуждения за один вечер и ни минуты отдыха.

Бернард ничего не ответил, только взглянул на часы.

Валентайн проследил за его взглядом и вдруг понял, что сам уже давно перестал считать минуты.

Дворецкий посмотрел на нетронутый кофе.

— Вам интересно.

— Мне совершенно неинтересно.

— Разумеется.

Эштон положил книгу на подлокотник.

— Я всего лишь хочу понять, кто ухитрился убить женщину посреди гостиной в доме, куда я являюсь исключительно во исполнение обещания покойнику.