Убийства хорошего тона

Неприличное исчезновение мистера Розена. Часть I

К тому моменту, когда Валентайн вышел из полицейского участка, он успел трижды объяснить, какой рукой поддерживал Агату Брамбл после падения, дважды уточнить расстояние от камина до десертного стола и окончательно убедиться: мебель для дачи показаний проектируют люди, которым человеческий позвоночник когда-то нанёс личное оскорбление.

На улице моросило. За несколько часов мелкий дождь вымыл мостовую до чёрного блеска; колёса экипажей резали воду у тротуара, лошади нервно перебирали ногами под мокрой сбруей, прохожие жались под зонтами с тем выражением, какое в Лондоне легко принять за погоду, хотя чаще это просто отношение к жизни.

Бернард ждал под навесом напротив участка — сухой, безукоризненный и потому особенно раздражающий.

— Сколько?

Дворецкий достал часы.

— Два часа тридцать восемь минут. Я начал опасаться, что инспектор Фосс решил оставить вас себе.

— Я спрашивал, сколько ждёте вы.

— Это значительно менее интересная цифра.

Они двинулись к экипажу. После духоты полицейского кабинета холод сначала показался приятным, но быстро исправил первое впечатление. Валентайн поднял воротник и покосился на Бернарда. Тот уже приобрёл особое выражение лица: так он выглядел всякий раз, когда провёл несколько часов среди чужих секретов и теперь решал, в каком порядке их разложить перед хозяином.

Самого Бернарда отпустили раньше: свидетель из него вышел не слишком полезный, зато ожидание он, разумеется, употребил с выгодой. Газета, по его словам, заметно уступала в занимательности полицейским коридорам.

Валентайн не стал спрашивать подробности. Всё равно узнает.

Летиции Вейн утром предъявили обвинение в убийстве Агаты Брамбл. Это было ожидаемо. Интереснее оказалось другое: полиция всё ещё не могла понять, откуда у Летиции взялся аконит. Она уверяла, что купила его сама, но сначала назвала аптеку возле Блумсбери, потом засомневалась в улице. Аптекарь её не помнил.

— Покупателей вообще редко запоминают.

— Покупателей яда стараются.

Вот за это Бернарду иногда можно было простить остальное.

Фосс проверял аптеки, но пока без результата. Поэтому постепенно возник второй вопрос: не где Летиция купила препарат, а кто мог ей его дать.

Возле экипажа Бернард остановился и не сразу взялся за дверцу.

Валентайн вздохнул.

— Не тяните.

Среди знакомых Летиции полиция заинтересовалась неким Лайонелом Розеном.

Валентайну понадобилась секунда, чтобы опознать имя. Потом всплыл светский вечер год или два назад: молодой человек со светлыми кудрями, ленивой улыбкой и редким талантом смотреть на рассерженного собеседника так, будто тот наконец начал говорить что-то занятное.

— Поэт?

— Хороший. К глубокому огорчению коллег.

Трое литераторов из «Семи фонарей» подтвердили это независимо друг от друга, а зависть, как заметил Бернард, иногда служит неплохим инструментом критики. Репутация Розена была ещё надёжнее стихов: пил, играл, брачные обязательства окружающих воспринимал скорее как местный фольклор. Один из собратьев по перу до сих пор не простил ему публичного определения собственного сборника как «стихотворного заболевания кожи».

Валентайну человек начал нравиться.

Ненадолго.

Помимо поэзии, карт и чужих жён Розен увлекался токсикологией. Держал дома минералы, лекарственные препараты и растительные яды. Кто-то из знакомых назвал его коллекцию аптекой для вдов, отчего Бернард, кажется, окончательно уверовал в литературную ценность окружения поэта.

Летиция Вейн бывала у Розена дома.

Насколько близко они были знакомы, не понимал никто. Литературный Лондон, судя по всему, уже разделился на тех, кто считал их любовниками, и тех, кто предпочитал версию с обсуждением рукописей; обе стороны страдали от недостатка доказательств, но держались мужественно.

А сам Лайонел исчез.

Со вчерашнего вечера его не видели ни дома, ни в клубе. Дорожных вещей он не взял. Полиция успела проверить две наиболее вероятные любовные связи и одного разгневанного супруга.

Валентайн посмотрел на Бернарда.

— Вас держали внутри меньше двух часов.

— Старому дворецкому рассказывают удивительно много.

— Когда-нибудь вас арестуют…

Валентайн уже поставил ногу на ступеньку экипажа, когда за спиной раздалось:

— Лорд Эштон?

К ним шли две женщины.

Родство угадывалось сразу, хотя похожи они были скорее манерой держаться, чем лицами. Старшей, Мириам Розен, — так она представилась — было за пятьдесят: высокая, сухощавая, с тёмными волосами, в которых седину не прятали, и серьёзными крупными глазами. Её сестра Эстер была ниже, полнее, мягче лицом и явно обладала мимикой, которую всю жизнь безуспешно пытались воспитывать. Обе одеты дорого, но без мучительного старания это доказать.

— Полагаю, речь пойдёт о Лайонеле Розене, — сказал Валентайн.

Сёстры переглянулись.

Мириам быстро поняла, что полиция здесь ни при чём, и оценила Бернарда взглядом, который почти заменял комплимент.

— У вас чрезвычайно способный дворецкий.

— К сожалению, я в курсе.

Бернард принял похвалу с невозмутимостью человека, для которого она являлась не мнением, а констатацией.

Лайонел был сыном их покойной сестры. После смерти родителей рос у тёток, и обе, как подчеркнула Мириам, прекрасно представляли пределы его нравственных возможностей. Сейчас полиция считала, что он скрывается.

Тётки — нет.

— Мы видели, как Лайонел скрывается, — пояснила Эстер. — У него отвратительно получается.

Мириам покосилась на неё, но спорить с очевидным не стала. Если племянник хотел избежать встречи, к вечеру половина города обычно знала, в чьей спальне его не следует искать. Он любил эффектные жесты. Настоящее исчезновение к ним не относилось.

Они проверили друзей, клубы и женщин.

— И мужчин, — добавила Эстер.

Мириам на секунду закрыла глаза.

— Этого можно было не уточнять.

— Лорд Эштон всё равно узнает.

Валентайн решил не спрашивать откуда. День и без того становился богаче сведениями, чем требовалось.

Главное было в другом: Лайонел не пришёл ни к одному человеку, у которого обычно пережидал карточные долги, ревнивых супругов и последствия собственного темперамента. Само по себе это ещё ничего не доказывало, но исчез он в крайне неудачный момент.

Знакомство с Летицией, коллекция ядов и внезапное отсутствие складывались в картину, слишком удобную для чужих выводов.

— Инспектор Фосс не похож на человека, который сначала назначает виновного, а потом подгоняет факты.

— Фосс — возможно, — спокойно ответила Мириам. — Но вокруг него хватает людей, которые уже всё поняли.

После признания Летиции половина «Семи фонарей» внезапно вспомнила, что подозревала её с самого начала.

Впрочем, защищать нравственность племянника Мириам не собиралась. За двадцать с лишним лет обе сестры изучили его достаточно хорошо и семейной преданностью правду не портили. Лайонел мог напиться в день, когда обещал быть трезвым, проиграть деньги, которых ещё не заработал, и влюбиться в человека, которого разумнее было обходить по противоположной стороне улицы. Иногда, если обстоятельства складывались особенно удачно, успевал всё сразу.

— Последнее требует некоторой организованности, — заметил Валентайн.

— Поэтому мы временами им даже гордимся, — сказала Эстер.

Последствия тоже наступали в знакомом порядке: сперва Лайонел совершал глупость, затем объявлял её прекрасной идеей, а после приходил занимать деньги.

— Иногда возвращал, — уточнила Эстер.

— Не отвлекайся.

— Я за историческую точность.

Мириам вздохнула с видом человека, которому этот спор надоел лет пятнадцать назад, но прекращать его теперь уже поздно.

Нынешнее исчезновение в семейную систему не помещалось.

Лайонел не оставил записки, не прислал мальчишку из клуба предупредить, что поживёт у друзей, не взял вещей. Дома осталась даже трость с серебряным набалдашником, без которой в холодную сырую погоду он почти не выходил: старая травма ноги напоминала о себе хромотой.

Дождь ровно шуршал по зонту.

Вот трость уже не вписывалась.

— Возможно, он собирался выйти ненадолго.

— Мы тоже так решили, — сказала Мириам. — Потом наступила ночь.

А утром к ним пришла полиция.

Спрашивали, когда Лайонела видели в последний раз, насколько близко он знал Летицию Вейн, действительно ли собирал яды и был ли среди них аконит.

Сёстры не знали. Коллекцию Лайонел держал под замком; привычки проверять содержимое его шкафов семья пока не выработала.

— И поэтому вы пришли ко мне?

Мириам помедлила.

— Не совсем.

Она не просила считать племянника невиновным и не пыталась приписать ему достоинства, которых обе сестры за ним не замечали.

— Полиция сейчас ищет подозреваемого. Если Лайонел действительно попал в беду, хотелось бы, чтобы кто-нибудь искал ещё и человека.

— И вы решили, что я стану разыскивать почти незнакомого мне мужчину потому, что полиция делает это недостаточно нежно?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Эстер отвернулась к улице и с внезапным усердием принялась рассматривать проезжавший кэб.

Мириам выдержала короткую паузу.

— Я рассчитывала, что вы нас выслушаете. Остальное зависит от нашей убедительности.

— И от того, насколько мне будет скучно завтра утром.

— Разумеется.

Вот это было уже ближе к правде.

Продолжить разговор Мириам предложила завтра, у них в Блумсбери. Там были последние письма Лайонела, и там же можно было без лишних ушей поговорить о его недавних встречах, планах и кое о чём ещё, чего она не собиралась обсуждать у дверей полицейского участка.

— Почему не рассказать Фоссу?

Обе замолчали.

Совсем ненадолго.

— Вот теперь становится любопытно.

Мириам предложила продолжить разговор завтра.

— В одиннадцать, — уточнила Эстер.

— Вы уже назначили мне время?

— Приглашать без времени невежливо.

— Обычно приглашение ещё предполагает согласие приглашённого.

— Мы оптимистки.

— Она оптимистка, — поправила Мириам. — Я просто подготовилась.

Валентайн усмехнулся. Тревожные тётушки начинали всё меньше походить на женщин, случайно остановивших его у полицейского участка.

Он сказал об этом почти прямо.

Мириам несколько секунд смотрела на него, затем призналась:

— Ваш интерес необязательно должен ограничиваться Лайонелом.

Вот теперь они наконец добрались до цены разговора.

Эстер с удовлетворением заметила, что предсказывала именно этот момент, только немного раньше. Сестра же напомнила: она дала лорду Эштону время из вежливости.

— Продолжайте, пока ваша семейная дискуссия окончательно не испортила мне настроение.

Мириам достала футляр для визиток.

Им было известно, что в последние месяцы поверенный Валентайна дважды запрашивал сведения о нескольких хозяйствах к северу от города: залоги, состояние земель, порядок наследования.

Бернард не пошевелился.

Валентайн тоже.

— Основательно вы изучили мои дела для двух встревоженных тётушек.

— Мы очень встревоженные тётушки.

— И очень основательные, — вставила Эстер.

На этот раз речь шла о Блэквудах.

Эдмунду Блэквуду через несколько месяцев исполнялось восемнадцать. После смерти отца он унаследовал поместье вместе с долгами и дядей, временно распоряжавшимся делами. Второе, по мнению Валентайна, было почти хуже первого.

Бумаги он действительно смотрел.

Особенно его интересовал яблоневый сад.

Несколько десятков акров хорошей земли, старые сорта, заброшенные деревья, почти не используемый сидровый пресс и управление, состоявшее в основном из равнодушия, долгов и хозяйственной беспомощности. Валентайн уже дважды пытался купить сад — скорее из желания спасти его от владельцев, чем наоборот.

Дважды получил отказ.

— Что с ним?

— Он приносит меньше четверти того, что мог бы.

— Это видно и без тайных сведений.

— Но вам, возможно, неизвестно почему.

Теперь Валентайн перестал смотреть на футляр.

Мириам позволила себе маленькую паузу.

Да, дядя Блэквуда имел к этому отношение.

Как именно — завтра.

Валентайн рассмеялся.

— Нет. Закрытые коробки я покупаю только после того, как мне разрешат хотя бы потрясти их.

Эстер улыбнулась первой. Мириам продержалась ненамного дольше.

Пришлось дать больше.

Сад был вовсе не таким безнадёжным, каким его последние годы старались представить. Большинство деревьев оставались живы, старые сорта сохранились, урожай собирали только с части площади. Хуже того, часть сидра продавалась так, что деньги почти не появлялись в отчётности хозяйства.

Бернард, до сих пор сохранявший вид исключительно дворецкого, спросил:

— Насколько «почти»?

Мириам посмотрела на него с явным одобрением.

Достаточно, чтобы заинтересовать хорошего управляющего. И достаточно мало, чтобы юный хозяин не понимал, куда уходит его имущество.

— Мне казалось, вы сегодня дворецкий, — сказал Валентайн.

— Я стараюсь соответствовать обстоятельствам.

— Не старайтесь.

Кроме сидра существовали старые договоры, спорный долг и кое-что о правах на соседний участок. Всех бумаг у сестёр не было, зато они знали, где искать остальные.

На вопрос, откуда им всё это известно, женщины переглянулись.

На этот раз без улыбки.

— Это связано с Лайонелом?

Мириам убрала футляр в сумочку.

— Завтра.

И протянула карточку.

Кремовая бумага, фамилия Розен, адрес в Блумсбери.

Сделка была проста, хотя Мириам упорно отказывалась называть её сделкой. Валентайн тратит пару часов на разговор о Лайонеле. Если решит помочь — получает сведения о Блэквудах. Если племянник найдётся раньше, сведения достанутся ему бесплатно, а Мириам будет только рада.

— А если я найду его мёртвым?

Эстер перестала улыбаться.

Мириам побледнела едва заметно, но Валентайн заметил.

— Тогда вы всё равно получите всё, что мы знаем.

Он почти сразу пожалел о вопросе.

Не потому, что тот был особенно жесток. Просто впервые за весь разговор перед ним стояли не две умные женщины, ведущие переговоры, а две тётки, у которых со вчерашнего вечера не вернулся домой мальчишка, пусть этому мальчишке давно уже полагалось научиться не коллекционировать яды и чужих супругов.

Эстер опустила глаза.

Мириам подтянула перчатку на запястье и снова стала собой.

— Поэтому я и прошу вас приехать.

Валентайн убрал карточку во внутренний карман.

— Я ничего не обещаю. И если выяснится, что ваш племянник просто пьёт где-нибудь с чужой женой, стоимость моего времени определю сам.

— Тогда, если найдёте, сразу отправьте домой, — сказала Эстер. — Особенно если это будет утром. Натощак он невыносим.

— Эстер.

— Лорду Эштону следует знать правила транспортировки.

Сёстры ушли под одним большим зонтом. Мириам держалась прямо, Эстер почти сразу что-то сказала ей вполголоса и получила резкий ответ. Через несколько шагов обе оглянулись.

Дождь усиливался.

— Очень предусмотрительные женщины, — заметил Бернард.

— Очень назойливые.

— Одно не исключает другого.

Валентайн покосился на него.

Об интересе хозяина к Блэквудскому саду Бернард, разумеется, знал. О двух тётушках поэта, которые каким-то образом добрались до счетов, договоров и неучтённого сидра, — нет.

— Значит, сегодня вы всё-таки узнали не всё.

— Оставляю пространство для профессионального роста.

Они сели в экипаж.

За стеклом поплыли мокрые фасады, вывески и зонты; редкие пятна света дрожали на мостовой и ломались под колёсами. Валентайн ещё раз достал карточку.

Некоторое время оба молчали.

— Завтра в одиннадцать у меня что-нибудь назначено?

— Было.

Валентайн поднял голову.

Бернард смотрел в окно.

— Я ещё не согласился ехать.

— Нет. Но после слов о неучтённом сидре вы перестали смотреть на экипаж и начали задавать вопросы.

Несколько секунд Валентайн изучал его профиль.

— Ненавижу, когда вы наблюдательны.

— Это осложняет службу, но до сих пор вы терпели.

— А если утром я решу остаться дома?

Бернард повернулся к нему.

— Тогда у вас внезапно окажется несколько свободных часов. В вашем возрасте это полезно.

— В моём возрасте?

— Тридцать два, милорд. Практически старость.

Валентайн хмыкнул и откинулся на спинку. Когда-нибудь он действительно уволит Бернарда, вероятно, сразу после визита к Розенам.

Потому что пропавший поэт по-прежнему интересовал его весьма умеренно. Тётушки — чуть больше. Зато мысль о том, что Блэквудский сад вовсе не бесполезен, уже засела в голове и начала скрести изнутри.

Бернард это, конечно, заметил.

К счастью, хотя бы промолчал.

***

На следующий день без пяти одиннадцать Валентайн стоял перед домом Розенов в Блумсбери и рассматривал латунную дверную ручку с тем выражением, какое обычно приберегал для людей, заставивших его пожалеть о данном слове.

Бернард благоразумно оставил вчерашний разговор без комментариев

Утро выдалось холодным и ясным. После ночного дождя мостовая ещё темнела от сырости, а редкое ноябрьское солнце только подчёркивало, насколько мало от него пользы. На Валентайне было тёмно-серое пальто поверх синего костюма с узким жилетом; высокий воротник почти скрывал старый шрам. Золотистые волосы утром привели в безукоризненный порядок, но возле висков уже выбились первые волнистые пряди, и ранняя седина слева особенно резко выделялась на их тёплом фоне. В ухе вместо вчерашней длинной подвески сидело небольшое золотое кольцо с тёмно-зелёным камнем.

Бернард заметил перемену ещё в экипаже и, к удивлению Валентайна, воздержался от комментариев.

— Только не говорите, что мы приехали раньше.

— На сорок две секунды, милорд. Я решил проявить милосердие.

Дом оказался светлее и спокойнее, чем Валентайн ожидал от двух женщин, способных устроить деловые переговоры под дождём возле полицейского участка. Хорошие ковры, старые гравюры, несколько вещей очевидно дороже остальной обстановки, запах кофе и свежей выпечки. Деньги здесь водились давно и потому не считали нужным постоянно напоминать о своём существовании.

Мириам встретила их в гостиной, Эстер уже сидела у камина. Кроме сестёр там находилась незнакомая женщина лет тридцати — крепкая, широкоплечая, с тяжёлой русой косой и простоватым лицом, которое становилось интереснее, стоило посмотреть в почти бесцветные серые глаза. Она сидела у окна с книгой на коленях, чуть отрешённая от комнаты, словно её присутствие здесь было временной уступкой обстоятельствам.

— Офелия Морланд, — сказала Мириам. — Близкая подруга Лайонела.

— Иногда, — уточнила Офелия.

Валентайн передал пальто Бернарду и задержал на ней взгляд.

— Иногда близкая?

— Иногда подруга.

Эстер налила ему кофе.

— Офелия пишет стихи.

— О Севере, — поправила та.

— Она никогда не была севернее Эдинбурга.

Офелия посмотрела на Эстер с терпеливым сожалением.

— Север не география. Это состояние духа.

Валентайн взял чашку.

— Очень удобно. Существенно дешевле путешествий.

Офелия, к его неудовольствию, задумалась.

— Я никогда не рассматривала это с экономической стороны.

— Снова, — вздохнула Мириам. — В прошлый раз после подобного разговора ты написала сорок строк о гибели торговли под снегом.

— Тридцать шесть.

— Для торговли разница была несущественной.

Валентайн поймал взгляд Бернарда и понял, что тот уже вполне доволен своим утром.

Разговор, к счастью, быстро вернулся к Лайонелу.

Мириам не стала смягчать главное. Летиция Вейн действительно бывала здесь довольно часто: приносила Розену рассказы, просила посмотреть рукописи, иногда получала от него рекомендации редакторам. Любовной связи, насколько знали сёстры, между ними не было.

— Почему полиция тогда так заинтересовалась? — спросил Валентайн.

— Потому что «насколько нам известно» в пересказе окружающих мгновенно превращается либо в «безусловно да», либо в «безусловно нет». В зависимости от того, какая версия интереснее.

Это он уже видел у «Семи фонарей» и спорить не стал.

Офелия, всё ещё державшая книгу раскрытой, заметила, что Летиция действительно приходила к Лайонелу за помощью, хотя жаловаться ему было занятием неблагодарным: он либо решал чужую проблему, либо объяснял человеку, почему тот сам её создал.

— Обычно и то и другое, — добавила она. — Иногда в таком порядке, что к концу уже не радуешься решению.

— Вы чрезвычайно нежно о нём отзываетесь.

— Я беспокоюсь.

— Это хорошо замаскировано.

Офелия закрыла книгу и впервые посмотрела на него без прежней отрешённости.

— Я провела всю ночь без сна. Просто не вижу смысла бегать по комнате и повторять его имя. Если он жив, это ему не поможет. Если умер — тем более.

После короткой паузы она добавила:

— У северных народов отношение к смерти вообще было значительно здоровее.

Валентайн отпил кофе.

— Я чувствовал, что Север ещё вернётся.

Эстер фыркнула в чашку.

Мириам решила спасать разговор и достала из бюро небольшой ключ.

Полиция уже осмотрела комнаты Лайонела и его коллекцию. Само слово «коллекция» оказалось почти эвфемизмом: Розен годами покупал редкие минералы, лекарственные препараты, настойки, высушенные растения и яды, которые по отдельности ещё можно было счесть научным интересом, а вместе они производили впечатление очень обстоятельно подготовленного преступления.

Каталог тоже существовал — в меру возможностей человека, считавшего порядок разновидностью домашней тирании.

Аконит в каталоге значился: небольшой флакон настойки, приобретённый около года назад. Теперь на его месте между соседними пузырьками оставался пустой промежуток.

Валентайн поставил чашку на блюдце.

— И Летиция знала о коллекции?

— Наверняка знала, что она существует. Могла видеть и шкаф. Лайонел не устраивал экскурсий, но и тайны из своих увлечений не делал. Ключ держал в столе.

— В запертом ящике?

Эстер посмотрела на него почти с жалостью.

— Вы по-прежнему приписываете нашему племяннику значительно больше здравого смысла, чем мы.

Ответ был понятен.

Картина складывалась слишком аккуратно. Летиция бывала в доме, яд исчез из коллекции Розена и вскоре оказался на вилке Агаты. Сам Розен пропал как раз тогда, когда полиция начала интересоваться происхождением аконита.

Для человека, которому, возможно, нечего было скрывать, он устроил вокруг себя удивительно убедительные декорации.

— Кто видел его последним?

Мириам ещё не успела ответить, когда Офелия произнесла:

— Я.

Книга наконец легла на диван.

Лайонел пришёл к ней вечером, около семи, пробыл примерно час, съел большую часть приготовленного для неё ужина, выпил почти всё вино и сообщил, что в новом стихотворении слишком много снега.

— Там две строфы со снегом, — с заметной обидой уточнила Офелия. — Из девятнадцати.

— Возможно, он предупреждал развитие болезни.